X. Это люди зовут любовью?

Я выхватываю саблю, потому что так нужно. Потому что я приучена бить, рубить, колоть. Юрай — чудовищная волчья стая, в которую он обратился, когда чернота залила лицо, как брызнувшая из артериальной раны кровь, — безумно скалится, и только удар в бок заставляет его отступить. Сабля завязает в шерсти. Густая слюна капает с пастей, черная пена выступает на деснах. Я помню его глаза, горящие углями в темноте; обычно это жутко, но сейчас, когда я гляжу в черные провалы, у меня кружится голова. Там пусто. Совсем ничего нет, кроме этой жидкой ночи, что выплеснулась из ларца. Он… оно припадает к земле, рычит, и я узнаю движения волка, который готовится к броску. Многих волков сразу, поэтому тело, сплавленное, сшитое, очень неповоротливо. Отец говорил: нельзя смотреть им в глаза, потому что волк воспринимает это как вызов. Говорил — и смеялся, потому что он никогда не смог бы ни взглянуть, ни принять бой, обезображенный огненным заклинанием лассийского мага. Но я смотрю — ищу отблеск чего-то знакомого, разума человека, которого я знаю, надеюсь его нашарить. Рука твердо держит саблю: я понимаю, что должна бить, я обязана, но у меня нет приказа, и вместо этого я уворачиваюсь, отлетев в сторону, когда взмах лапы настигает меня. В спину врезаются старые полки, я слышу грохот ломающегося дерева, быстро поднимаясь, пока когти не пригвоздили меня к полу избы. — Что за?.. Обернувшись, я вижу в дверном проеме Лиса, который вбегает с топором наперевес. — Назад! — кричу я. Но он бежит вперед и попадает под удар лапы. Одной из множества лап. Тьма вздыбливается в углах, когда он поднимается, хребет изогнутой спины упирается в низкий потолок. Нельзя драться с ним в узком, замкнутом помещении. Мы с Лисом мешаем друг другу. Негде развернуться. — Юрай! — зову я. Я не знаю, что случилось. Помоги мне, пожалуйста, помоги мне, вытащи это из меня, я не хочунехочунехочу — Лис, я слышу его! Это все бред; у меня, должно быть, шумит в ушах. Я закашливаюсь, сглатывая что-то горькое, стараясь удержать равновесие. Даже если я правда слышу вой Юрая, Лис не собирается слушать меня: он пригибается, когда удар проносится над его головой, сразу же взмахивает топором, который вонзается в бок, но соскальзывает, когда огромный волк двигается, перетекая правее, чтобы попытаться вцепиться мне в горло, сдернув вниз, на разбитые половицы. Нельзя падать. Меня спасает от его ярости и напора то, что Лис врезается в него с размаху, сметая к стене. Топор вгрызается в шею одной из голов, волк в отчаянии визжит, когда темная кровь выплескивается. — Нет, ты убьешь его! — кричу я. Помоги мне, пожалуйста, я не хочу умирать, если я умру, не останется ничего, кроме темноты, вытащи это из меня, пожалуйста, прошу, посмотри на меня, оно у меня в глазах, я не вижу, я не… Я слышу шаги позади, и Райко пытается оттащить меня, выволочь из избы, крепко вцепившись в плечи. Почему он думает, что я не могу сражаться? Что не могу помочь? Лису, Юраю — кому? Я отталкиваю его: — Мы должны что-то сделать! Это не он! — Я видел этого волка сегодня с утра, я его узнаю, — грубо рычит Райко, лицо искажено, выпустив меня, он знакомым движением перехватывает винтовку. — Лис был прав, блядь, Еленче, он был прав, — выплевывает он, и мне кажется, что ему тоже больно, больно, больно, огонь горит между ребер, искажая кости, — и сейчас нам лучше придумать, что делать… Надо выманить его… Голос Райко возвращается издалека, и я понимаю, что он хочет сделать. Вытащить волчью стаю на поляну, где он сможет прицелиться и выстрелить. — Да нет же! Райко, поверь мне! — срываюсь я. Позади вой, треск ткани, грохот. Кто-то бьется в стену, оглушительный рев сотрясает деревню. — Там был ларец, какой-то артефакт или… я не знаю! Оно у него внутри! Как черви! Помнишь? Оно управляет им. Райко, я слышу его прямо сейчас, я не лгу! Он останавливается, в смятении глядя в темный проход. — И что ты хочешь? Помоги, умоляю, прошу, Еленче, я не могу сдерживать его еще дольше, я