IX. Черная вода

— Тебе нужно сидеть так близко? — Только я почувствую опасность, — напоминаю, — но если хочешь, могу обернуться. — Не думаю, что мне будет приятнее мыться, если с берега на меня станет пялиться не какой-то мужик, а стая волков! — Я имел в виду голову повернуть. Фыркаю — очень по-звериному, — прежде чем все же отвернуться, заплутать взглядом в кустах с цветами больного, багрово-лилового цвета, напоминающего о внутренностях и о слизком вкусе сырого мяса. Глаза не нужны нам, чтобы почуять приближение врага и ощутить чье-то натужное, голодное дыхание; воды реки удивительно тихи и безмятежны, даже фараонки не взмахивают тут хвостами. Возможно, то, что обычно охотится здесь, тоже чувствует наше приближение, как Дракон. Впервые я задумываюсь, что путь отряда был не таким опасным из-за нашего присутствия, отпугивающего других чудовищ. Скопа еще что-то ворчит, оставаясь на мелководье, но от Льдинки я слышу только оживленный, если не сказать торопливый плеск. Чуть обеспокоенный, я кружу рядом с ее мыслями, но выхватываю только вечную тесноту, недовольные вопли вокруг, сливающиеся в нескончаемый детский плач. Плевать ей на наши разговоры, она привыкла, когда рядом ругаются, и торопится прополоскать длинные волосы. Ухмыльнувшись с долей сочувствия, я откидываюсь на траву. Для Скопы тоже ничего необычного: армейские бани, запахи размокшего дерева и распаренных женских тел. — Почему ты пошла воевать? — Думаю, ты и сам можешь отыскать ответ, — помолчав, говорит она. Повернувшись, я вижу ее, скрытую по пояс в темной воде, спиной к берегу. Я смотрю долго, задумчиво, сам не зная, почему она так притягивает взгляд; это другое, не волчий голод. Мне нравится это ощущение, осознание, что не все здесь мертвое и гнилое, что есть красота и жизнь, белая кожа, отмеченная шрамами, человеческое тепло. Я не вижу ее лица, но мне кажется, что она улыбается. Наклонив голову, Скопа пытается распутать непокорные светлые волосы, которые из-за косы сплелись намертво. Мне вдруг вспоминается, как рукой я проводил по чьим-то волосам с крупными кольцами кудрей. Может быть, Юрая кто-то ждал дома; кто это был; где был его дом? — Мне любопытно, как ты это можешь объяснить, — говорю я. В отряде любят истории. Князь постоянно что-то рассказывает, чтобы не молчать у костра. Если у Лиса хорошее настроение, он тоже может упомянуть несколько баек про первопроходцев Граней, про алхимиков и колдунов. Теперь я понимаю, что он мог лично их знать. У огня всегда передают истории, как будто разговор тоже может согреть и отпугнуть то, что наблюдает за нами. Мы слышали их. Мы лежали в кустах, окружив их, слушая громкий голос Князя, довольно прикрыв многочисленные глаза. Эти истории никогда не были о них самих, точно это запрещено в отряде, но я хочу их узнать. — Я должна была зарабатывать себе на жизнь. Замуж мне не хотелось, — пожимает плечами Скопа, переступает на месте, и рябь идет по воде. Кажется, я могу почувствовать ил у нее между пальцев. — Ты же… была замужем. — Я имею в виду: обеспечить семью, найдя себе подходящего супруга, как многие делают, — не смущается Скопа; мне нравится ее привычка говорить ясно и прямо. — Такой путь не по моему сердцу, честная служба показалась более выгодной и справедливой. Да и мой отец был отставным солдатом: его ослепило заклинание во время прошлой стычки с лассийцами. На войско князья не скупятся, а если отличиться, можно и командиром стать, даже если ты простолюдинка. А с Дими мы встретились уже на службе. Она отгоняет от себя тоску, предпочитая занять руки мытьем, а голову — воспоминанием о нашей погоне за Флавией. И все равно я улавливаю ту мрачную тень, которая делает ее глаза мутнее, воскресая предсмертными криками. — Он бы тоже сказал, что я слишком тороплюсь, — признается Скопа. — Из нас двоих он всегда был разумнее. «Поэтому ей нужен советник, — среди хора наших голосов я различаю сердитое ворчание; он похож на мой собственный, но хрипловатый и надломленный; может, это настоящий Юрай, — разве не помнишь, что она сказала Дракону? Она презирает чудовищ — и с радостью прикончит такого, как мы, едва избавится от проклятия. Как только ты перестанешь быть полезен. Не будь дураком, волчок. Беги, беги, беги». Я стискиваю зубы, чтобы крик не вырвался из горла. Скопа не замечает, но и она тоже замирает, вдруг уставившись в сторону, сильная спина напряжена. Раскаленный клинок страха вонзается под ребра: в воде она не видит Льдинку. Несколько мгновений мы оба глядим в просвет между камышами, где мылась эльфка, но вода недвижима, однако мы чувствуем, что она там, внизу, внутри… Скопа бежит туда, расплескивая воду, но черные волчьи тела пронзают реку раньше. Мы быстро находим ее, разведшую руки, как в полете, смотрящую на дно. Бледные губы шевелятся, точно Льдинка пытается молиться, но вырываются не слова, а только крупные, гладкие пузыри, легкие наполняются горькой водой. Наши лапы подталкивают ее прочь, когти вцепляются в расплывшиеся ореолом белые волосы, но только мне одному удается стиснуть тонкое девичье запястье и вырвать ее из воды. Вытащив Льдинку на берег, я наклоняюсь, чтобы откашляться. Мы не умрем из-за этого, вдруг отчетливо понимаю я, но все равно речная вода в горле мешает говорить, и я выплевываю ее, пока пена не выступает на губах, и кажется, что этого все же слишком много. Впервые вижу Скопу растерянной: она сначала бросается к Льдинке, зажимает ей нос, вдыхает коротко, и когда она отпускает, эльфка начинает тоже кашлять и дергаться. Обернувшись ко мне, Скопа медленно кивает, когда видит, что я слабо машу рукой. Ничтожная попытка убедить ее, что все в порядке. Одежда липнет к телу, как слизь. — Часто… с ней такое? — хриплю я. — Она что, не умеет плавать? — Я думала, ее что-то утащило! — Нет, — отдышавшись, я снова внимательно гляжу на Льдинку. Ее лицо еще более бескровное, чем обычно, словно она и правда слеплена из