VIII. Живое и мертвое

Балауры устроили лагерь в полуразрушенной эльфской деревне. Когда отсюда бежали, многие бросали дома в спешке, поэтому там есть, чему поживиться разбойникам, если они не боятся проклятий. Старик не предвещает ничего хорошего от этой встречи, и я сразу подмечаю поднимающиеся ростки тревоги. Он смотрит в сторону, но не пытается препятствовать Скопе, которая минует дерево висельников — предупреждение от хозяев этого места, чтобы чужаки не заходили дальше. Догадывается, что не сможет атаманшу остановить? Мне и вовсе права голоса не давали. — Ты идешь со мной, — говорит Скопа. — Надеешься, что он сможет повлиять на Дракона? — догадывается Лис. — Ублюдок не первый год за Гранями, госпожа, и на уловки духолова не купится. — Он не просто духолов, — напоминает Скопа, нахмурившись. — Я предпочитаю следить за своим пленником. А еще так мы узнаем, правда ли девчонка у него, если твой Дракон вздумает нам соврать. Лис ворчит, и я понимаю его колебания: даже если мы это выясним, небольшой отряд не сумеет захватить деревню и отбить Флавию. Может, среди Балауров собираются не лучшие бойцы, но терять им нечего. И Лис считает, они верят в своего вожака, считая его кем-то вроде божества, хотя все знают, что светлые боги не откликаются людям, а внимание темных лучше не привлекать. Князя, Таволгу и Льдинку мы оставляем в укромном месте, скрытых густыми зарослями орешника. Райко на прощание взмахивает рукой, избегает встречаться со мной взглядом, только улыбается Скопе и советует не попасть в неприятности, как будто за Гранями они не на каждом зыбком шагу. Она дергает уголками губ: «Я знаю, как вести переговоры». Колебание заметно всем, не только мне. Спешиваемся, чтобы не рисковать лошадьми и поклажей. Для встречи с Балаурами длинную веревку Скопа отвязывает, вместо того стягивая мои руки за спиной. Это не больно, но плечи затекают. Если вздумаю бежать, то они с Лисом успеют догнать и повалить — она кажется уверенной в этом, как будто догадывается, что я подслушиваю ее мысли, то есть пытаюсь предугадать следующий шаг. Пальцы сами собой вцепляются в заклятые веревки. И снова они не поддаются. Лис должен был пойти, но отпускать меня одного с ним значило подписать смертный приговор. Поэтому-то Скопа решила сама проследить. Но стоит ли защита меня того, что она подставляется под удар Балауров? Мне не следует о ней переживать, напоминаю я себе, она умеет сражаться. Да только и Юрай умел, хотя я почти это позабыл, но в схватке с собственным отрядом ему это не помогло. В ошметках его памяти, как и в призрачных воспоминаниях других, я не могу ничего нашарить про Дракона, и потому нехорошее предчувствие колется в груди и поднимает шерсть у нас на загривке. — За нами уже какое-то время наблюдают, — говорю я, когда мы минуем овраг, засыпанный разноцветной листвой, как перьями большой пестрой птицы. Мне хочется повернуть голову и дернуть ухом в направлении шелеста. — Их по крайней мере пятеро… — Справа двигались ветки, — соглашается Лис. Его голос напряженный, но не напуганный: он ждал, что за нами придут. Когда несколько смутных теней появляются между деревьями, Скопа сразу обнажает саблю, предупреждая их не приближаться. Запах крови и застарелого пота бьет в нос, сбивает с толку. Слишком оглушительными оказываются вспышки их чувств: злорадное торжество, охотничий азарт, столь хорошо нам знакомый. Лица маячат впереди, неразличимые, но я слышу, как бьются их сердца, и внезапный голод сводит горло, и из него вырывается едва заметное рычание. Лис полуоборачивается, и тогда они сбегают по склону. — Мы пришли говорить с Драконом! — кричит Скопа. — Отведите нас к атаману, я не хочу драки! Девчонка — наша добыча! Но ее попытки что-то объяснить тонут, теряются за их боевым кличем. Я уворачиваюсь от тычка ножом, но со связанными руками могу только увиливать. Вижу как воочию кинжал Князя с резной рукояткой — с какой легкостью клинок прижался бы к горлу разбойника, удерживая его на месте, чтобы они хотя бы послушали… Я могу бежать в этой неразберихе, но мой взгляд прикован к Скопе, которая скрестила сабли с высоким мужчиной в черном плаще. Сбоку я слышу ругань Лиса. Отступаю, делаю несколько нерешительных шагов, задумываясь, что могу привести помощь… и тогда удар по затылку настигает и опрокидывает к мягкой земле, что с ворчанием принимает меня. Но этот утробный рык, похоже, никто не слышит. Свет угасает, и я думаю, что нас, похоже, окружили.