скоро угасну, ничего не останется, совсем ничего, я не хочу возвращаться в темноту, спаси меня… Голова тяжелая, но не из-за проклятия — это нечто другое, как будто кто-то когтистыми лапами стиснул виски, разбивая их, расцарапывая. Какая-то часть Юрая — самая призрачная, незаметная, — успела впиться в меня, прежде чем все окончательно померкло, здесь так холодно и темно, мне страшно, Еленче, мне так страшно, скажи, что я не убил тебя… Нужно действовать быстрее. — Он еще помнит меня. И, может быть, остальных. Приведи Льдинку, вдруг она сумеет его успокоить… вылечить, — прошу я. — Я обещал девчонке, что она будет в безопасности. — Это приказ! Волк сваливает Лиса, погребает под собой. Я слышу, как ломаются ребра, а может быть, это уши Юрая улавливают хруст костей вместе с дикими криками старика. Он не может умереть, но я убью его, убью его, убью… Бессмыслица какая-то. Райко кивает, мы разбегаемся в разные стороны, чтобы я смогла отвлечь волка. Я кричу, размахиваю руками — веду себя как девчонка, а не как военная, не как атаманша. Я знаю, что он повернется, ты нужна мне, прошу, я хочу найти тебя. Оно ползет ко мне; неповоротливость черного тела, смотрящего множеством глаз, слипшаяся от крови и черной слизи шкура. Я должна задержать его. Нападаю, когда подгнившее крыльцо проламывается под тяжестью, узкий проем не дает ему развернуться. Сабля легко взрезает темную плоть на одной из шей, и я ощущаю всей кожей его отчаянный вой. Мне приходится отступить, потому что зверь бросается, обезумевший от боли и страха, растущего в груди, тьмой раздвигающего его глазницы, как будто проросшего в костях искаженных черепов. Он выдирается из дома, упирается лапами, слишком подвижными и ловкими для волчьих, чтобы вытянуться во двор, свалившись на землю. — Юрай, — зову я, обращаясь больше не к оскаленным пастям, а куда-то вглубь себя, — скажи мне, как тебе помочь, я попытаюсь, обещаю! Может быть, спасти его значит избавить от мучений? Эта мысль оказывается слишком тяжелой, и я выбираю напасть, отвлекаю его внимание, мелькая саблей прямо перед слепыми глазами в надежде, что он увидит этот отблеск. Когти вспарывают руку вместе с крепкой кожей наплечника. Он мог бы порвать меня на части без усилий, понимаю я, но волк спотыкается, заваливается, не могу удержаться, не получается, все просто выскальзывает из рук, держи меня, не отпускай. Одна волчья голова впивается в щеку другой, поднимается скулеж. Они грызутся, потому что каждая первой хочет надкусить меня или потому что Юрай еще сопротивляется? — Пригнись! — слышу я вопль Таволги. Тело откликается быстрее, чем я успеваю понять. Над головой проносится огненный шар, простой магический фокус — я видела, как такими на ярмарках магики развлекают толпу. Если Таволга хочет сжечь его, понадобится больше искр. Но я вижу, как зверь замирает, как влажно блестит чернота в глазах. Темно, здесь так темно… Вот что он пытался сказать. — Оно боится огня! — выкрикиваю я. — Таволга, нужно еще пламя! — Кругом! — рявкает Райко. Лис — я удивляюсь, что он еще жив, — с самоубийственным бесстрашием накидывается на волка со спины, пока Райко закручивает поднятую и связанную веревку. Глаза у него ясные, как у хищной птицы, поэтому Райко удается накинуть петлю на одну из тяжелых лап. Мы дергаем вместе изо всех сил, наваливаемся, и волк снова теряет равновесие, припадая к земле. Ненадолго удается его обездвижить, и колдовской огонь Таволги вспыхивает на сухой, пожухлой траве, которая быстро занимается. Подбежавшая Льдинка бросает в пламя какие-то порошки, из-за чего оно взвивается еще ярче, и на тонком полумесяце-лице появляется горделивая улыбка. Я не сразу понимаю, что она пытается делать. Веревка дерет руки даже сквозь перчатки. Я поражаюсь легкости, с которой Льдинка перепрыгивает через костер, словно девушка на празднике, в очищающем танце, и ее руки объяты светом сияющих звезд, когда она направляет их на волчьи морды, омывая белым светом. Тьма стекает с его ликов, как густая черная вода.

