VII. Пленники

Говорят, когда они собираются вместе, то становятся умнее. Более хитрыми и более жестокими. Когда они собираются вместе, то становятся чем-то большим. Мы не помним, когда просыпаемся к жизни, когда выгрызаем себе путь из темной утробы ночи; все слишком смутное, но все вокруг дышит и живет, двигается и растет, завоевывает больше места. Граням не нравится, когда в них появляется нечто цельное, отдельное, самостоятельное, поэтому корни опутывают наши лапы, вплетаются между наших когтей, низко свисающие ветки стегают по холкам и пытаются вырвать клоки шерсти. Они зовут присоединиться к ним, улечься разверстыми ребрами в землю и чувствовать ее нутряную дрожь, как будто отравленная почва пытается породить что-то. Чтобы не осталось снова ничего, кроме блаженного сна. Но вспыхивающий голод оказывается сильнее. Мы — всего лишь воспоминание, отголосок. Когда-то мы были стаей волков, сплавленной магией воедино, уже не разделимой. Соединенные тела, сросшиеся конечности, грянувший крик — такой громкий и отчаянный, что походит больше на человеческий. Может быть, до того, как стать волками, мы тоже были кем-то, но это теперь не имеет значения. Мы все равно этого не помним, как и не вполне помним то время, когда скитались по болотам и чащам, когда охотились на чужаков, пахнущих огнем и холодным колдовством черных башен. В каждом человеке есть душа, ее можно выцарапать, если добраться до сердца. Огонь, который тлеет в клетке ребер, то, что люди называют собой. Душа — это нечто большее, чем воспоминания, чем желания и устремления, в которых они сами путаются. Самая суть, которую можно выпить, обжигая пасти, и душа вплавляется тоже, становится нами. Мы спасаем их от Граней и порчи, способной осквернить даже такую хрупкую и невесомую вещь. Мы помогаем им. Человек, которого мы находим на болоте, среди густого тумана, ранен тяжело, и от него доносится гнилостный запах, он не может двигаться, замирает, перестав бороться. Его тело уже начало обмякать, отдавая тепло земле, а в глазах, замерших от ужаса, плавает тусклое отражение серого неба. Но в груди, под сломанными ребрами, еще трепещет нечто живое, вечное. Душа. Мы окружаем его, сомкнув кольцо. Влажная мшистая земля, дыхание пастей разносится паром. Мы ложимся вокруг, прижавшись боками, ощущая под шерстью угасающий жар, уходящую жизнь. Невидимые нити, что связывают куда прочнее сухожилий и сросшихся позвонков, натягиваются. Трое из нас впиваются клыками в плоть, в плечи и в шею, удерживая тело в неподвижности. Он хрипит, дергается, но сил кричать не остается. Другие медленно, с треском плоти и хрустом костей разрывают рану шире, разводят почерневшие края, чтобы добраться до бьющегося сердца, до того, что лежит под ним, надежно спрятанное. Раненый вздрагивает, когда зубы вонзаются в самую его суть. Глаза, уже закатившиеся, снова обретают свет, последняя вспышка ярче всего. Запах утра в горах, пронзительный и холодный, блеющие овцы, крепкий табак деда, сидящего у печи и рассказывающего сказки про Грани. Жар любви в летнюю ночь. Первые шаги в проклятую землю, обжигающий страх. Холод рукояти, когда сабля входит в тело врага, и то, как клинок дребезжит по костям. Все это — цветастое, стремительное, горячее — загорается в памяти. Мы вытягиваем, выгрызаем душу, алчно лакаем вместе с кровью, укрывая ее от внимания Граней. Мы не думаем, что попадемся в последнюю ловушку этого человека, духолова. В нашу собственную ловушку.