***

— Юрай! — Пахнет промокшим деревом, железом, застывшей кровью и пылью, все вокруг слишком мутное, как будто смотришь из-под воды. Болотной, густой, стылой воды. — Просыпайся! — Локоть врезается в бок, как-то неудобно: не бьет по ребрам, а будто встряхивает. — Проклятая тварь… — Тварь все слышит, — сипло огрызаюсь я. Губы болят. В висках ломит. Приоткрыв глаза, нечеловечески быстро привыкшие к полумраку, я понимаю, что мы со Скопой, оба связанные, оказываемся в какой-то темной избе. Она не пахнет человеческим жильем, теплом печи, кусачим, ярким огнем. Место мертвое, выеденное изнутри, и мы с блаженством представляем, что в этот угол можно было бы забиться, чтобы зализать раны и отдохнуть. Но совсем недавно здесь были люди, их отчаяние сажей впиталось в стены, просмолило бревна. Холодная заслонка, несколько лавок у стен — даже нет стола, за которым можно сесть, а в сенях — одежды и сапог. Стоило бы поблагодарить, что нас заперли в избе, а не бросили в ледяной погреб. Нам не нравится холод, да и Скопа вся окоченела бы: она и сейчас трясется, пытаясь сжаться крепче, чтобы согреться собственным теплом. — Я это говорила о Драконе, не о тебе, — помолчав, признается Скопа, словно бы смутившись. Мне не хочется узнавать, лжет ли она, я устало прикрываю глаза. — Его люди даже слушать нас не стали… Стоило бы сказать ей, что не все так благородны — ее задумка с самого начала была обречена на провал, потому что слишком опасно подпускать к себе каждого, кто явится на твою землю и потребует разговора. Люди Дракона похожи на зверей: хватают добычу и тащат к вожаку. Так что нам в каком-то смысле повезло: мы оказались в их убежище, но трудно сказать, когда и при каких обстоятельствах нам удастся увидеть старого атамана. — Где Лис? — Его увели, — усмехается Скопа. — Даже если он переживет эту встречу… поводов щадить нас с тобой у Дракона нет. За меня никто не заплатит выкуп, а у тебя и вовсе никого… — А как же Князь? — удивленно переспрашиваю я. — Надеюсь, ему хватит ума сюда не соваться. Но, знаешь… — Скопа вздыхает, сама себя разочаровывает. — Глупая надежда. Прости. На войне так было принято: берешь в плен благородных и срываешь хороший куш. Я размышляю как та, кто хочет вернуться в Семиградье. А для тех, кто остался за Гранями, золото уже ничего не значит. И правда: с кем им тут торговать, с дивьими людьми? Я растерянно гляжу на запертую дверь, на узкие оконца. Пузыри давно полопались, но толку с того, если в него даже голову не просунешь, волком не проскочишь?.. Не вижу ничего, чем можно было бы рассечь веревки. Знакомый жар печет запястья. — Они не стали менять ваши веревки на свои. Не смогу вырваться. — Это плохо… Конечно, зачем тратиться! — отрывисто смеется Скопа. — Может, тебе и ничего не сделают. Если тебя нельзя убить. Молчание затягивается. Глядя на проблеск света, я догадываюсь, что пробыл без чувств несколько часов, и если атаманша за это время не придумала, что нам делать, то надеяться не на что. Она старается скрыть волнение, но я ощущаю ее плечо рядом со своим. Вместе нас не связывали, но Скопа решила привалиться ко мне, в отчаянии ища тепла. — На дереве не было женщин, — негромко бормочет она. — И то, что Лис сказал про девчонку… Я вслушиваюсь в ее слова, и мне хочется и завыть, проклиная эти мысли, что склизкими червями разъедают ее рассудок, и прижаться ближе, будто обещая, что смогу хотя бы закрыть ее собой, если… Глупо: да, я продержусь немного, но потом силой нескольких человек меня схватят и оттащат. Мы теряем все слова, глубокий вздох печет в горле, раздается сердитым рычанием. Хочется прижать уши к черепу и оскалиться на невидимого врага. Но ни за что не отдавать ее им. — Я надеюсь, что смогу потребовать суда поединком, — отвлеченно рассказывает Скопа. — Если они решат поразвлечься и согласятся, у тебя будет возможность сбежать. Хотя бы возможность! Я отвлеку их, некоторое время я точно продержусь. Тогда ты сможешь вернуться к отряду и сказать им, что все кончено. И они просто развернутся, поедут к черным башням, и Флавия пропадет, заплутав на болоте, если только ее по кускам не растащили эти люди, и я… что будет с нами, убьют ли они нас напоследок? — Князь застрелит меня, — предрекаю негромко, без всякого страха, — если я брошу тебя и сбегу. — Ты прав… Тогда тебе не стоит к ним возвращаться. Райко сам догадается. — Тебе не стоило возвращаться за Грани. Ты могла бы нанять отряд, чтобы он выполнил заказ, а сама подождать в безопасности. Удивленная, она поднимает на меня потемневшие глаза: — Что ж, похоже, я просто привыкла делать все сама. Скопа медленно вздыхает, оглядывается на дверь. Я смотрю на сухие губы, на то, как она облизывает их. Медленно отвожу взгляд, заставляя себя думать… о чем-то; вот что: она давно ничего не пила, и если Балауры не собираются уморить пленников жаждой и голодом, то кто-то должен появиться. Нас двое; нас больше. Мы можем что-то сделать. — Ты можешь что-то сделать? Моргаю, поворачиваюсь к Скопе. — Я… наверное, если смогу снять веревки? — сомневаюсь я. — Мы же говорим о побеге? — Со мной, — голос ее подводит. — С тем, чтобы я не боялась. Ты же умеешь!.. Вглядываясь в бурю в ее глазах, я медленно киваю: — Могу. Это тонкая работа, как у искусной вышивальщицы. Представить, что продеваешь чувства в иглу… Но это не так