***

Глаза липкие от слез и чернильной слизи, склеивающей, будто сшивающей веки. Тонкие черные нити дрожат на ресницах. Она везде: мерзко хлюпает в носу, клокочет в горле, цепляется за глотку дергающимися мокрицами. Я закашливаюсь, лежа на земле, чувствуя, как сотрясается все хрупкое человеческое тело, когда его выворачивает наизнанку; не как после реки, хуже, гораздо мучительнее. Не знаю, как нам хватило сил обернуться снова, потому что сейчас я хочу остаться лежать, рыдая. Может быть, правда в том, что волки не умеют плакать так, как люди. — Юрай! Скопа падает рядом со мной на колени, поднимает горящее лицо, обняв его ладонями. Я все еще вижу слишком мутно, не могу понять, какое у нее выражение, но связь между нами сильна, поэтому я чувствую паводок облегчения, сметающий все. Скопа негромко, отчаянно смеется, словно сама не верит, что мне удалось вернуться. Не отпускает. — Прости, — сиплю я. — Что залез… без спроса… — Запах крови выбивает слова. — О, блядь, прости меня, извини… — Дайте воды! — просит Скопа, оглянувшись. Тяжелая, крепкая тень — это Лис, чудом переживший наши когти. Потрепанный, с разорванным ухом, от которого остаются только лоскуты, кровь заливает лицо и бороду, делая ее не седой, а красной. Он протягивает железную фляжку, которую носит при себе, и Скопа прижимает ее к моим пересохшим губам, вынуждая сделать глоток. Прохладная вода заливается в горло. Я прикрываю глаза, сосредотачиваясь на этом ощущении, чтобы остаться внутри тела. Чтобы убедиться, что я в нем один. Мы никогда не одни. Но оно вымывается светом и чистой водой. — Передо мной тоже стоило бы извиниться, псина ты ебаная, — говорит Лис. — Всего меня помял. Чтоб тебя… Так это правда какая-то одержимая херь? Свихнуться! Нет! Я думал, ты свихнулся! Что вы там такое нашли? — Не знаю, — шепчет Скопа. Она винит себя, но мне не хватает сил сказать: никто не мог предвидеть, что такой сильный артефакт окажется скрыт в избе обычного деревенского колдуна. Я сжимаю ее запястье. — Оно было такое черное. Когда полилось, у меня даже в глазах потемнело. — Эй, — раздается тревожный, напряженный голос Таволги. — Оно все еще… живо. Он указывает на землю. Вокруг меня расползаются реки черной травы. Теперь, когда огонь гаснет, потому что колдовство Таволга не способен поддерживать долго, липкая тьма снова набирает силу. Я чувствую ее в почве, в растениях, в самом отяжелевшем воздухе, тот же самый запах мертвечины, немного соленый, как кровь, и навязчивый, как дым благовоний перед жертвенными алтарями… — Надо уходить, — умоляю я, задыхаясь из-за наполнивший воздух тревоги. — Это правда, оно еще здесь. И мы ему очень не нравимся. Мешаем… — Я припадаю со стоном к плечу Скопы, и она растерянно вздрагивает, гладит меня по спине в попытке успокоить. Нельзя заглядывать глубоко за Грань, иначе оно снова меня увидит. — Не может же оно землю против нас обернуть, — растерянный, Князь