***

Скопа в испуге отступает, когда кровь из раны бьет на ее руки. Боль неожиданно отрезвляет, будто окунает в прорубь: только холод и пустота подо льдом. Падая набок, я задыхаюсь, разеваю рот, который выворачивается пастью. На мгновение они, замершие от ужаса, видят сросшиеся волчьи головы на худых человеческих плечах, будто пришитые маски, тяжелые, с надрывом дышащие, истекающие пеной и кровью. Я вижу это — нас — в отражении засасывающих черных зрачков. Вижу одновременно несколькими глазами, и этого слишком много. Как и густой темной крови, расплескавшейся вокруг. Я не знаю, кто этот я, но мне больно. Мучительно больно. Когда меня выворачивает обратно в человека, кое-как собранного по кускам, гремит выстрел. Я изумленно подбираю ногу, смотрю на небольшую отметину в земле. Хотел припугнуть? Не попал? Князь не станет ошибаться второй раз, и мне стоит бежать; я дергаюсь, но веревка удерживает на месте. Шею печет там, где сходится плоть после пореза. Веревка жжет запястья колдовством Таволги, когда я, невзирая на боль, развожу руки за спиной. Как можно скорее — прочь. Они убьют меня за то, что мы есть. Веревка кусает в запястье, как змея. Я в отчаянии рычу. — У вас пленница сбежала, — зачем-то говорю я. Я не думаю, что брошенное замечание вразумит их, но мысль эта оказывается до смешного обидной: пока меня собирались убивать, Флавия улучила возможность и бросилась бежать. Как она изначально и задумывала. Скопа останавливается, она медлит, не зная, можно ли мне доверять. В конце концов кивает Райко, чтобы тот не стрелял. — Да что вы слушаете эту тварь! — ревет Лис. Он заносит оружие, но Князь повисает у него на плече, удерживая, и они со стариком вместе катятся по земле, размахивая руками. — Дурак! Очарованный дурак! Мы все сдохнем из-за вас! — рычит он, когда Князь придушивает его, уткнув лицом вниз. Топор падает в высокую траву. — Меня нельзя очаровать. Не дергайся, — сипит Князь, будто у него на шее тоже удавка. Скопа отворачивается с сомнением, как будто опасается, что это ловкое отвлечение внимания и что я брошусь ей в спину. Но она лишь рассматривает то же, что мне было прекрасно видно с моей стороны: оборванную веревку, которая висит на нижней ветке. Пустоту вместо Флавии. Лошадей, которые фыркают, соприкасаясь мягкими носами. — Ты должен был стеречь ее! — Скопа обращается к Таволге, и ее злость неподдельно обжигающая и пронзительная. Она ненавидит, когда все идет не по ее замыслу, а прямо сейчас мир вокруг рушится. Я его разрушил. — Я стерег этого! — защищается Таволга. — Связанного, окруженного вооруженными людьми? — Наше оружие не причинит ему вреда, вы все сами видели! А я чародей, я… я могу что-то сделать! Что-то сделать. Убить меня. Я вдруг понимаю, что у Таволги может получиться, потому что его сила гнет меня к земле и не дает освободить руки, как ни напрягай запястья; отчего-то растет уверенность, что обычные веревки давно бы поддались. Недооценивал его. Только если он сумеет магию направить, что сомнительно… но испытывать удачу что-то не хочется. Никто не знает, как давно Флавия сбежала, они были слишком поглощены новым пленником, и это значит, время в запасе у нее точно есть. Она ушла без лошади, но вокруг глухая ночь, у нас… у них кончились припасы, что замедлит отряд, а беглянка легко сможет затеряться среди болот. Отчаяние накрывает Скопу, пробивает сердце насквозь, и я наблюдаю, с каким растерянным лицом она обходит ближайшие кусты, хотя и знает, что пленницы там нет. Скопе нужно чем-то заняться, измерить поляну шагами. — Она споткнулась, когда мы привязывали это, — припоминает Лис. — Могла схватить камень и перепилить веревки. — Ты сможешь ее выследить? Не сразу догадываюсь, что Скопа обращается ко мне. Голос резкий, чужой. На ее сабле потеки густой, нечеловеческой крови — она не может убить, но вполне способна пытать, пока я не сдамся и не сделаю все, что она прикажет — эти темные, тяжелые мысли обрушиваются без всякой жалости. Ей не доставит это удовольствия, но она сделает это. Так же, как она выполняла приказы. Теперь