просто: сначала нужно распутать непокорные, колючие узлы, распрямить, хотя и жжет пальцы. Только после этого начать гладью, мелкими стежками, осторожно, чтобы не повредить… не испортить картину грубым движением, не перечеркнуть. Я не знаю, что изобразить, но думаю, что там не должно быть ни белого, ни красного, только безбрежная синь. Мы что-то помним о воде, она плещется далеко-далеко, касаясь мокрого песка, золотого, легкого, как сон. Успокоенная этими прикосновениями, Скопа легко прислоняется ко мне снова, навалившись на плечо, вздох дрожит на сухих губах. Повернувшись, я позволяю ей устроиться удобнее, хотя и догадываюсь, что Скопа слишком напряжена, чтобы сейчас заснуть. Я могу избавить ее от вспухающей тучи страха, что давит на ребра, но не способен вынуть сталь из ее костей. — Спасибо, — задумчиво, медленно говорит она, словно прислушиваясь к себе. — Странная сила. Так легко управлять другими людьми… — Зависит от того, насколько ты готова ей поддаться. Насколько готова поверить мне, — сознаюсь я. — Жаль, я не могу приказать им, чтобы нас отпустили. Скопа усмехается, соглашаясь: это было бы слишком просто. Я все еще ощущаю ее сомнения, но спокойствие в душе помогает ей сосредоточиться. Охваченный любопытством, я заглядываю глубже: она рада, что ей есть на кого положиться, и это осторожное доверие кажется слишком приятным. После всей той лжи — пусть даже я сам в нее верил. — Когда за нами кто-то придет… не важно, накормить нас или повести на казнь… если один человек, стоит попытаться. Может, попробуешь на него повлиять, чтобы он поверил в то, что мы друзья? И тогда он снимет веревки. — Нужно время, — говорю я, сомневаясь. — Но если выбор между смертью медленной и быстрой… — Да, тогда мы их точно разозлим, — соглашается Скопа, но убаюканная тревога подавляет опасения. — Мы должны попытаться. Согласно киваю. Может, потому что выбора у меня нет, кроме как сдаться, а мы не умеем просто лечь и умереть, иначе давно стали бы частью Граней. Может, потому что у меня не получается ослушаться ее, теперь, когда я знаю, насколько Скопа во мне нуждается. Скопа дрожит от холода, и я думаю о том, чтобы обнять ее, обернуться вокруг, согревая. Мы храним хрупкое молчание; знаю, жаловаться она не станет. Мне вдруг кажется, что я мог бы стереть не только ужас, но и холод, но делать это опасно — вдруг Скопа замерзнет совсем, не заметив этого. Поэтому я не двигаюсь, и сила моя тоже неподвижна, и мне кажется, что она остается между нами преградой, даже когда ее плечо так близко. Я думаю, что хочу заслужить прощение, вот только какой в этом смысл, если, излечившись, Скопа вряд ли снова ступит в эти земли, а мы никогда не сможем преодолеть колдовскую Грань? Если, даже если мы выберемся отсюда вместе, вернемся к отряду, который мне не верит… Может, помощь атаманше сможет их убедить. Лес не знает понятия долга. Мы тоже не должны об этом думать. — Ты сам не боишься? — спрашивает Скопа — теперь она может позволить себе любопытство. — Если они узнают, что ты не человек, то могут обойтись еще хуже. — Не знаю. Ничего хуже смерти они со мной не сделают, а я помню, каково это — умирать на болоте в одиночестве. — Когда мы воевали, ходили слухи о тех, кто оказывается в плену у лассийцев. Будто бы их колдуны могут вывернуть человека наизнанку, а потом возвратить как было. Закон такой бы не приняли, но даже командиры говорили, что лучше застрелиться, чем попасть в руки к врагу. Мало того, что рано или поздно ты предашь родину под пытками, так еще и оберечешь себя на муки, которые ни один человек не переживет. Она говорит отрешенно, будто пересказывает байку, которую услышала в корчме. Перевал, на котором все они остались. Воющий ветер между оскалистыми вершинами скал, и крики, крики… Правда ли было бы хуже, окажись они в плену?.. — Если мы решили бежать, то тебе придется меня развязать. Мне хочется ее отвлечь. Скопа подбирается: нам стоило с самого начала это обсудить, но она молчала. Готова позволить коснуться своей души, но не разрешить мне освободить руки… — Если ты поклянешься, что не нападешь, — настороженно кивает она. — Ты меня знаешь, я не стану колебаться. Вот только у нее нет сабли, и она вовсе не уверена, что сможет победить нас голыми руками, и это справедливое опасение. Я не пытаюсь проверять ее на прочность, просто соглашаюсь: — Даже если мне захочется кого-то сожрать, то здесь найдется, кем поживиться… Эй, я шучу. — Не стоило оставлять тебя наедине с Князем, — сдается Скопа, тускло, вымученно улыбаясь. — Он научил тебя плохому. Нам приходится ждать, спина затекает, я ворочаюсь, протягивая ноги, а Скопа шипит, когда плечо под ее щекой двигается. Человеческое тело кажется на редкость неудобным и неповоротливым, и мы жалеем, что не можем обратиться. Тогда не пришлось бы бояться клинков и выстрелов, тогда мы могли бы укрыть мехом и успокоить Еленче. Тревога съедает изнутри: я чую, что вокруг нас много людей, мы и правда оказались в занятой Балаурами деревне, и я навостряю все чувства, чтобы не пропустить, как кто-то приблизится к запертой двери. Когда это все же происходит, проходит еще несколько часов. Я киваю Скопе, и она тут же отстраняется, напрягается, и я вижу, что она готова к броску. Она должна отвлечь разбойника, чтобы я смог пробраться глубже, изменить его, но глухое