снега; отрывисто дышит, пока Скопа прижимает ее к себе и успокаивающе гладит по спине. — Я сторожил. Я бы почувствовал зов или чье-то нападение, клянусь. Ты знаешь, что иногда Льдинка слушает болото? Скопе приходится кивнуть — потому что вопросы я задаю скорее для того, чтобы поддержать беседу. Мы знаем. Временами эльфка пугает отряд, когда подолгу глядит в чернильную темноту во время привала. Все остальные тянутся к костру, ищут тепла и света, дружеского разговора, но она своими бездонными кошачьими глазами всегда обращается к Граням. Правда, в последнее время смотреть на Льдинку перестали: появилось нечто более ужасное под боком. — Ты как? — спрашивает Скопа ее. — Можешь идти? Льдинка раскачивается, но все же неуверенно кивает. Она поднимается, сжав ладонь атаманши. Пока эльфка подбирает брошенную одежду и натягивает ее на одеревеневшее мокрое тело, я обращаюсь к Скопе: — Может, она тоже чувствует Грани, как и я?.. — Дара у нее нет, — отвечает Скопа неуверенно. — Да и она никогда не умела хорошо понимать людей, если честно… Дичилась даже нас. Тех, кого лечила! — Ну, заставить любить себя мы не можем. Точнее, вы не можете, — небрежно ухмыляюсь я. — Мы мало что знаем о колдовстве эльфов. — Не так важно, из какого источника среди нас приходит эта мысль, заставившая Скопу кивнуть и погрузиться в размышления. — Большая часть экспедиций, которые отправлял Университет, была попыткой восстановить эти пробелы, но… Эльфы не рассказывают, что произошло с их королевством, а может, никто уже и не знает за давностью лет. По артефактам восстановить, что же случилось, почти невозможно, это все равно что собирать разбитую фреску из мелких разноцветных обломков. — Ты думаешь, Грани действуют на нее так же, как на всю эту землю? Понемногу губят? — призадумавшись, спрашивает Скопа. Ей кажется, что это слишком похоже на то, что происходит с ней самой, однако мы оба знаем, что она проклята, а Льдинка — та же, прежняя, в этом я недавно убедился. Это что-то в ее душе, в ее крови… — Пока что нам стоит радоваться, что она больше опасна для себя, а не для окружающих. — Радоваться? Ты-то переживешь удар в шею, а всем остальным нужна целительница! Светлые боги… я знала, что рисковала, когда нанимала эльфку, да еще такую юную. — Почему согласилась? — Она сказала, что ей надо кормить семью, — вздыхает Скопа. Это напоминает ей себя, и между ними словно бы протягивается тонкая нитка, как паутина, переносимая ветром, но она продолжает, не обращая внимание на это колебание: — Я знала, чего от нее ожидать, лучше, чем от вдохновленных юных магиков, выпускников Университета, которые хотят спасать людей от чумы Граней и лечить их царапины. На войну с Лассией многие лекари тоже шли добровольцами… и слишком поздно понимали, куда попали, и тогда их слабость угрожала всем. Мне же показалось, что девчонка осознает, на что идет. Кто, если не эльфка, подумала я, знает, как все серьезно за Гранями… Льдинка никогда не подводила — эта уверенность заставляет Скопу принять ее в отряд навсегда, положиться на нее. При себе она предпочитает держать тех, в ком не сомневается. А эльфка крепче, чем кажется. Льдинка медленно застегивает рубаху, ресницы еще мокрые, и кажется, что она не слышит наш разговор. — Я… я ничего не помню, словно заснула. Может, и правда? От усталости, — бормочет она, когда мы склоняемся над ней, чтобы осмотреть. Ответов мы не получим, и я отодвигаюсь со вздохом, когда Льдинка вдруг обращается ко мне: — Нет, я поняла, ты меня вытащил! — Ерунда, — отмахиваюсь, — будь у тебя силы, выплыла бы сама, здесь совсем мелко. Но ты… не стала. — Я не знаю, — слабо говорит Льдинка, она такая растерянная, что становится ее жаль. Это чувство, тонкое, как трель маленькой птички, звякает внутри, когда я вижу, как острые плечи поднимаются под рубахой, которая Льдинке явно велика. — Я никогда не хотела… вот так. Самой все закончить. Это глупо, — по-детски совсем говорит она, вскидывает голову, и Скопа улыбается — устало, и я слышу в ее мыслях шипение легкой зависти и облегчения от того, что Льдинка слишком молода, чтобы знать, каково это — желать оборвать все. Может быть, Скопа бы тоже захотела, если бы на том празднике Райко не подошел к ней и не налил вина героине войны? И не задал ни одного вопроса про перевал. — Если больше никто не хочет лезть в воду, возвращаемся, — приказывает Скопа. Льдинка ежится, кутаясь в рубаху, оглядывается на одежду, которую собиралась постирать. Всякая мысль о воде теперь напоминает ей об утягивающем, медленном чувстве, когда все глубже она проваливается вниз, и даже я чуть не оступаюсь, погружаясь в него. — Давай я постираю, — предлагаю, протянув руку. — И ты тоже, Еленче. — Я могу сама позаботиться об одежде, — спокойно говорит Скопа. Она с интересом рассматривает меня, и насмешка тлеет у нее в глубине души. Удивленная, но почему-то приятная. Не сразу понимаю, что, в отличие от Льдинки, которая поторопилась укутаться в ткань, чтобы не замерзнуть, Скопа так и стоит на берегу, прикрытая только распущенными волосами. — Это неприлично — спорить с женщиной в таком виде, — говорит она, словно надеется, что это заставит меня отступить. — Для зверя — нет. — Юрай. — Я больше не пленник, так? — И Скопа качает головой, как будто сомневается. — Ладно, я в лучшем случае ваш сторож и проводник. Но я часть отряда, и я должен делать то же, что и остальные. Дозор я проспал, давай постираю. — А зашить можешь? — спрашивает Льдинка. — Мне надо было, но я что-то… устала. — Не знаю. — Не умеешь? — расстраивается эльфка. — Не помню. Пока я стираю одежду, наклонившись к реке и засучив рукава по локоть, я стараюсь ни о чем не думать. Скопа сидит рядом, укрытая плащом, и глядит, как я полощу ткань. Рубаха кажется вялой, как выловленное из реки тело. У них есть немного мыла с собой — в бутыльке, который Льдинка хранит особенно тщательно среди лекарских запасов. Я смутно