ей руководит не командование, а неотвратимость времени. — Если возьму след. Но Грани могут помешать, и… здесь многое непредсказуемо. Я попытаюсь, — торопливо добавляю, когда Скопа с мрачной обреченностью рассматривает меня, кривую усмешку, взволнованную и испуганную. Как будто она думает о том, что может снова ударить, о том, как легко это сделать, пока мы смотрим на нее снизу вверх человеческими глазами. Я почти что слышу, как сталь рассекает воздух, и удивляюсь, когда удара не следует. — Ты собираешься эту тварь освободить? — вмешивается Лис, когда Скопа кругом меня обходит, чтобы отвязать веревку от дерева, к которому я примотан. — Не хочешь обсудить это с отрядом, атаманша? — Что здесь непонятного? — отрезает она. — Он сможет найти Аргентари — или умрет, пытаясь. Нам нужно доставить девчонку в Университет любой ценой… Я приказывала сторожить ее, но вы ее упустили, — припечатывает Скопа. — Но, чем выяснять, кто именно виноват в ее побеге, лучше сосредоточимся на поисках. Таволга что-то бормочет. — Нам нужно! Ну да, конечно! Ты так и не сказала нам, что происходит, что девка натворила и зачем понадобилась ученым! А сейчас собираешься довериться твари, которая заведет нас в болота и сожрет! Я никуда с этим не пойду! — говорит последнее слово Лис, оглядывается: — Неужели вы согласны? Это же безумие! Остальные колеблются, но Райко смотрит только на Скопу, молчаливо ожидая ее следующего приказа, а Льдинка старается не глядеть на меня вовсе. Единственный раз, когда мы пересекаемся взглядами, я вижу, что кошачьи глаза полны слез, и она снова опускает голову, чтобы ее не приняли за плачущего ребенка. Она скорбит по мне, вдруг осознаю я, она думает, что Юрая больше нет, что его и не было никогда, но… — Если он попытается нам навредить, я отрублю ему голову, а если отрастет новая, то снесу и ее! — решительно обещает Скопа. — Как ты собрался искать Флавию в темноте, не имея понятия, куда она, перепуганная, решит побежать? В каком направлении? Она осталась без карт, станет метаться, как загнанный зверь… И нам нужен свой зверь, который хорошо знает Грани, — напоминает она, грубо встряхивая меня за воротник. Рубаха впивается в горло, душит. Я упрямо выпрямляюсь, просто чтобы не доставлять им удовольствия. — Мне похер на твои договоры с учеными, больше я ему не доверюсь! Упрямство Лиса невозможно победить. Он все еще хочет крови, мечтает проломить мне голову и посмотреть, что из этого выйдет; Лис не будет настолько милосерден, как Скопа, которая быстро обезглавит. Ему любопытно, что у меня внутри. От этой мысли пробирает дрожью. — Он не вредил нам, — раздается негромкий голос Льдинки. Во время ссоры и драки эльфка остается в стороне, но и ее подкашивает побег Флавии, это гнетущее ощущение того, что все было бесполезно. — У него же было много возможностей нас убить и съесть, правда? Это он выбирал дороги. — Что вы за наивные долбоебы? Впервые оказались за Гранями?! А волколаки, которые едва нас не сожрали? Это же хуйня — все, что он говорил о том, будто путь свободен, а потом завел нас прямо навстречу стае! — торжествует Лис. — Ренар, — обрывает Скопа. — Довольно, мы уже обсуждали это. Он пытался меня предупредить, а я не послушала, и это полностью моя вина. Как и твоя, и моя рана. — И об иеле он нас предупредил, это Юрай… он был в дозоре в ту ночь! — поддерживает Льдинка, в отчаянии глядит на Райко; он заслонил ее, но за меня не заступается. — Если бы не он и не Князь, меня бы здесь не было! Я не думал, что меня настолько тронут эти слова. Со Скопой все ясно, я не удивлен: она вынуждена цепляться за любую возможность отыскать Флавию, расплатиться с алхимиками, чтобы ее проклятие попытались излечить. Даже за нашу помощь. Возможно, именно пребывание за Гранями заставляет отраву прорасти сильнее, но она вынуждена здесь оставаться. Это горько — терять надежду, когда почти выполнила заказ. Но Льдинка… ничего нас не связывает. Кроме того, что Скопа приучила нас защищать друг друга, хотя мы были случайными попутчиками. Не случайными. Мы выслеживали их. Мы услышали