разочарование обрушивается на нас, когда дверь отворяется, и мы различаем двоих в свете заходящего солнца. Один старше, с ружьем, а другой совсем молодой, едва ли не младше Таволги, который несет две миски и кружку с водой. — Я-то думал, ты сдох, — замечает старший, глядя на меня исподлобья. Я замираю; мы злобно смотрим на него всеми глазами, и он точно что-то чувствует, потому что поводит плечами, словно пытается сбросить с себя взгляд. Нам незнаком его запах, но в памяти всплывает лицо — и нож, впившийся под ребра, кровь, стекающая и уходящая Граням… — Меня трудно убить, — отвлеченно, наугад произношу я. — Эти люди меня нашли и помогли… — Чтобы сделать своим духоловом, — хохочет разбойник. — Я восхищен, госпожа! Мы-то ему хорошо платили, а он нас завел прямо к лежбищу волколаков. Нашего атамана сожрали, а ему хоть бы что… Его бы наверняка позабавило то, что произошло с Юраем на болоте. — Так значит, когда от отряда ничего не осталось, ты примкнул к Балаурам? — стараясь потянуть время, спрашиваю я. — Лучше бы вернулся в Семиградье и нашел другой отряд. — Еще чего посоветуешь? — Разбойник слабо пинает по ноге, больше не для угрозы, а как обещание и напоминание: мы со Скопой в их руках. — Здешний атаман — колдун каких поискать, и ему никакой закон нипочем! Его нельзя убить! — Хочешь поспорить? Сапог врезается под ребра. Второй, совсем мелкий, испуганно оглядывается и втягивает голову в плечи при звуке моего вскрика. У парнишки выражение лица человека, который не понаслышке знает, каково это — получать пинки. Он ставит на пол рядом со Скопой миски и кружку мутной воды. Не из болота же они ее зачерпнули… Я не вслушиваюсь в оскорбления, вместо того тянусь к мальчишке. Легко поддаются те, кто хочет поверить, но в таких надломленных людях слишком мало воли, чтобы сопротивляться. Стиснув зубы — будто бы от боли в боку, — мы вонзаемся глубже, вгрызаемся в спутанный клубок мыслей, в которых мешаются страх перед атаманом и преданность ему за теплый угол, где можно поспать. Слишком юный для того, чтобы противостоять Граням, он цепляется за заступничество старших, как бы ужасно они не поступали; я улавливаю высокую тень, на атамана он смотрит всегда снизу вверх, и меня затапливает жгучее чувство благодарности и раболепия… — Что ты делаешь? Ах ты, мелкий уебок! — вдруг восклицает стоявший надо мной человек. Мальчишка, который наклонился развязать руки Скопы, замирает. Туман пропадает из его взгляда, потому что гневный вопль оказывается так же страшен, как удар, и этот ужас рассекает мое убеждение, что коконом опутало его. Снизу вверх я бросаюсь на разбойника, кидаюсь ему в ноги, чтобы своим весом опрокинуть. От внезапности нападения он и правда запинается, теряет равновесие. Удается перевалится через него, и хотя руки неудобно стянуты позади, я… мы смотрим на его лицо, на растянутый в немом крике рот. Не удается превратиться полностью, как и в прошлый раз, и защитное колдовством Таволги грозным роем гудит в ушах, но мы выворачиваемся из шелухи кожи, смотрим из-под маски, с воем вырываемся. Слюна капает из пастей, щурятся глаза, и тяжелое звериное дыхание звучит громче всего в тесной темной избе. Горло рвется легко, выступает сладкая кровь, и язык шершаво смахивает ее, прежде чем набежит еще. Человек — уже просто мясо, тело, добыча — захлебывается под нами, вкус его плоти, заполняющей пасти, оглушает. С трудом мне удается обернутся, когда я слышу глухой стук. Это напоминает о Скопе, и мы встречаемся взглядами, и между нами разливается море ужаса, пачкая ту безмятежную картину, которую я бережно создавал в ее душе. Я чувствую, как у меня капает с подбородка. Вязко. Медленно. Хочется облизать губы, как она недавно делала, но я не могу, заставляю себя не двигаться, не показывать эту сводящую с ума жажду. Нам станет лучше, если мы снова припадем к горлу, истекающему кровью, но я медленно распрямляюсь. Ее руки свободны, и в ногах Скопы лежит мальчишка, которого она задушила. — Ты… ты освободилась? — хриплю я. — Он ослабил веревки. Успел. Я смогла сама… Она вдруг закашливается, сгибается, хватаясь за шею. Странный, пережатый звук вырывается из ее груди, пока я не сознаю, что это клокочущее рычание. Оказавшись рядом, подставляю ей плечо, проклиная себя, что я, что даже мы не способны разорвать проклятые веревки и поддержать ее. Скопа впивается в плечо, и я подавляю вопль глубоко внутри, чтобы не привлечь внимания и не спугнуть ее. — Еленче, — шепчу я. — Ты должна меня развязать, помнишь? Ну, давай. Нам лучше бежать. — Мы должны, — она с трудом говорит, — найти Флавию… И Лиса! — Ты даже стоять прямо не можешь! Сорвавшееся обвинение заставляет ее упрямо отодвинуться. Трясущимися руками Скопа развязывает меня, смотрит опасливо и тут же отворачивается: знаю, вид у меня неважный. Пытаясь оттереться рукавом, я едва ли делаю не хуже, размазывая густую пленку крови еще и по щеке. Ее глаза черные, бездонные, не осталось даже белков, их фарфорового блеска. — Не слушай Грани, это все морок, — встряхиваю я ее. — Можешь не верить мне, можешь бояться, но ты нужна отряду. Идем! — Вот именно, — кивает Скопа. — Да, все так, поэтому мы не можем бросить Лиса. Что этот их колдун с ним сделает? Сама я… не могу сражаться, но ты… — Она вдруг хватает меня за руку, притягивая ближе. Я задыхаюсь, и вдруг мы