помню, что там, в другом мире, к постиранному белью добавляют масла для приятного запаха, но лучшее, на что мы можем надеяться, это окунуть в мутную воду Граней. С каждым движением я думаю о том, как ужасно притворялся. Ни запаха тела, ни сменной одежды. Ничего настоящего. Мне даже не приходило в голову, что стоило бы начать бриться, потому что я привык к этому колючему ощущению на лице (наверное, не слишком хороший знак, что это напоминало о жесткой волчьей шерсти), но щетина не росла длиннее. Как будто то, что я увидел на болоте… тот умирающий человек навсегда застыл во времени. Не раскрыли меня, только потому что я внушил им доверие. Я стягиваю рубаху неохотно, но она не распадается у меня в руках, и я растерянно сжимаю ткань между пальцами. Это настоящее? Какая часть меня — настоящая? — Что ты делаешь? — шикает Скопа, чуть не путаясь в штанинах шароваров. — Здесь же ребенок! — Она умеет врачевать, разве это не значит, что она видела людей?.. — рассеянно отвечаю я. — Я отведу ее в лагерь, — решает Скопа. — Льдинке все равно нужно отдохнуть перед дорогой. Только ты не вздумай утонуть, — приказывает она, коснувшись обнаженного плеча, как бы в шутку. Она оставляет меня одного, а я все еще пытаюсь разобраться, насколько я человек. В холодной воде оказывается легче дышать. Когда Скопа возвращается, она кладет рядом сверток одежды. Я думаю, что она принадлежит Князю, мы настороженно принюхиваемся, но разгадать гораздо проще: кто еще наденет в поход за Грани рубаху с позолоченными пуговицами? — От тебя пахнет лесом, — говорит Скопа, устроившись на берегу. — Всегда думала, почему так. И… кровью, — тяжело выговаривает она, — теперь, после того, как мы выбрались из плена. Я так тебя и не отблагодарила. Если бы не ты, люди Дракона просто застрелили бы меня на месте. — Я… просто не мог тебя бросить. — Но это я затащила тебя туда! На привязи! Ее отчаяние кажется таким искренним: она не понимает, почему я не вцепился ей в горло, почему мы не растерзали ее так же легко, как разбойников, вставших на пути. Если до этого Скопа могла думать, что способна все контролировать, теперь ее уверенность рассыпается. Она знает, что я ей позволяю, но не понимает почему. — Ты слышала, что зверя, попробовавшего охотиться на человека, нужно убить? Что он не остановится, потому что уже понял, какая это легкая и… вкусная добыча? — негромко говорю я, и она завороженно кивает. Охотничьи байки, но в этом есть правда. По сравнению со многими обитателями этой земли захаживающий сюда человек и правда слишком слаб, слишком самонадеян, чтобы стать чьим-то пиром. Нашим. — Невозможно вернуться, — бормочу я, провожу рукой по мокрым волосам. — Тот, кто научился быть человеком, уже не сможет уйти обратно в лес, бродить по болоту, притвориться, будто всего этого не было, всех этих… чувств. Ваших, которые я слышу, но и моих тоже, я уверен. Я не могу выбросить это из головы. Не могу забыть себя, хотя есть что-то большее, чем я. Не могу не быть. Разве ты могла бы? Ты сражаешься именно за это! У меня никого нет, кроме вас, я обрадовался, что девчонка сбежала, потому что мог идти с вами дальше, — признаюсь, и истина жжет в горле, будто мы попытались проглотить необъятное солнце. Я не замечаю, как Скопа приближается легкими, крадущимися шагами, к самой кромке берега. Я не заметил и то, как шагнул к ней, словно прося взглянуть, убедиться, что я человек. Ее взгляд блуждает, она касается моего бока, ведет вдоль старой отметины. Нет, не трогает, только проводит над кожей, и все равно кажется, что с ее ладони срываются искры. — Это не твои шрамы, — слышу я откуда-то отдаленно. — Нет. — Я поворачиваю голову, показывая свежую зарубку на шее, красную полосу кожи. След ее сабли — она может приложить, проверить. — Этот мой. — Ты не сможешь пройти за Грани, — чуть отступив, напоминает Скопа. — Даже если тебе хочется быть человеком… Ты бы не смог… — Я знаю, поверь. Она кивает. Для нее возможно вернуться, даже если Скопа не знает, сможет ли кто-то в Университете ее вылечить; мне придется остаться за Гранями. Эта мертвая земли была нашим домом, могилой Юрая, моей колыбелью. — Ты бы смог жить среди людей? — Не знаю, — неловко я пожимаю плечами. Мокрыми ногами неприятно стоять на берегу, зябко и липко, но мне отчасти нравятся эти мелкие человеческие чувства. И все же, натянув исподнее, я сразу же принимаюсь за наматывание портянок. — Думаешь, не выдержал бы? Я же все-таки духолов, точнее… духолов — часть нас. С людьми бывает трудно, и мне иногда хочется забиться в угол, но попробовать можно. Скопа легко улыбается, хотя мы оба предполагаем, что это никогда бы не сбылось. — Я тогда испугалась, — признается она, — не сражения, а того, что сделала с тобой. И за это тоже не сказала тебе спасибо, — шепчет Скопа. — Мне легче, я почти не слышу их; не знаю, дело в самовнушении или в твоей силе, которой ты поделился. — Если тебе нужно… Я пожимаю плечами, показывая, что это ничто, что она могла бы забрать и гораздо больше — я бы ей позволил. Скопа все еще боится себя, того, что она может сделать с другими. Я вижу в ней ужас перед всеми сказками, которые люди рассказывают о Гранях и их чудовищах. Она давно привыкла к жестокости этой земли, но не заметила, как увязла. — Я хочу оставаться человеком так долго, сколько смогу, — признается Скопа. — Но, возможно, эта сила нам пригодится, чтобы поймать Аргентари. — Возможно, разница между хорошими людьми и чудовищами в том, для чего они свои проклятия используют. Она приближается, чтобы поправить мне заломившийся воротник — я почему-то не замечаю этого, не знаю, на что нужно обращать внимание. Скопа задерживается рядом, и мы невольно вдыхаем ее знакомый запах; это честно, пытаюсь я убедить себя, она ведь сказала, что я пахну лесом. От нее пахнет холодной сталью и полынной горечью черной ворожбы. — О, я никогда не говорила, что я хороший человек, — говорит Скопа.