об их приближении издалека и долго наблюдали, прикрытые густыми влажными ветвями. Пять человек, разбившие лагерь. Запах огня отпугивает нас, разгорается уродливыми язвами. Но есть что-то между ними, что нужно нам, жизненно необходимо… — Мы можем бросить его здесь, — сомневается Таволга. Ему по какой-то неведомой причине не нравится предложение Лиса меня прикончить. — Просто развернуться и уйти, нас будет пятеро, как в грамоте написано! — Мы не уйдем без груза! — говорит Скопа. — Я не намерена повторять снова. Вы вольны выбирать свою дорогу. — Без еды и воды? Без грамоты? — хохочет, как больной ворон, старик. — Охеренный выбор, госпожа! Или сдохнуть на болоте, или потакать твоему безумию — и тоже в конце концов сдохнуть! — Никто не сдохнет, — уверяет Скопа. — Поклянись, что не станешь нападать, — она прикладывает саблю к моей шее, давит на рукоять, вжимает клинок в горло. — Его клятвы — просто тина, болотная вода. Твари Граней коварны! — Знаю, в это сложно поверить, но я правда не хотел зла. Мой хриплый голос захватывает их внимание. Они молчат, ждут объяснений, но их у меня нет — только слепящий страх. Ужас перед неизведанным, что источают они. Предчувствие, что Скопа может снова нанести удар, который заставит меня подчиняться. Теперь я пленник, и мне становится стыдно перед Флавией, что я не обращал внимания на ее страдания, закрывался от боли в запястьях. Мелкая, саднящая боль, которая не может ни убить, ни причинить серьезного вреда, но она со мной надолго. — Так чего же ты хотел? — серьезно спрашивает Князь. Оба его глаза кажутся одинаково темными и пустыми. — Если не поохотиться на нас, то что? Перейти через Грани? Добраться до Семиградья? — Ему кажется, что он наконец-то нащупал истину среди переплетения болотных зарослей. — Ты же должен был знать, что граница тебя не пропустит! — Беда в том, что я верил, будто я человек. Это признание вызывает только сдавленные смешки у отряда. Может быть, они и сами не знают, что это значит. Скопа, которой нельзя терять ни минуты, подталкивает в спину, чтобы я шагал к дереву, от которого сбежала Флавия. — Отдай грамоту, и мы уйдем, скажем, что остальных потеряли за Гранями, — настаивает Лис, преграждая дорогу. — Меньше — не больше. Вы потом выберетесь, если захотите, — он косится на Князя, не сомневаясь, что он последует за атаманшей. — В чудесное спасение проще поверить, чем в то, что писарь ошибся. — Этого не будет, — говорит Скопа. — Ты хотел, чтобы я спросила у отряда? Тогда решение за вами, — устало предлагает она. — Кто за то, чтобы идти за девчонкой? Я, конечно, за. Князь медленно поднимает руку. Таволга тоже — пожимает плечами, извиняясь перед Лисом: — Послушайте, ну мы же правда получили возможность описать Золотую столицу! Никто никогда до нее не добирался, а Флавия бежит туда, и она знает, что делает! И… никто прежде не встречал разумные порождения Граней. — Брошенный украдкой, быстрый, несколько смущенный взгляд заставляет меня вздохнуть. — Это настоящий прорыв!.. — Ты, сукин сын, просто сошел с ума, — указывает на него Лис. — Ради степени сунешь башку к этому в пасть? Да вы все там… фанатики в своем Университете. Ну, а ты, мелочь? — он немного смягчается, когда оглядывается на Льдинку. — Ты же говорила, что у нас почти кончились зелья? — Да, но… Я тоже не хочу с ними… с ним идти, это правда опасно, — признается она. — Но Флавия может погибнуть! Она одна! Я… я согласна с большинством, — заключает Льдинка, скрестив тонкие руки на груди. — Итак, ты один против, — терпеливо произносит Скопа. — Ты же знаешь, Лис, никого я в своем отряде не держу. Уверена, что ты сумеешь найти себе пропитание. А Грань тут неподалеку, сможешь договориться с каким-нибудь отрядом. Они часто возвращаются с потерями. Или найти свой путь, — упоминает она. Намекает, что можно просто пробраться через Грань, если ты обычный человек. Я бы этого сделать не смог. Мы не смогли бы. Может, та часть нас, что остается от Юрая-духолова, и пробралась бы на ту сторону, но лишиться рассудка и остаться просто зверьми вдруг кажется