ощущаем что-то странное, чуждое. Черными глазами оно смотрит на нас, завлекая, и стая отступает, заскулив, грохот жадного: «Дай, дай, отдай это мне!» заставляет содрогнуться. Пальцы Скопы теплеют на моем запястье. Меня мутит — может быть, от крови? — и в глазах темнеет, и я почти заваливаюсь на нее, когда Скопа с прежней четкостью и точностью перехватывает меня, приобняв. — Прости, — шепчет она, — не стоило так хватать. Сама не знаю… — Ты что-то сделала, — прислушиваясь к волчьему ворчанию, признаюсь я. — Ты нас напугала, но… кажется, все в порядке. И глаза ее прежние: ясные, прищуренные, как и всегда, когда она что-то обдумывает. Радоваться такому избавлению или пугаться его? Я тянусь навстречу, угадывая, что боли и правда больше нет, только свивается змеей опасение, которое она прячет за показной уверенностью: — У нас мало времени, скоро этих хватятся. — Снаружи никого, — заверяю я. Решили, что двери хватит, чтобы нас удержать. Теперь, чувствуя свободу, расправляя ноющие руки, мне хочется даже рассмеяться. Запах влажной земли кажется особенно отчетливым и густым, хочется вдохнуть полной грудью. Когда Скопа ключом разбойника отпирает и приоткрывает дверь, поблизости мы никого не замечаем, и я колеблюсь: стоит ли пытаться прокрасться незаметно или прорываться с боем? Скопа неслышно шепчет: «Найди Лиса», и все решается само собой. Когда мы впиваемся в руку одного из разбойников, он кричит, и мы другими глотками отзываемся воем. С силой его дергает, протаскивает по земле, чтобы другой из нас сомкнул клыки на его горле, рывком выдрал. В закатном алом свете пляшут волки, разрывая людей на части. Позади раздается выстрел — это Скопа прицеливается из ружья, которое забрала у того, что мы загрызли. Вспышка крови — и стая отзывается довольным рокотом. Окружает Скопу, оберегая ее, и она двигается по лагерю нетронутой. По бокам от нее, между покосившихся домов, выныривающие из теней волки вцепляются в разбойников, стаскивая их ниже, к земле, где те уже перестают кричать. — Настолько хотела привлечь мое внимание, мороайка? — окликает Скопу негромкий голос. Сухой старик небрежно прислоняется к колодцу, из которого мы чуем только затхлый мертвый запах. Он высок, строен, но время не пощадило его: множество пройденных битв остались на коже глубоко врезавшимися шрамами. Сабли, ножи, раздиравшие кожу крюки — по нему можно читать историю, как по книге. Седые длинные волосы стянуты в хвост кожаным шнурком. На руке острые волчьи глаза подмечают тяжелый перстень, печатку, очень похожую на ту, что носит Райко, только на ней не утренняя звезда, а очертания свившегося змея. Еще один благородный, заблудившийся за Гранями. Держится атаман и правда гордо, с поднятой головой встречает освободившуюся пленницу и то, что следует за ней, обступает ее, защищая от недоброго взгляда и направленного оружия. Только поднятая рука Дракона останавливает разбойников от новой схватки. Раздается приглушенный вой. Кто-то умирает на земле от рваной раны, обильно поливая почву кровью. Мы облизываемся. Я думал, что атаман Балауров так же защищен башнями, как и Лис, но теперь мы чуем, что этот старик другой. Тяжелый, гнилостный запах исходит не только от колодца, но и от Дракона. Он двигается легко, невесомо, как будто плоть его не тяготит, и кожа его посеревшая, сухая, как старый пергамент. Он мертв; был мертв и вернулся обратно. Не победил смерть, а лишился ее. Подле него стоит Лис, и его испуганный взгляд пляшет с нас на Скопу, которая держится уверенно, несмотря на то, что окружена чудовищами. Мы стелемся, свиваемся, смыкаемся вокруг нее, отираемся о ноги, течет черная волчья шерсть. Рассеянно опустив руку, Скопа будто бы случайно кладет пальцы на холку. Не отдергивает запястье, опирается, и тяжесть ее прикосновения слишком ощутима. — Ты не знала, что с тобой происходит? — догадывается Дракон. — Не знала, — скупо соглашается Скопа. — Но какая тебе разница? — Пришла к моему порогу, привела с собой чудовище, — будто не слыша ее, продолжает он; голос глубокий, напевный. — Я слышал про волчьего короля, что охотится у Запретного леса. Не думал, что встретимся. — Мы не носим корон. — Их всех заставляет поколебаться голос, раздающийся из волчьих пастей, скрип, вой, скулеж, складывающийся в отрывистые слоги, едва соединяющиеся в слова. — Мы — Волчий Пастух, не больше и не меньше. Это ложь, думаю я, потому что легко стать чем-то большим, когда начинаешь принадлежать чьей-то другой стае. Дракон считает, что Скопа смогла подчинить меня, зачаровать с помощью своего проклятия? Или заключить сделку? — Мне нужна только Флавия Аргентари, и тогда мы уйдем! — обещает Скопа. — Если только ты, Ренар, не захочешь остаться вместе с Балаурами. Ты стоишь на его стороне, мне это не нравится, — пожимает плечами она, когда Лис резкой усмешкой встречает ее укор. — Предлагаешь мне выбрать между двумя чудовищами… Дракон хотя бы не скрывает, кто он такой! — Это неправда. Он не такой, как ты, — рокочем мы, — его не защищают Грани, он тоже не может их пересечь, а потому скрывается на этом погосте. Ложь. Яд в его словах. Он стригой, мертвец, который питается чужой кровью. Тебе тела на дереве висельников не показались слишком бледными? Дракон смеется, но его взгляд, прежде заинтересованный, становится опасным, и мы видим в нем разгорающиеся