***

Когда мы возвращаемся с выстиранной, еще влажной одеждой в мешке, отряд рассматривает нас настороженно. Сердитый, подозрительный взгляд Лиса становится привычным, и я почти не обращаю внимание на эту царапающуюся тревогу. Таволга держится в стороне, но выглядит он получше, более отдохнувшим, и я с удовлетворением отстраняюсь от его души, пока он не понял, что мы приглядываем за ним всеми глазами. Пока мы со Скопой были у реки, Князь успел подстрелить нескольких птиц, которые перелетели недавно Грани, а Таволга собрал ягод, которые посчитал неопасными. — Могу попробовать, — в приступе храбрости говорю я. — Дай угадаю: здешняя отрава на тебя не действует? — ухмыляется Князь. — Зато я не потрачу ваши припасы: мы найдем пропитание. Таволга старается не выдать любопытства, но он тянется к записной книжке. Я вздыхаю: мог бы просто спросить, но в последнее время Таволга предпочитает вообще ко мне не обращаться. Может быть, Князь считает меня врагом и лжецом, но он хотя бы не притворяется, что я навязчивое кошмарное видение, которое испарится, если с ним не говорить. Учитывая, насколько Таволгу интересует все, что связано Гранями, это почти нелепо, и мне хочется об этом сказать, прошипеть ему на ухо, что я живой. — Что на реке случилось? — спрашивает Князь, отведя меня в сторону, к неудовольствию Скопы. — Льдинка ничего не говорит. Перепуганная вся. — А она?.. — Вон она сидит, я ей дал браслетик плести, — указывает Князь на эльфку, которая возится с какими-то ниточками, увлеченная новым занятием. — Я надеюсь, это не ты ее утопить решил? Залезть в голову, а? — Райко, блядь, — беспомощно шиплю я, — это я ее вытащил. Можешь у Льдинки спросить. Замечая эту злость, Райко только хмыкает, стоит, скрестив руки на груди. От того, что он решил присмотреть за девчонкой, спокойнее становится. Я рассеянно верчу между пальцами пуговицу на манжете. Глупая, роскошная пуговица. — Не знаешь уже, где враг, — признается он. — Не прав был, прости, брат. — Ты же понимаешь, что прощения надо просить хотя бы с долей вины? — ворчу я, зная, что Князь все равно не будет в обиде; зачем, боги, зачем он так ко мне обращается, как будто мы равные, как будто мы и он похожи. — Это из-за ее крови, — предполагаю я. — Эльфы не ходят за Грани. Никогда мы здесь их не встречали. — Я тоже. Ну так атаманы обычно люди, а они остроухим не слишком доверяют, — объясняет Князь. Но уже не так уверенно. — Или эльфы нарочно сторонятся этих земель. Все знают, что отсюда можно не вернуться; почти никто по своей воле сюда бы не пошел. Но есть ли у них выбор? Когда мы приближаемся к Льдинке, та смотрит на обоих, а потом вдруг шепчет: — Простите. Извините, это все из-за меня… — Что еще? — хмурится Князь. — Я вылечила Флавии ногу! Мне было ее так жалко, ей же больно… И я не думала, что она сбежит, хотела, чтобы она не мучилась! Я решила: ну как она удерет, она же у атаманши под присмотром! Мы были у Граней, и если бы не… то, что случилось, уже вернулись бы! Так что я не просто облегчила ее боль, как Скопа просила, а затянула рану! Об этом я догадывался: не смогла бы Флавия со свежим пулевым ранением в ноге так долго бежать, чтобы добраться до Балауров. Винить можно кого угодно: ее, Таволгу, что не уследил, меня, что отвлек… Льдинка закрывает лицо, жалобно качая головой, когда я пытаюсь коснуться ее плеча, успокоить. — Толку от ваших терзаний, — отмахивается Князь, несмотря на мой укоризненный вздох: я уверен, что не так стоит успокаивать рыдающих детей. — Только Таволга вон делом занят: карты читает! — Сам щас ощипывать будешь своих куриц настрелянных, а потом потрошить! — рявкает Лис, который наклоняется над дичью. — А то ишь ты, не дворянское это дело! — Хочешь без еды остаться — пожалуйста, я отказываться не буду, но и за себя не отвечаю! — смеется Князь. Пока они препираются, я перехожу к Таволге, тоже заинтересовавшись картами. Догнать Флавию, которая наверняка летит на новой лошади во весь опор, нечего надеяться, но мы можем настигнуть ее в столице… если сумеем добраться. Есть там, далеко на юге, то, что не пропускает нас ближе, точно Грань наоборот, которую тоже невозможно пересечь. — Вот тут деревня эльфская, — неловко показывает Таволга, когда замечает мой взгляд. Ведет тонким пальцем, испачканным в грифеле: — Если через нее пойдем, то сможем до края Запретного леса добраться, а там обогнуть его… Атаманша сказала, что не хочет снова туда ходить. — Боюсь, самое опасное, что было в том лесу, сейчас с нами идет, — подмигивает Князь. Мы дружески ворчим, тянемся к нему мрачными мягкими лапами, трогая его тень, соприкасаясь. Но Князя напугать не так-то просто. — Ты по медведям соскучился? — сурово откликается Лис. — Решение