отступает, стараясь не наступать на эти почерневшие паутинные следы, как будто танцует. Вскидывает винтовку. — К лошадям, быстро, я прикрою. Скопа и Таволга волокут меня, потому что ноги отказываются слушаться, а Льдинка поддерживает Лиса. Его задело куда сильнее, чем старик хотел показать, и теперь они отстают. Глупое бахвальство. Люди так не любят быть слабыми, но их так легко сломать. Когда я продеваю ногу в стремя, лошадь волнуется и захлебывается коротким, жалким ржанием, я никак не могу овладеть собой и влезть в седло. Паника лошади бьет наотмашь по обнаженным ощущениям. Дело не только в том, что она чувствует во мне хищного зверя; нет, приближается что-то еще. «Оно идет, нужно…» Я все бормочу, задыхаясь, когда Скопа быстро забирается в седло и втаскивает меня рывком, даже не чувствуя веса. Забывшись, она черпает силу из своего проклятия, и мой рот снова наполняется привкусом могильной земли. Когда тени показываются между деревьев, Лис ругается сквозь зубы. Дивьи идут, покачиваясь, словно притянутые неведомой силой. Я не чувствую ничего, только пустые оболочки, выпитые лесом. Поруганная человеческая природа, угасшие искры, вывернутые наизнанку тела, оплетенные зелеными побегами. Глаза закрыты, ресницы подрагивают, но я знаю, что под тонкими веками распускаются влажные бутоны цветов. Из горла дивьих тянется слабый, натужный свист, легкие забиты. — Дивьи не нападают на людей! — в отчаянии повторяет Князь. — Это… не они, а то, что было в ларце, — кашляя, я прислоняюсь к Скопе. На губах горько и горячо. Только потом я понимаю, что она крепко держит меня, зная, что я свалюсь от слабости, если лошадь помчится. — Оно ведет их. Быстрее, бежим отсюда, пожалуйста… пожалуйста, я не хочу, чтобы они до вас добрались, я… не могу их остановить, у них даже не осталось душ… Выругавшись, Скопа бьет лошадь по бокам. Вцепившись в переднюю луку седла, я пробую успокоить лошадь, которая волнуется и боится, трясет головой, ничего не видя перед собой, когда несется вперед. Я пытаюсь унять животный ужас, который пахнет резко, оглушительно. Подсказать ей подчиниться Скопе, которую тоже захлестывает волной страха. Невозможно победить то, что не понимаешь. Нельзя противостоять горной лавине. Снег на перевале, лед разламывается… Меня пугает неизвестность, я не понимаю то, что нападает на нас, не вижу его желаний и целей. Эта слепота сводит с ума, холодит нутро. Я не знаю, куда оно ударит, зачем. Мы чем-то прогневали это существо или оно охотится из-за голода, что терзает и нас… Скопа вскрикивает, отрывисто и отчаянно, когда дивьи бросаются прямо под копыта лошади, не щадя своих хрупких, истощенных тел. Лошадь спотыкается, дергается, и я вцепляюсь в Скопу в неловком объятии, когда кто-то из дивьих вгрызается в задние ноги, впиваются ногти и зубы, и я ощущаю молниевую вспышку ужаса, когда лошадь падает. Они пытаются стащить Скопу. А мое дыхание выбивает жесткий удар о землю.