алые искры. Когда он подается вперед, Скопа вскидывает руку с чужим кинжалом, едва успевая принять на него удар. Дракон двигается слишком быстро для человека, да и для чудовища, но Скопа шипит: «Назад!», чтобы мы не мешались под ногами. Увернувшись от следующего выпада сабли, она стремительно нападает, жалит тонким кинжалом, но Дракон словно предугадывает ее движения. Он не читает мысли, на такое в горячке битвы даже мы не способны, но Дракон бывал в стольких боях, что уже и не сосчитать. Дыхание его остается таким же размеренным и легким, когда они со Скопой расходятся. — Хорошо держишься, госпожа, — улыбается стригой. — Чего ты добьешься, если сможешь меня прикончить? — Одним чудовищем за Гранями станет меньше! — Тебе стоило бы упасть на нож, а лучше — заколоть свою свору. Разочарованный, он резко подается вперед, и Скопа тихо стонет сквозь сомкнутые зубы, когда на плече вспухает порез. Лапы переступают, врываются в землю, но, подчиняясь ее приказу, мы не смеем помогать. Они кружат, выгадывая возможность для атаки, между ними словно время становится гуще, замедляясь. Скопа срывается первая, и обмен ударами проходит слишком стремительно, сливается в блеск молний, во вспышки падающих звезд. Она вынуждена подходить слишком близко, поэтому боится ошибиться — и это же вынуждает ее колоть яростнее. В этот раз Дракон медленно отступает, зажимая рану в боку, но ток крови у него медленный, и потеки по алому кунтушу тянутся темные, как болотная вода. С присвистом дыша, он облизывает губы, медленно кивает, словно признавая право Скопы на размен. — Довольно, — останавливает Дракон. — Я не собираюсь умереть, сражаясь с тобой, госпожа. Ты выиграла себе три вопроса: выбирай их с умом. Лис тяжело вздыхает, не оценив его решения — как в старых сказках. — Значит, я все же способна тебя убить? — с удовлетворением кивает Скопа. Она улыбается, и мне кажется, что впервые я вижу ее такой живой. — Возможно… Если повезет! Только вы окружены моими людьми; в честной драке ты, может, и победишь, но сможешь ли против всех них выстоять? И тогда ты ничего не добьешься, так и не узнаешь про девку, — заключает Дракон. Он снова прислоняется к колодцу, пусть в этот раз движения его не такие плавные. — Где Флавия? — Я помог Аргентари, дал ей лошадь и припасов. Она обещала, что вернет долг, если придется возвращаться через мои земли. — Ты!.. — задыхается Скопа, неверяще смотрит на древнего стригоя. — Но почему? С чего вдруг такая благотворительность… — Я знал ее деда. — Он сделал это с тобой, — шелестом выдыхаем мы, и Дракон устало проводит по лицу, когда все наши взгляды поворачиваются к нему. — Некоторые чудовища рукотворны. Почти все когда-то были людьми. — Я погибал так же, как и ты, — в этот раз Дракон отвечает на лишний, невысказанный вопрос Скопы, бледный рот искривлен в усмешке: ты и я, хочет сказать он, мы одинаковы. Мы чудовища, но я мертв, а ты живая. — Должен был стать частью Граней, раствориться в них. Аргентари — талантливый чародей… был или есть, я не знаю. Он отсек меня от Грани, хотя жизнь мою вернуть не сумел, и я остался князем без княжества. В Черном Городе сел другой наследник, но я был жив… снова жив. Девка верила, что сможет найти деда в эльфской столице. Что он способен исцелить не только меня, но и все это проклятое место, и там она собирается найти его записи, или лабораторию, или боги знает что еще. А теперь убирайся с моей земли, госпожа, и забери свою псину. — Я уйду со всеми своими людьми. Лису досталось куда меньше нашего, он не связан и не выглядит как пленник. Но старик отходит от Дракона, не оборачиваясь. Тот смеется, будто ожидал этого. — В столице вас ждет только смерть! — говорит он напоследок. — Жаль, я не увижу. Эй, принесите их оружие! Они не стреляют нам в спины, не настигают, когда мы выходим из лагеря. Я счел бы это дворянской честью, еще не забытой Драконом, но вспоминаю, как Князь легко нарушает собственные правила. Нам повезло — осознание это оглушающее, почти пьянящее. Я выпрямляюсь из теней, ступая рядом со Скопой, плащ взметает листву, и она поворачивает голову, когда звериное отрывистое дыхание сменяется отчетливыми человеческими шагами. Но она только медленно кивает, словно приветствуя меня. Радуясь моему возвращению. — Теперь ты знаешь, — она переводит взгляд на хмурого Лиса. — Если захочешь рассказать отряду, я не смогу тебя остановить. — Тебе придется приказать своре перегрызть мне горло, но просто так я не дамся, — с упрямством произносит он. — Ты выбрал свое чудовище, — напоминаю я, держась поближе к Скопе. Убежденность, что Лис может напасть, снова вспоминается, только теперь я могу защищаться — и закрыть ее. — Почему тогда не остался с Балаурами? — Дракон, может, и знакомое чудовище, да только мне не нравится, как он украшает границы своих владений, — подумав, признается Лис. Никогда ему не нравилось — это отвращение ворочалось в нем, когда мы стояли под деревом. — И, к тому же, мороайки, в отличие от стриг, крови не пьют. А мне бы, блядь, не хотелось стать чьим-то обедом! — Я не мороайка, — вздыхает Скопа, морщится, касаясь рассеченного плеча. — Юрай, ты же можешь ему сказать, что я не?.. — Названия придумали люди, это просто слова, — я пытаюсь увильнуть, но Скопа угрожающе подается ко мне, и я вспоминаю, что все еще ее пленник; глупо, мы