хорошее. Хоть кто-то подумал о том, что нам не стоит рисковать. Налегке идем: ранят кого-нибудь опять, уволокут — и все, всему отряду пиздец. — Ты в нас веришь, как и всегда. Карту мы уже рассматривали, но в этот раз Таволга ищет проложенные безопасные пути, которые могла бы выбрать Флавия, если бы она ее выучила. Вот только карта старая, за столько лет могло все и измениться: гниль ползет к Граням, чудовища идут вместе с ней. Флавия попадет в ловушку и сгинет, и никакого спасения для Скопы: ни купить помощь у алхимиков, ни отыскать убежище старого Аргентари. — Может, нас кто-то проклял, — размышляет Князь. Я сразу на него гляжу, но он просто дурачится. — Эй, ты несчастья не приносишь? — Я же не стая черных кошек. — Кто тебя знает… — Меня волнует, — говорит Скопа, подойдя к нам, когда заканчивает развешивать белье, — что это за линия на карте. Не похоже на дорогу. — Попытки поделить Грани на области? — предполагает Таволга. — Мы можем выделить разные природные зоны по типу растительности: болота, леса… Разумеется, это весьма условно, учитывая аномалии. — Аномалии, — заключает Лис, — звучат очень херово. А что это? — Извращения природы, если хочешь. Если представить, что Грань — это переход в другой мир, отличный от нашего, то у него должны быть свои законы, противоположные тем, к которым мы привыкли. Чем дальше мы идем, тем их больше, — отвечает Таволга, не поднимая глаз от карты. — Вот здесь, например, помечено, что река течет вспять. А здесь — место, где камни поют. Никогда такого не видел и не слышал. Ну, это если мы не предполагаем, что картограф просто был сказочником и продавал эти бумаги как диковинки всяким путешественникам. — Нет, я слышала про такое, — задумчиво произносит Льдинка. Она уже немного отошла от случившегося, но все еще держится ближе к костру, будто боится, что вода снова потянет ее к себе. — Старшие говорили, что это души запертые. — Души? — переспрашивает Князь, присаживаясь рядом. — Чьи? — Не знаю, — эльфка пожимает плечами. — Просто души. Их нельзя освободить. — Эльфский фольклор, — со знанием дела говорит Таволга, — исключает существование загробной жизни, поэтому переселение душ в материальный объект… в какой-нибудь предмет, то есть, это частый мотив. — Ну, ладно, а еще что там? И лучше обойдись без херни про эльфских мертвецов! — Вот здесь, например, помечено: Красная топь. Про это-то я знаю, там ядовитое болото! Три экспедиции сунулись — ни одна не вернулась. А вот тут, — он ведет пальцем к изгибу реки, — Костяной лес. Скелеты врастают в деревья. Там больше всего дивьих. — Живописное место, должно быть, — хмыкает Князь, но в голосе его уже нет прежней легкомысленности. Он косится на Льдинку, которая снова перебирает нитки, но пальцы у нее дрожат, и узелки никак не хотят завязываться ровно. — Слушай, Юрай, а ты чего там, в реке, почуял? В смысле, когда ее тянул? Что про эту реку написано в карте? — Ничего, — отвечает Таволга. — Я же говорил: просто мелкая речка, мы потому тут и остановились. — Значит, дело не в воде? Я медлю. Мы вспоминаем: холод, чужие легкие, полные воды — я перехватываю и это ощущение. И там, на дне, — ни страха, ни сопротивления. Только усталость. Бесконечная, серая, как небо, обложенное дождливыми тучами. Там что-то было. Что-то необъятное, что даже мы общим разумом не можем осознать. — Ладно, — Князь первым нарушает тишину, хлопая себя по коленям. Я замечаю: когда Скопа задумчива, блуждает где-то мыслями, Князь берет на себя командование и успешно отвлекает внимание отряда от притихшей атаманши. — Хватит уже ждать, движемся к лесу. Там и привал сделаем нормальный, а не на бегу. Пастух, ты первый. Нюхай, смотри, слушай. Если что не так — рычи. — За задницу тебя могу еще укусить. — Скопа! — кричит Князь. — Твой волчок на меня покушается! — Ты сам его доводишь, — спокойно отвечает Скопа. Они в шутку ругаются. Поднимаюсь, вдруг ловлю на себе взгляд Льдинки. Она смотрит на меня в упор — и в ее глазах, обычно пустых, словно замерзшее озеро, сейчас плещется что-то живое. Благодарность? Страх? Или просто отражение костра? — Спасибо, — шепчет она одними губами. Я отворачиваюсь, делая вид, что не заметил. Мы не привыкли к благодарности. Мы умеем брать, рвать, защищать стаю. Но когда я делаю первый шаг в сторону леса, в груди что-то щемит — странно, почти забыто. — Эй, Юрек, а это ты куда? — растерянно зовет Князь. Скопа стоит рядом с ним, нахмурившись, и она не может крикнуть, вдруг понимаю я, но тоже не отрывается от меня взглядом. — Ты сам сказал: нужно разведать. Мы проверим путь, — обещаю я. — Если бы хотелось сбежать, я бы давно уже… — Туда ему и дорога, — рявкает Лис. Я улыбаюсь ему на прощание — многими пастями.