еще более пугающим, таким жутким — до провала сердца в груди; я не уверен, что у меня есть настоящее сердце, не знаю, что у меня внутри. Под моим сердцем уж точно не бьется искра души. Меня пошатывает, но Скопа крепко держит. — Хер с вами, — с досадой говорит Лис. — Мы не чужие, Скопа. И я не позволю тебе себя сгубить. Хоть одно неверное движение — и я придумаю, как эту тварь убить! — Уговор, — кивает она. Меня подводят к дереву с большой осторожностью, как будто я хрупкий сосуд, внутри которого плещется неугасимый огонь, который сожрет их, стоит чуть перелить пламя через край. Из-за вплетенного в веревку заклинания Таволги я не могу даже обернуться полностью, но не хочу сознаваться в слабости. Страх — такая же привязь. — Она слишком далеко, — говорю я, вспоминая наш прошлый со студентом разговор. — Пока вы разбирались, убежала, знала, что надо быстрее оказаться как можно дальше. Но… здесь отпечатались ее чувства. Радужно переливающаяся радость, безобразно растекшееся пятно. Омраченное только каплями боли: она поранилась, когда пилила острым камнем веревки. Флавия торопилась, и я не могу ее винить: увидев нас, она наверняка только больше захотела сбежать. — Столица, — тихо говорит Льдинка. — Она направляется туда? — Она ушла вглубь, это я могу определенно сказать, — киваю задумчиво, медлю. — Она боится уходить в Семиградье даже сильнее, чем вас. — Догадывается, что алхимики ее преследуют? — прикидывает Скопа. — Что ж, хорошо! Мы однажды догнали ее, сейчас это сделать будет проще. В этот раз ее попытка подбодрить отряд кажется почти отчаянной. Последняя возможность. Но Князь кивает, тут же отходя отвязать лошадей. Краем глаза он следит за Лисом, который погружается в мрачное молчание, и я ощущаю исходящие от него волны гнева — кто-то бросил в воду не камень, а валун. Таволга с Льдинкой не спорят и не злятся, но легкость, с которой они принимают решение атаманши, тоже настораживает. В одном Лис прав: Таволга может далеко зайти, пытаясь исполнить свою мечту, а Льдинка… похоже, несмотря на все лишения, еще не потеряла доброе сердце. Печально будет, если кто-то его разобьет. — Я не собираюсь убегать, — говорю я, отмечая, что хватка Скопы на плече только усиливается, когда мы наедине. Конец веревки она обмотала вокруг запястья, завязала, так что, если я дернусь, то поволоку ее за собой. Другую же ладонь она держит на моем плече. — Не смогу, если честно, — сознаюсь, — около Граней мы слабеем. — Тебе не стоит рассказывать про свои слабые места, если ты и правда собираешься нас сожрать, — предполагает Скопа. — Я уже не знаю, что нам… мне стоит делать. Я не тот Юрай, которого ты знала, — предупреждаю я. — Но я не лгал тебе — никогда. Я поверил, что мы заключили договор, значит, так тому и быть: я помогу тебе добыть то, что ты хочешь. — Что ж, вы с тем Юраем чертовски похожи, — говорит Скопа с заметной горечью, и я захлебываюсь ей.

***

Мы с Князем снова едем рядом, но в этот раз он меня стережет. Руки мои по-прежнему связаны, поэтому даже держаться получается только за луку седла, неловко подогнув пальцы. Князь следит, чтобы лошадь не понесла, потому что она волнуется от какого-то предчувствия. Может быть, чует зверя. — Так ты… умеешь превращаться в разных людей? — спрашивает Райко. — Можешь в меня превратиться? Много любопытства и мало страха. Князь был прав: чтобы не бояться, надо стать самым страшным, что есть за Гранями. Вот почему меня никогда по-настоящему не пугали болота, когда я шел с ними. — Нет, для этого придется тебя вначале съесть, — усмехаюсь я. Всматриваюсь глубже, чем раньше себе позволял, принюхиваюсь. Душа Скопы пахнет талым снегом, холодом и порохом, железом крови, но у Князя… — Дело в поглощении не только плоти, но и души. А у тебя ведь нет души, Князь. Его лицо не меняется. Это вовсе для него не новость. — Всегда думал, правда ли это, — признается Князь; голос его обманчиво беззаботный. — Говорят, когда-то моя семья продала души одному из темных богов, чтобы обрести власть над этими землями. Простая сделка. Поэтому я не слышу