можем стиснуть зубы на ее тонком горле, пока она не перестанет дергаться, но почему-то эта мысль мне не нравится. — Но… думаю, он был прав. Он повидал куда больше, чем мы. И да, одичавшие морои опасны, но крови они и правда не пьют. Скопа глухо стонет, запустив пальцы в растрепанную косу. По привычке пытается ее пригладить, выбрать из нее обломки веточек и листья, грязь, оставшуюся после схватки в лесу, но быстро оставляет это бесполезное занятие. — Дичают они из-за того, что Грани забирают из них все человеческое, — говорю я негромко, заглядывая внутрь, где бьется искра, чудом сохраненная, спрятанная от безглазого взгляда Граней. — Но Дракон, хотя и мертвец, им не принадлежит… не полностью. — Может, дело все-таки в башнях? — ворчит Лис, и Скопа непонимающе склоняет голову. Я могу раскрыть и его тайну, но едва ли это что-то изменит. — Нет, он не может их пересечь, мы это видим. Но Аргентари, похоже, смог что-то изменить — и ушел вглубь, пытаясь исправить нечто большее, — заключаю я. Скопа с надеждой смотрит на меня: — Думаешь?.. — Возможно. Дракон не стал человеком, однако… он хотя бы сумел сохранить себя. — Говорят, он всегда был редкостным уебком, — вворачивает Лис. — Горбатого и могила не исправит. Но Грани пытаются исправить, исказить все, до чего дотянутся. Я слышу гневный шепот в кронах ветвей, стон веток под тяжестью мертвецов. Дракон выжил, отвоевал у Граней покинутую деревню, ведь в ней мы не видели побегов и оплетшего все плюща, густого синего мха на стенах и осклизлой поросли на полу, у влажной земли, — всего того, что знакомо нам по другим заброшенным жилищам по ту сторону Запретного леса. А еще Дракон отнимает у Граней людей: и тех, кого принимает к себе в отряд, и тех, кого выпивает и вешает. Крадет их, правда, ненадолго. Души их все равно будут принадлежать Граням — рано или поздно. — Мы можем найти его, — вдруг вдохновленный этой идеей, говорю я. — Зачем тебе доверять Университету? Думаешь, у них правда есть лекарство? Зачем делать ставку, если есть алхимик, этот чернокнижник — и ты сама видела!.. — Ты не был по ту сторону, — осаживает Скопа. — И не тебе мне говорить, как поступить с Университетом. — Ладно, как скажешь… Я не предлагаю занимать сторону Аргентари, — оправдываюсь я. — Но если Флавия права, и там могли остаться его записи, его знания… Она кивает, обещая подумать. Когда Скопа оборачивается, чтобы проверить, что за нами не послали погоню, хотя я и знаю, что это не так, чувствую себя на редкость глупо. Я ничем не обязан ей, кроме жизни, и для человека это много, а для нас почти ничего не значит. Но я не хочу отпускать ее, мы не позволим ей отойти Граням, даже если не заберем ее себе. — Если это правда, — говорит Скопа чуть погодя, когда мы уже подходим к лагерю, — разве Аргентари не может помочь и тебе? — Мне незачем помогать, — улыбаюсь я; клыки проглядывают в этой улыбке. — Боюсь, это Юрай — болезнь, и она мне нравится. А с нами все так, как должно быть.

***

Как и условились Князь со Скопой, они не отправлялись за нами на помощь, хотя и, несомненно, поняли: что-то пошло не так. Увидев нас, Князь выходит первым и долго всматривается. Он не удивляется, увидев меня развязанным (Скопа еще по дороге признала, что другой заклятой веревки у нее с собой нет, а с обычными путами я легко справлюсь), зато Князь чертит круг и заставляет нас по очереди к нему переступить. Грань — это круг. Я легко шагаю через нее, представляя, как журчит фонтан на главной площади Белого Города. Можно ли скучать по месту, в котором никогда не бывал; бывал, но не я? Жаль, другие воспоминания о столице теряются. Льдинка наклоняется осмотреть Скопу, но я осторожно отстраняю ее. Эльфка по-ласочьи уходит из-под прикосновения, уворачиваясь и избегая смотреть на меня, когда я отвожу Скопу чуть в сторону. Она морщится от боли, убедившись, что на нас не глядят. — То, что ты сделала в плену, — напоминаю, осторожно касаясь ее запястья, там, где бьется жилка. — Попробуй снова. — О чем ты? Она хмурится, ищет подвох. Я и сам не знаю, как объяснить, но прошу прикрыть глаза. Окруженная отрядом, она соглашается, хотя наверняка вспоминает, как мы перегрызли тому человеку шею — что-то внутри нее вздрагивает под горячим языком страха. Липкого, неприятного. Я знаю этот голод у нее внутри, только ищет она не плоти, даже не крови. Пытаясь шагнуть навстречу, я заставляю себя перестать цепляться за ощущения: тонкой кожи под пальцами, тепла, дрожи, стука сердца. В этот раз предлагаю сам, волчьи спины плывут вокруг, окружая Скопу, заставляя потянуть на себя, забрать… — Смотри, — говорю, приоткрыв глаза. — Рана исцелилась. Скопа, стоявшая близко, наклонив голову, вздрагивает — как будто задремала на посту. Медленно отводит края рассеченной куртки, пробует прикоснуться, и ее лицо не искажается. Изумленная, она впивается крепче, царапает ногтями свежую, тонкую кожицу. — Как… я не колдунья, я… Ее растерянность звенит со всех сторон, оглушая. — Ты забрала у меня силу, — киваю я, и Скопа издает какой-то короткий горестный звук. — Кровь позволяет стригою не умереть, не рассыпаться прахом. Морои другие: они тоже питаются, но самой жизненной силой. — Я не хотела, — повторяет она. — Зачем ты мне позволил? — Послушай, это не важно! — Я снова ловлю ее за руку, нарочно не даю вырваться, хоть