***

Ветки цепляются за черную шерсть. Мы скользим по лесу, точно снова плывем, прислушиваясь, ловя мокрыми пастями запахи и звуки — о, звуки тоже можно раскусить, попробовать, как они сладко хрустят на клыках, крошатся о зубы. Грани живые, каждая их часть, но это все равно что считать живым восставшие из могил трупы, заложных покойников, у которых остались незавершенные дела, но мы улавливаем настоящее тепло дальше, в низине. Тихое дыхание, лошади, взмахивающие хвостами. Животные и люди даже не просыпаются, когда мы крадемся мимо, окружая их, и луна играет на спинах. Один из них в стороне: если в остальных есть искра божественной силы, то в этом человеке нет, но и пустым его назвать нельзя, и эта загадка притягивает нас ближе. Любопытство придумали люди. Мы наклоняемся, гадая, вдруг он спрятал душу где-то глубже, чтобы утаить ее. Вкусная, горячая душа. Почувствовав рядом движение и жар дыхания, он сразу же открывает разные глаза, а ладонью тянется за кинжалом. Нырнув в его ощущения, мы видим то же, что и он: склонившиеся волчьи морды, сросшиеся пасти, огненный блеск прищуренных глаз. — Юрек, ты еблан?! — шипит Князь. — Ты знаешь, сколько этот кафтан стоит? Фу, уберись от меня, слезь! Блядь, весь в слюнях теперь! Он не кричит, а шумно возмущается, но его возгласы будят остальной отряд. Лис, который должен был стеречь, опускает топор рядом с моим боком, когда я обращаюсь, выныривая из тени. — Ты его сожрать пытался! — рычит Лис. — Все это видели! Но все спали, и он не добивается поддержки ни Таволги, ни Льдинки. Возможно, все понимают, что начинать пожирать их стоило бы не с Князя; в нем нет того, что утолит наш голод, нет осколка солнечного света, как бы он ни сиял снаружи. — Я просто смотрел! — Я поднимаю руки, понимая, что это звучит глупо. Князь смеется. — Я хотел сказать, что деревня к югу свободна, мы можем туда двинуться поутру! Скопа успокаивает Лиса, положив ладонь ему на плечо, и ему приходится убрать топор. Райко все еще жалуется на испорченную одежду, хотя я уверен, что он преувеличивает, чтобы обратить на себя внимание. Новости про деревню ненадолго отвлекают отряд, Скопа внимательно выслушивает меня, рассказывающего, что никаких свежих следов возле заброшенного поселения мы не почуяли. Здесь много таких деревень, в спешке покинутых эльфами, и многие из них занимают бандиты, сбежавшие за Грани. Земли Балауров не так далеко от отвоеванных черными башнями территорий, у них есть чистая вода, они могут охотиться — хотя, судя по всему, Дракон выслеживает чаще людей. Но деревни за болотами пришли в запустение, потому что никто не смог бы там долго продержаться. — Возможно, там побывали искатели артефактов, — говорю я, когда мы отправляемся на рассвете. — Вряд ли в деревне на болоте можно найти магические предметы, — спорит Скопа. — Некоторые коллекционеры готовы платить большие деньги за любые вещи, — говорит Таволга, подъезжая к нам, — даже если никакой научной ценности они не представляют… Да и так безопаснее: можно быть уверенным, что они не прокляты. — Они ненавидят эльфов, но тратят огромные деньги, чтобы обладать частью нашего старого мира, — смеется Льдинка, обнимая себя руками. — Все это притворство. — Хотят показать, что они обладают чем-то ценным, но это старый хлам, который бросили позади. Прялки, полотенца, столовые приборы. Все это обладало ценностью только для их хозяев, — соглашается Таволга. — Никакой научной новизны… — Ой, блядь, не во всем нужна наука твоя, некоторые просто хотят оставить себе что-то на память, прежде чем эта гниль выжрет все до основания! — клокочет Лис. Стылая тоска в нем показывает, что эта память была бы важна и ему. — Только не дворянам! В них самих ничего нет, — говорит Князь, что-то обиженное и злое горит у него внутри, как будто ему на мгновение становится очевидно, что и он такой же. — Думаешь, я таких не навидался? Позолоченная пустота. Даже у моей матери есть древняя книга на эльфском языке, которую она никогда не сможет прочитать, и мы не узнаем, вдруг это ебучий сборник матерных частушек. Она слишком горда, чтобы пригласить в дом эльфа. А у отца в кабинете стояло чучело медведя, хотя он никогда никого не подстрелил на охоте! Эту плешивую тварь он купил у одного торговца древностями, и тот утверждал, что медведь тоже добыт за Гранями силами первых экспедиций. — Я могла бы прочитать книгу, — неуверенно предлагает Льдинка. Она словно все еще смотрит на мир из-под толщи воды, но слова Райко неожиданно бодрят ее; она неуверенно улыбается. Мне вдруг начинает казаться, что эльфы не умеют улыбаться, потому что она делает то же, что и я: неумело изображает чужие улыбки. — Вот и договорились! — хохочет Князь в предвкушении. Потом он смотрит на самокрутку, потому что табак заканчивается, и ему одновременно хочется и не хочется тратить эту. Заметив, что я слежу за ним, Скопа вздыхает со странной, теплой, как отогревающее весеннее солнце, улыбкой и протягивает мне самокрутку, которую достает из кошеля на поясе. Чиркает и шипит спичка, мы едем совсем близко. Конечно, у атаманши есть свои запасы, с которыми она обходится куда бережнее, чем Райко, который может скурить по три за раз, а потом жаловаться. Я затягиваюсь, прикрыв глаза, чувствуя, как горячий горький дым выжигает горло. Скопа едет рядом, и мне вдруг хочется дать ей что-то в ответ, но у меня ничего нет. Протянуть руку, коснуться ладони и подарить часть себя, силы, переполняющей нас после того, как мы неслись по лесу под луной. — Для тебя это что-то значит? — спрашивает она со сдержанным любопытством. — Не думаю, что тебя табак может успокаивать. — Не похоже, чтобы он вам помогал, — говорю я, и Скопа согласно