Грани? Ни дивьих, ни того шепота, о котором вы со Скопой говорили? Она мне рассказала. — Думаю, да, и поэтому они тебе не угрожают, — соглашаюсь я. — Можешь считать, тебе повезло. — Тогда как ты сумел и меня обмануть? — Я… — Хочется огрызнуться, что я и сам не знаю, что я делаю, что мы, как и прежде, хотели быть с ними, быть ими. — Эта сила не касается души. Алхимики верят, что чувства такие же порождения нашего тела. Результаты… процессов, которые в нем протекают, — пытаюсь объяснить я; чужие слова, которые принадлежат нам, не Юраю, а кому-то другому, и в висках ломит — человек не может вместить в себя столь многое. — Я могу внушить тебе чувство, будто мы сто лет знакомы, словно играли вместе с раннего детства. Тепло, приязнь, дружба. Даже любовь, — сознаюсь, косо поглядев на Скопу, как будто уже украл, уже внушил — и поэтому она меня не прикончила. — Сложный узор синаптических связей, кажется, так. Твоя лимбическая система примет внушенное за сигналы собственного тела, придумает им оправдание — и воспоминания. — Боги, — искренне смеется Князь. — Боюсь спросить, кого ты успел сожрать, но уже чувствую этот налет претенциозности из Университета. Он старается скрыть страх за усмешкой, но я все равно понимаю. Потому что если чувство — всего лишь иллюзия, внушенная реакция… то где тогда я? Где он? Что остается, когда воздействие заканчивается? Князь свободен, он может в любое время развернуться к черным башням, ему даже не нужна грамота, достаточно фамильного перстня. Грудь стискивает внезапной завистью, острым приступом. Князь свободен, я больше не притворяюсь, и он может выстрелить мне в голову, потому что этого от него втайне хочет весь отряд: им нужно чудовище, чтобы убить — хотя бы попытаться — нечто еще более страшное. Что носит маску человека, надевает его тело, как украденную одежду. Я не крал одежду, а если бы попытался, то за Гранями не найдешь целой и впору; значит, одежда — это тоже мы. От этой мысли мутит. Если бы Скопа настояла и нас каким-то чудом пропустили через заставу, я не смог бы пройти. Знаю, что не преодолел бы границу, завяз. Скопа сказала, что поняла, задумавшись, что пограничник может быть прав в своих подозрениях. Обнаружь они меня тогда, попытались бы убить на месте. «Что ты такое?» — хотела узнать Скопа. Пыталась изучить Грани, которые взывали к ней? Или просто пожалела странное создание, которое ходило вместе с ее отрядом, решила не убивать сразу, а сначала спросить? В Князе нет жалости, ни капли ее. Он выстрелит, если Скопа прикажет, но пока что он без сомнений едет рядом со мной, как раньше. Его конь волнуется, прядает ушами. Мой ступает мягко, только потому что уже убаюкан силой духолова. Я рассказываю про человека, который умирал на болоте. — Значит, ты это не придумал? Юрая, горы и его увлечение Гранями? — Увлечение? — Думаю, только человек увлеченный… или безумный, тут уж как посмотреть, отправлялся бы в эту землю снова и снова. А он хорошо знал эти места. — Жаль, в конце ему это не помогло, — и правда горестно произношу я и замираю, изумляясь. Грани не знают переживаний, смерть и жизнь есть одно, когда отдаешь все без остатка, ты мертв как бы заранее, потому что люди после смерти становятся частью целого — памяти их народа, а здесь все связаны и до перехода за грань, через Грани. — Я забрал его память и заплутал в ней, заставив поверить в его реальность не только вас, но и себя. Видел чужие воспоминания его глазами и думал, что они мои. Самый лучший обман — в который верят все. И все же… когда я нашел его, он был уже почти что мертв. Никто не смог бы его спасти, даже целитель, — я киваю вперед, на Льдинку. — Его убили не Грани, а его же отряд. Люди, такие же, как и он. — О да, мы хорошо научились расправляться с себе подобными, — соглашается Князь. — Но боимся отчего-то больше чудовищ с песьими головами. — С волчьими. — Как скажешь, — ухмыляется он. Когда мы останавливаемся на рассвете, Скопа берется за длинную веревку. Спешиться мне никто не помогает, но все же удается соскользнуть вниз по боку лошади, не упав