раньше бы и не позволил себе такого; мне кажется, прикосновение напоминает, что она может не только забирать. — Чувствуешь? Я не человек, я могу поделиться с тобой, и мне ничего не будет! Нам не будет! Только, прошу, не пытайся сделать так с другими, даже если будет совсем худо. Если не выпьешь до дна, — я бросаю взгляд назад, — то человек надолго сляжет. — Будет болеть, пока не умрет тихой, несчастной смертью, — на выдохе стонет Скопа. — Я знаю сказки, спасибо! Я никогда не хотела этого! Лучше бы я позволила Льдинке себя лечить! — Она сердито пытается меня оттолкнуть, путается рукой в плаще. — Нет, не лучше. Потому что однажды ты бы сорвалась, стало бы слишком тяжело и больно, и лучше это буду я, а не Райко или кто-то другой, а не… лучше, чем это будет человек, — спокойно говорю я. — Еленче. Если это может помочь… — Я не стану, — решает она. — Слышишь, Пастух? Я не буду, не предлагай мне такого, если не хочешь снова на привязь! И если так ты рассчитываешь, что будешь полезен! Что мне придется держать тебя рядом!.. Она не понимает, и я отступаю, отнимаю руку, отхожу, уношу призрачное тепло волчьей шкуры, обнявшее ее, и Скопа снова чувствует вечерний холод. Скоро начнутся осенние заморозки, отстраненно понимаю я, и она станет мерзнуть еще сильнее. Или станет мороайкой и забудет, что это такое. — Она не сказала, что случилось в плену, — говорит Князь, когда я возвращаюсь к костру, а Скопа остается позади, обнимая себя руками, о чем-то раздумывая. — Ты слышал о Драконе? — спрашиваю я. — Ну, если только байки, которые пересказывают друг другу юнцы, никогда не бывавшие в настоящем бою. Говорят, был такой военачальник, настолько яростный, что его лассийцы боялись как огня, — припоминает Князь. — Только поди пойми, кого из рода Драконов имел в виду рассказчик. Я предпочитаю думать, что всех понемногу. Они все еще правят Черным Городом, их замок сложен из черного мрамора, который добывают в горах. Но простолюдины, конечно, болтают, что почернел он от многих грехов. Княгиня Альжбета могла бы уничтожить несколько армий, если бы захотела. — Скопа смогла Дракона ранить. Об этом тоже однажды стоит рассказать. Ворча, я протягиваю руки к огню, позволяя теплу облизывать пальцы. Этого мне сильно не хватало прошлой ночью. С противоположной стороны на меня неотрывно смотрит Таволга, и мне кажется, что он шепчет заклинания, но это только треск костра. — И из-за чего вы повздорили, великий волк? — спрашивает Льдинка с опаской. — Перестань, — умоляет Князь. — Или тогда начинай и меня звать «ваша светлость». Почему ему достается все почтение? — Мы не ругались. Атаманша просто… думает, — бормочу я, потому что сказать нечто вроде: «Вырастешь — поймешь» было бы глупо, неуместно и чревато сотней отвратительных шуток от Князя. — Нам придется преследовать Флавию до самой столицы. Не думаю, что она остановится, пока не добьется своего. — Куда разумнее ей было бы найти убежище и затаиться, — отмечает Лис, тоже подойдя к костру. Биение огня притягивает весь отряд. Оглянувшись, я смотрю на свою густую тень, в которой извиваются волки, но остальные слишком заняты обсуждением, чтобы глядеть на пляску чудовищ: — Только теперь у нее есть припасы и свежая лошадь, а мы… — Мы хорошо знаем, куда она следует, — говорит Скопа. — Ага, это если предположить, что столица вообще существует, — под нос себе бормочет Князь. Скопа свирепо смотрит на него: она, вероятно, предполагала, что Райко будет тем, кто не станет с ней спорить. Но мы все слишком устали. — Она есть. Точнее… там что-то есть, — негромко замечаю я. — Нечто древнее и сильное, к чему нам не хочется приближаться. Если чернокнижник хотел укрыться от чудовищ, это подходящее место. Эти спутанные объяснения обнадеживает Скопу. — Нам все равно надо отдохнуть. Поохотиться, — размышляет Лис. — Найти какой-нибудь источник воды, что-то чистое здесь должно было остаться, мы неглубоко. — Вымыться, — мечтает Скопа, и Льдинка обменивается с ней понимающим взглядом. — А я говорил, что косу проще отстричь, — зевает Князь, явно возобновляя какой-то давний дружеский спор. — Я тебя ненавижу, — парирует Скопа. — Ты всегда выглядишь так, будто выбрался из купальни. Ну, может, если только кудри блядские твои примялись. — Завидуешь — так и скажи. Она толкает Князя в плечо, он едва не заваливается в костер, смеясь. Отодвинувшись, Таволга пытается спрятаться на случай, если они продолжат задираться. — Я могу лечь в стороне, если вам так будет спокойнее, — говорю я; Юраю не привыкать было оставаться в отдалении, и теперь я думаю, что он даже слишком доверился отряду, и ему не простили ошибку. — Нет уж, ты под моим присмотром! — противится Князь. — Ложись давай. — У тебя нож под боком. — Угадал! — улыбается он, показывая знакомый кинжал. — Если вздумаешь обернуться… — Ну, как хочешь, — напоказ зеваю я, зная, что он посмотрит на зубы. — А то мог бы, знаешь ли, ночи становятся холодные. А теплая волчья шкура рядом никогда не повредит. Но раз тебе не нравится… — я отмахиваюсь, стягиваю плащ и накрываюсь кожей, пропахшей табаком и лесом. — Следи сколько тебе захочется, только не забудь о дозоре. — Скотина. — Волчий Пастух, — поправляю я. Мне сторожить не доверят, это ясно, и я радуюсь этому. Ни за что не признался бы Скопе, что после всего — после нее — я смертельно устал.