усмехается. — Просто привычка, ритуал. Впереди мы видим деревню. Тишина стоит такая, что даже наше дыхание или всхрапы коней кажутся оглушительными. Мы можем обогнуть поселение, чтобы выехать к окраине Запретного леса, но я уже заранее знаю, что Таволга обратится к атаманше — его нетерпение подрагивало, звенело, ныло всю дорогу. — Если там никого нет, мы можем исследовать деревню! Вдруг найдем что-то полезное. — Например? Там все растащили уже много лет назад, — сипит Лис. — Ничем хорошим это не окончится, помяните, блядь, мое слово. Мы правда будем слушать поехавшего магика, у которого в мешке лежит дьявольский младенец? — Мандрагора — это всего лишь растение! Очень полезное! — защищается Таволга. Несмотря на застенчивость, свое дело он всегда готов отстаивать. — Ты же не боишься петрушки! — Потому что петрушка не выглядит как сраный ребенок! — Если деревня безопасна, мы могли бы осмотреться, — просит Льдинка. — Юрай, там нет ничего злого? — Грани не злые, они просто… есть, — выдыхаю я с дымом, снова обращая чувства в сторону разваливающихся, почти ушедших в эту проклятую землю домов. — Но там пусто, я клянусь. Возможно, они ни во что не ставят мои клятвы, однако Скопа соглашается. Она решает довериться Таволге, а может быть, ей самой интересно посмотреть на то, что осталось от поселения эльфов. Они исследовали храмы неподалеку от Граней, но это не то же самое, что заглянуть в дома, брошенные сбежавшими хозяевами. Деревня походит на человеческую. Ходят легенды про эльфских строителей, которые с помощью магии могли творить настоящие чудеса: увенчать башни шпилями, закрученными спиралями, возвести дворцы, по сравнению с которыми ратуша Белого Города покажется не более чем поделкой ребенка из мокрого песка. Но, очевидно, в деревнях, затерянных в лесу, строителей этих редко принимали. Мне кажется, что я зашел в обычную деревню по ту сторону Грани, хоть я и не знаю, чьи это воспоминания; если этот мир такой же, но перевернутый, как в отражении, согласно словам Таволги, может быть, в этой деревне мертвых хоронили не под порогом, а под крышей? Мы медленно бредем между осевших изб, глядя в пустые окна, в распахнутые двери, Таволга наклоняется над колодцем, заглядывая внутрь, но я чую только затхлый запах. Мы со Скопой замыкаем. Она держится рядом, но следит за расходящимся по деревне отрядом, несмотря на заверения, что здесь нам ничего не угрожает. Не доверяет? Или просто привыкла, что опасность может поджидать везде? В реке я тоже не смог предугадать то, что случится с Льдинкой. — Жаль, неизвестно, как это место называлось, — говорит Таволга. — Видели? Даже столба не было никакого, когда мы ехали. Я пожимаю плечами: может быть, он свалился и сгнил, а может, другой отряд изрубил столб для растопки. Здесь это безопаснее, чем втыкать топор в дерево, которое может отомстить. — А ты еще решил сделаться картографом? — смеется Райко. — А что! Это уважаемое занятие. И тот, кто составлял эти карты, помог нам избежать ловушек на пути, так что я был бы ему благодарен, — приосанивается Таволга, как будто это он нарисовал безопасный путь. — Вот только имени нет… я бы на его месте подписывался. — А где Льдинка? Князь оглядывается, с тревогой ища эльфку поблизости. С тех пор, как мы вошли в деревню, он держался рядом с ней, точно ожидал, что она снова сгинет. Может быть, спасенная жизнь всегда связывает? Вот только Князь отвлекся на короткий разговор, а Льдинка ускользнула… — Здесь она, — указывает Лис внутрь дома. Заглянув, мы видим просторные сени, пройдя дальше, замечаем широкий добротный стол. Кто-то уважаемый жил в этом доме, только никакой памяти после него не осталось, только пыль и паутина. Живая, она пульсирует в углах, кляксами облепляет дерево. Оглядываясь, мы видим печь, у которой нет заслонки — кто-то унес. Изба разграблена, но кое-что тронуть не посмели. Я вижу, что Льдинка смотрит на изображение на дереве — не нарисованное, а выжженное. — Странно, — говорит Таволга, заглянув Льдинке через плечо с интересом ученого. — Обычно рисуют богов, а не выжигают. Яркими красками — якобы так люди показывают уважение. — А ты у нас неверующий? — резко спрашивает Лис. — Я человек науки и магии! — Боги любят красоту, — предполагает Князь. — В нашем доме есть таблички и с Великой матерью, и с Кресником в огне, и с Курентом со скрипкой. Но таких я никогда не видел. — Это не ваши боги, — просто говорю я. На табличке крохотные человечки — так и не разобрать, какие у них уши, но мне думается, что это все же эльфы, — сгибаются в поклонах перед звездами. Льдинка торопливо отставляет табличку на подоконник, но на нее уже направлены все взгляды. — Они молились падшим богам, звездам, — говорит Скопа. — Я не молюсь! — выпаливает Льдинка. — Я… вообще не молюсь. Это никогда не помогает. В поисках поддержки она оглядывается на Таволгу, но тот не спешит вставать на сторону эльфки. У меня волосы на загривке поднимаются, когда мы с жадностью прислушиваемся к их мыслям, к разгорающейся ссоре. Для нас боги так же далеки, как короли, сидящие на своих престолах за Гранью. — Бросьте, — примирительно говорит Князь. — Девчонка не собирается приносить нас в жертву падшим богам, правильно я говорю? Моя семья и вовсе заключила с каким-то из них сделку, никто уже не знает, с каким. Моя душа, а вместе с ней души моих предков, там, у него. Это признание, выданное так легко, вдруг обескураживает остальных, а Райко продолжает ослепительно улыбаться. Я вдруг понимаю, что пугает не его взгляд, даже не разный цвет глаз, а зрачки — пустые, бездонные, не отражающие свет. Внутри у него света тоже нет. Скопа первой нарушает молчание: — И зачем ваши души какому-то древнему богу? В