***

Когда я в следующий раз открываю все такие же влажные глаза, голова раскалывается, спина горит — я не сразу понимаю, что меня куда-то волокут, крепко ухватив за плечи, рывками. Все в крови. Так много, ужасно много крови. Это не мои воспоминания. Сверху раздается сосредоточенное, ровное рычание, и я вижу в полумраке лицо Скопы, перепачканное в земле и в бурых потеках, и она скалится так, что мы можем принять ее за одну из нас. Она с трудом затаскивает меня в какое-то углубление, похожее на покинутую берлогу, и осматривает, быстро обшаривает руками по груди. Ребрам не очень больно — это обнадеживает. Я не могу остановить на ней взгляд, все вращается. — Юрай? Юрай! — Да, да, я здесь, я с тобой, — киваю, медленно двигая шеей. Из стороны в сторону. Скопа вздыхает. — Где… где остальные? — Гребаный пиздец. Слава богам. Я думала, что ты мертв, что я тащу тебя хоронить, — беспорядочно шепчет она, касаясь моего лица. Пальцы у нее ледяные. Из-за этого ей кажется, что холодный я, поэтому Скопа впивается крепче, вонзает ногти. Плевать, даже если она расцарапает мне щеку. — Ты не отзывался, я даже дыхания не слышала, я… Он тоже не двигался, хотя я просила, я пыталась его нести, понимаешь? — Еленче. Ты не на войне, — хриплю я. Она останавливается, но не убирает ладонь с моего лица. Рассеянно двигает рукой, я перехватываю ее запястье, глажу по выступу, по костяшкам, перебирая. Скопа чуть смущенно кивает, когда чувствует, как я касаюсь пальцев, сведенных, поджатых, как жесткие птичьи когти. Дышит медленно, приоткрыв рот. Я замечаю, что у нее в кровь разбита губа. — Да, знаю. Лучше бы я оказалась на поле боя: там есть законы, правила… А здесь?.. Что здесь за херня творится? Но когда я увидела тебя таким… сломанным! — ежится она. Здесь и правда прохладно, возможно, я просто не чувствовал до этого. Скопа помогает мне опереться, устроиться, прислонившись к земляной стене, обняв себя руками. Ран не чувствую, но все тело ноет от свежих ушибов. Скрипят кости. — Что это было? Оно захватило тебя — и дивьих тоже? — Ты поверила мне, — невпопад говорю. В горле скребется смешок: — Ты меня спасла, то есть… — То есть не стала убивать, — спокойно говорит Скопа. — Послушай, я… Ты столько раз нас спасал. Всех нас — ничего не требуя взамен, кроме жизни. Поэтому я подумала, что будет честным хотя бы попытаться. Я устало киваю, прикрывая глаза. Не хочу вспоминать, каково было наблюдать, как я пытаюсь убить их. До этого мне не снились кошмары, хотя я и представлял, что это такое. Дурные сны обходят чудовищ стороной. Но это так похоже: тело, движущееся само по себе, я, запертый внутри. Не способный остановиться, когда пасть наполнилась ее горячей кровью. Часть нас жаждет сделать еще один глоток, и еще, еще… — Ты видел моими глазами? — Я ничего не видел, — признаюсь, распахнув тяжелые веки, только чтобы убедиться, что есть что-то, кроме вечной темноты и голода. Есть ее лицо, выделяющееся среди густого лесного сумрака. — Я чувствовал тебя, твои ощущения, мысли… очень слабо, но находил их. Ты была рядом, поэтому я просто вцепился в того, кто оказался ближе. Думал, что так… не знаю, смогу сбежать. — Ты правильно сделал, — решает Скопа. — Но?.. — Не понимаю. Ты права: ебаный пиздец! Правда… я никогда такого не встречал. Не думал, что кто-то может сделать подобное со мной. Подчинить себе. Но… я тебе не наврежу. Клянусь, я не хотел! Мне жаль, — я смотрю на ее руку, на разорванную кожу, клочья ткани. У нее не было времени перевязать рану, Скопа обмоталась ремнем выше порезов. — Это надо залечить — как можно скорее. Возьми у меня, чтобы кровь остановилась… — Почти уже не течет, — лжет Скопа, будто я не чувствую, как слова щиплют ее язык. У вранья неприятный привкус. Скопа пытается завести руку за спину, но ей едва удается ее сгибать. Кровь