на потеху зрителям. Мне тут же думается, что мы не могли упасть, хотя мы и не кошки, которые всегда приземляются на лапы. Но Лис, наблюдавший за этим ловким движением, быстро отворачивается и что-то бормочет себе под нос — нечто, напоминающее молитву к светлым богам. Точно указать, под каким кустом спряталась Флавия, я не могу, но угадываю примерное направление. Никому это не по душе, но на большее мы не способны. Если бы дали свободу, позволили обернуться, пойти по следу… Наши лапы быстрее копыт неповоротливых лошадей, которые вязнут в болоте. Они и сами не догадываются, насколько медленны и смешны для хищника. Однако никто не собирается меня отпускать; одни боятся, что на них нападут, а Скопа опасается, что я не вернусь, затерявшись, как и девчонка, и почему-то никого из них мне не хочется разочаровывать. Мы движемся медленно, когда я пытаюсь определить, куда побежала Флавия. Все показывает, что она не останавливается, но путь ее петляет, кажется беспорядочным. Она забирается все дальше в попытке оторваться. Никто об этом не говорит при атаманше, но Флавии это удается: мы не можем поскакать галопом, чтобы нагнать ее, потому что иначе я упущу этот зыбкий след, не успею понять, вдруг она неожиданно свернула совсем в другую сторону. Да и девушка куда легче вооруженных всадников на навьюченных лошадях, поэтому нам нередко приходится выбирать другие тропы, чтобы не рисковать провалиться в болото. — Лис попытается меня прикончить, — говорю я, когда Скопа ведет меня вдоль дороги. — Теперь в тебе проявляется еще и дар предсказателя? Как полезно, оказывается, иметь свое чудовище из-за Грани. — Ты и сама это понимаешь — все понимают. Только, мне думается, тебе не нужно, чтобы отряд резал друг друга. Отстраненное лицо Скопы напоминает, что мы — не часть отряда, а пленник; может быть, не были его частью, даже когда эта примеренная роль сводилась к тому, чтобы притвориться проводником. Я не притворялся. Но Скопа сдержанно кивает, подтверждая, что драка не входит в ее замыслы. — Я попросила остальных за ним приглядеть, — признается Скопа. — Ты говорил, что мы не способны тебя убить. Соврал? Или боишься, что он придумает, как это сделать? — Если я верил, что живой, могу поверить, что меня убили. И тогда… останется только Стая. Ни Юрая, ни… кого бы то ни было. Я только знаю, что по ту сторону чернота и жажда крови, свивающийся хаос, который отрицает Грани, а те огрызаются на него. То, что правит этим местом, видит в нас угрозу. А теперь у меня нет даже отряда. — Нам дальше, но… я там чую что-то. Оно не живое, — заключаю я, никак не могу определиться. — Угроза? — быстро спрашивает Скопа. — Нет. И это не Флавия, прежде чем ты спросишь. Мы направляемся к большому дереву, которое вырисовывается среди невысоких, приземистых деревьев. Лошади волнуются, и тогда до меня тоже доносится сладковатый запах гниющей плоти — я наверняка ощущаю его чуть раньше, чем мои спутники. Скопа, краем глаза следившая за мной, медленно поднимает руку. Бояться нечего: они все слишком давно мертвы, чтобы угрожать нам. Дерево висельников извилистое, но очень крепкое. Особенно большие ветки кажутся узлами, будто бы вспухшими от тяжести. Они медленно покачиваются на ветру, и мне удается заглянуть в серое лицо одному из мертвецов, убеждаясь, что вместо глаз зияют дыры. За Гранями нет птиц, которые могли бы их выклевать, поэтому я уверен, что это сделали люди. Сначала они лишаются глаз, потом лицо худеет, щеки вваливаются внутрь, но здесь порядок нарушен уже изначально. Дерево похоже на черную, скрюченную руку, выросшую из самой плоти земли, чтобы вцепиться в тела. Кое-где они вросли в дерево. Толстые, истлевшие веревки, неестественно вытянутые шеи — при взгляде на них хочется коснуться горла, но это лишь разыгравшееся воображение: в сухих телах не осталось ни душ, ни мыслей, только пустота. Участь других гораздо хуже: их обнимают ветви — их руки и ноги, застывшие в судороге, оплетают сучья. Воздух здесь гуще, слаще. Он обволакивает лицо влажной пеленой, липнет к губам. — Это еще что за