чем выгода давать Скараоцким власть на земле? — Ну, жрецы проповедуют, что они их… жрут. Души, то есть, — произносит Князь. — Судьба похуже вечных мучений в посмертии, как говорят, но лучше уж пустота, я думаю. Он переводит взгляд на меня — внимательный, изучающий. Как будто нечто в его разуме только что сложилось, а я не могу догнать эту мысль и прихлопнуть ее лапой, как стремительную полевку. — Я не знаю, что я такое, но ничего божественного во мне нет, — огрызаюсь я. — Нет, я так и не думал! Просто… сколько душ ты поглотил? Две, три, да даже если пару десятков? Ты силен, можешь любого из нас порвать, — размышляет Князь, а Лис шумно вздыхает, — но представь, сколько душ было отдано богам за целые тысячелетия?.. — Ну хватит, — рычит Лис, — накличете на нас беду, если будете разговаривать о падших богах! Нехорошее место, а разговоры — еще хуже. — Раз мы здесь, можем найти что-нибудь полезное, — говорит Скопа. — Соберите ткани, деревяшки — все пригодится. Нам лучше разделиться. Я иду за ней, словно это не обсуждается. Отряд разбредается, я замечаю, что Князь остается приглядывать за Льдинкой, расстроенной из-за того, что остальные едва не сцепились из-за ее находки. Лис, бормоча себе под нос, как и всегда, отправляется искать на задний двор, а Таволга получает возможность заняться своими записями и зарисовками, карандаш снова мелькает над страницами. Похоже, ни от кого из них Скопа не ожидает настоящей помощи. — Вот. Я протягиваю ей вышитое полотенце, прихваченное с подоконника. Оно все серое от времени и пыли, но хотя бы целое. — Выстирать — и может сгодиться для перевязок, — вздыхает Скопа, кивнув. — Мне понравилось стирать! — Юрай, — она улыбается, сдерживая смех, — ты иногда такой славный, даже сложно поверить, что людей ешь. Мы вместе заходим в следующий дом, под ногами хрустят глиняные осколки, пробивается сквозь земляной пол рыжая трава. Скопа кружит по избе, заглядывая в каждый угол, но приходится уйти ни с чем. Зато в следующем везет гораздо больше: Скопа выгребает с пола тусклые медные монетки. — Можно предложить коллекционерам, — поясняет она, когда прячет монеты в кошель. — Я не говорила, что с ними не сотрудничаю, — говорит Скопа. — Я не отдаю им вещи, которые могут навредить, а это просто мелочь. — Кто нашел, того и добыча? — В целом… так и есть. Но Университет платит мне, а я делю поровну между отрядом. Подработки на стороне — личное дело каждого, я не потерплю только сговора с разбойниками за спиной… — Скопа потирает лицо рукой. — Все еще думаю о том нападении у озера, помнишь? Я киваю: одно из самых отчетливых моих воспоминаний, быть может, потому что я тогда впервые испугался за свою жизнь. — Лошадь! — вдруг ахает Скопа, толкнув меня в плечо. — Что? Что с лошадьми? — Да нет же, я теперь вспоминаю, будто у озера разбойники убили одну из лошадей, и их было меньше, чем нас. Но это же бред… Мы бы не стали бросать хорошее мясо, да и седло, сумки — куда все это делось? Это ты нас заморочил. Когда она так раскрывает этот старый обман, мне становится почти неловко; незнакомое, скребущее чувство. В это я сам тоже верил, но теперь, когда она рассуждает, все кажется очевидным. Наших сил хватит, чтобы очаровать даже мороайку. Я встряхиваюсь: не хочу думать так о ней и о себе. — Я должен поблагодарить тебя, — говорю я. — За доверие. Я постараюсь его оправдать. Поэтому, думаю я, послушно отправляюсь на разведку, пробегаю леса и болота, ищу девчонку, которая оторвалась от отряда и устремилась к заслону с той стороны. Не могу объяснить, почему это место так пугает нас; недостает слов, чтобы это выразить, только шерсть стоит дыбом, а пасти скалятся. Если я скажу, что там опасно, Скопа просто рассмеется. Не могу объяснить, почему мне так хочется ей помочь — мое это желание или ее? Скопа не может не понимать, что держать нас на цепи у ноги выгодно. Мы огрызаемся, когти впиваются в землю, но я шагаю ближе, чтобы помочь Скопе поднять половицу в следующей избе. Она кивает, когда я с силой дергаю вверх. Горечь ее силы все еще можно учуять, и мне кажется, что и она могла бы справиться, но захотела притвориться. — Звук был глухой. Тут тайник, — говорит Скопа, указав на нацарапанные под доской руны. Раньше они защищали спрятанный под полом ларец, а теперь от сырости и старости доска треснула, нарушив плетение заклинания. Этот дом другой: не только устланный досками пол, но и опустевшие полки, на которых наверняка стояли книги или сушились травы — мы можем уловить призрак запаха. Воспоминания этого места колются на языке крапивой, пахнут дымом. Здесь жил колдун или чернокнижник; даже мы не знаем, как эльфы называли своих знающих, это всего лишь слова. Но когда Скопа рассматривает крышку, я отнимаю простую деревянную шкатулку. Наклонившись, мы внимательно обнюхиваем ее, легкие наполняются тяжелым запахом сухой могильной земли и сладости разложения, что скребет нёбо, а Скопа фыркает: — Еще на зуб ее попробуй! Я медленно облизываю сухие губы. — Нам не стоит это открывать, — быстро говорю я. — Не знаю, артефакт ли это или какое-то порождение Граней заползло внутрь, но… Пока я говорю, ларец в руках начинает истекать чернотой, похожей на ожившие сумерки. Скопа двигается молниеносно: ударом выбивает, но отлетевшая шкатулка ломается об пол, и тьма расплескивается, взбирается по стенам, растет… Я вижу, как губы Скопы складываются в слово: «Бежим», но еще громче оно гремит, воет, вопит в моем разуме, выжженное, словно свежее клеймо. Она успевает потянуться снова, чтобы сомкнуть пальцы на моем запястье, но живая чернота вливается мне в глазницы, и что-то выворачивает нас шкурой наружу, и наши зубы впиваются в ее руку. Не наши. Мои зубы.