украшения? — присвистывает Князь, задрав голову, как любопытный мальчишка на ярмарке. — Дальше — земли Балауров, мы у их границы, — негромко произносит Лис. Я усмехаюсь: забавно, границы за Гранями. Люди притворяются, что здесь можно выжить, не замечая, как меняются. Как понемногу становятся частью этого места, так же, как их мертвецы врастают в деревья и питают их. — Змеев? — Я не могу сказать, напуган Таволга или взволнован. — Людей, которые захватили одну из эльфских деревень и которые достаточно тупы, чтобы верить, что можно жить за Гранями. Блядь, только не говорите, что хотите их навестить. Они так охраняют свои границы, чтобы никто не отважился к ним сунуться. Если девчонка решила спрятаться у них… — Чтобы ее повесить, надо сначала изловить, — осаживает Князь. — Нам пока это сделать не удалось. — Возможно, пытается отпугнуть нас, — говорит Скопа, поджав губы. — Ты знаешь кого-то из Балауров? — Их главаря, — нехотя говорит Лис. — Люди у него мрут как мухи, но этот ублюдок еще как-то держится. Дорога в Семиградье ему давно заказана, но переплыть море он не способен, вот и устроился здесь. Полуобернувшись, по его скривившемуся лицу я стараюсь угадать, о чем он думает. Лис упоминал, что знаком с еще несколькими людьми, которых охраняют Башни. И если они недостижимы для Граней, если они будут жить столько же, сколько стоит линия защиты, это дает им власть среди тех, кому не на что надеяться, кроме как на то, что они проживут лишний день. — Мне любопытно, зачем она вообще туда направилась, — прикидывает Лис. — Она заблудилась или что-то задумала? — Карты у нее нет, но она могла их заучить, — бормочет Таволга. — Я бы на ее месте заучил. — Мы можем попросить у них воды и припасы, — вмешивается Льдинка. — Сколько еще будем за ней гнаться? Мы устали, а лошади — и того сильнее! — Идея — херня. Я не собираюсь ничего брать у Балауров! — Если они поймают Аргентари и повесят, нам всем будет хуже! — напоминает Скопа. — А если придется, то мы ее освободим. Все ясно? Что ты делаешь? Она с настороженностью наблюдает за тем, как Таволга слезает с лошади и решительно движется к дереву. На мгновение мне кажется, что он собирается обобрать трупы, особенно те, которые висят на нижних ветках. Но у нас не хватает еды и нет недостатка в сапогах, так что я не понимаю смысла пачкать руки. Таволга опускается на колени в траве, запускает пальцы в длинные стебли, ищет что-то. Его взгляд, всегда такой яркий и любопытный, теперь устремлен куда-то глубже, в землю. — Закройте уши! — кричит Льдинка. Когда Таволга дергает, пронзительный вопль прорезает неподвижный рассветный воздух. Я сгибаюсь, чудом не упав, уткнувшись в гриву лошади, как будто сквозь меня кто-то продел раскаленную нить, словно я пустое игольное ушко, в которое льется вопль. Он пробирается глубже, туда, где таятся звери, где остаются только сплетенные в танце волки. Мне кажется, что я тоже кричу, но сам этого не слышу. Дикий вопль обрывается, но я все еще слышу его эхо. — Мандрагора! — говорит Таволга, мотая головой и потрясая скорченным клубнем, который еще слабо шевелится, оторванный от питательной земли. Студент сам кричит, возможно, потому что еще плохо слышит. — Совсем свежая, как… как мертвецы, — он кидает быстрый, будто бы виноватый взгляд наверх. — Если бы оказалась дозревшая, нам бы всем настал конец. Но опять же… Так пишут в книгах! Не все правда, и я отправился сюда проверить… — И ты, конечно, знал о том, что он недоспелый, до того как начал выдирать этого уродца? — спрашивает Скопа. Таволга прячет мандрагору в сумку, и я не вижу в нем раскаяния, зато хорошо знаю этот горящий взор, который вспыхивает, когда Таволге кажется, что он находит нечто интересное. — Нам не нужны разбойники, мы сами друг друга прикончим, — глухо смеется Лис. — Чтоб вас всех… Если повезет, Балауры еще не доели девчонку. Я выдерживаю его взгляд, хотя еще слышу крики, которые звучат предсмертным воем: — Сделать частью себя — это нечто большее, чем просто насыщение плотью. — А я говорил не про еду, щеночек, — усмехается Лис.