пропитывает рукав рубахи, лицо Скопы искажается. — Льдинка бы тебя отругала. Если начнется заражение, тебе конец, — убеждаю я. Не хочу колдовством ломать ее упрямство. — Силы я восстановлю, если посплю, вот и все. — У нас нет времени!.. — Опасно идти ночью, дождемся утра, — предлагаю я. — Прошу, дай мне помочь тебе. Почему-то эта просьба заставляет Скопу всхлипнуть. Она сердито утирается ладонью, как будто не понимает, откуда взялись слезы. Чувств слишком много, они все смазаны, спутаны, поэтому я не могу расплести их, разделить. Она наклоняется, касаясь меня такими горячими губами. Поцелуй короткий, обжигающий, ощущается как укус. Когда Скопа отстраняется, я жадно дышу, тянусь к ней, заваливаясь на ее плечо. Не хочу, чтобы она уходила. — Я подумала… тебе захочется… — Мне хочется, — сипло говорю я. И не знаю, что еще будет правильно сказать. — Это тоже прикосновение. — Ты определенно права, — серьезно киваю я и целую ее снова, чувствуя, как тепло и жизнь утекают по ее губам. Пальцы Скопы перебирают мои спутанные волосы, мы оба в крови, измученные и исцарапанные, но эта легкость, как будто я мог бы взлететь, — неужели из-за простого соединения губ? Я хочу выть, я хочу обернуться вокруг нее, обнимая и пряча в меху от темного взгляда Граней, я хочу, чтобы никто больше не смел ее ранить, но это наши когти оставили глубокую отметину на ее плече. И все же она целует меня, касается без страха или отвращения, ласково соединяя губы. Усталая, Скопа кладет голову мне на плечо; дыхание ее тихое, умиротворенное, и тепло окутывает пуховым одеялом. Даже в этом умирающем месте может стать немного лучше. Я касаюсь губами ее лба, утыкаюсь в пшеничные волосы. Что-то рокочет в груди, свернувшись клубком. — Я убила его. И у этих слов нет вкуса лжи, и я в который раз поражаюсь тому, как странны люди. — Я должна была скомандовать отступление во время последнего боя на перевале, но не смогла. Не набралась смелости. Мы никогда не должны были бежать, это в нас вбивали с первого дня. Иногда я думаю, сколькие сумели бы уцелеть, если бы я просто развернулась. В этот раз мне тоже давно стоило отступить. Не гнаться за Флавией, не уводить за собой в болото весь отряд. Но я не могу… не умею. Прости, — говорит Скопа, — у нас сейчас куда больше проблем. — У нас всегда много проблем, — честно отвечаю. — Только я думаю, что у них была возможность отказаться. — Они даже не знают, ради чего сражаются… Если они живы, распущу отряд, — клянется Скопа. — Дальше пойду сама. — И я с тобой, — шепчу я, склоняясь ближе, прижимаясь теснее к ее ребрам, что ощущаю, как они поднимаются при вдохе. — Мне больше некуда идти, помнишь? Только с вами, людьми, я могу быть… собой. Кем-то. Не хочу этого лишаться. Не хочу быть один. — Тебе нужно отдохнуть, — просит Скопа. Ее ладонь снова ложится на мою щеку, и я наклоняю голову, чтобы ласково потереться о нее. Она улыбается — становится немного легче, хотя никакого колдовства в этом нет. — Поспи, Юрай. Я буду сторожить, если придут еще дивьи. — Ты их перебила? — слабо спрашиваю я. — Тех, кого смогла. А потом мы просто сбежали. Сон похож на черное, вязкое небытие, тело не слушается, поэтому спокойной эту ночь не назвать. Когда я просыпаюсь на рассвете, небо серое, Скопы рядом нет, но мы чуем ее поблизости, и меня пугает, насколько крепкой становится эта связь, когда я отдаю ей свою силу. Голова немного кружится, но мне удается подняться, пошатываясь. Наше убежище и правда больше всего похоже на земляную нору, повезло, что не было дождя ночью, иначе нас бы просто затопило. Я нахожу Скопу выше, под большим деревом, в мощных корнях которого мы укрылись. Подняв голову, Скопа бросает быстрый, чуть опасливый взгляд, копается в кожаной сумке — я узнаю ту, что лежала на лошади. Все, что она успела спасти. — Лошадь все-таки пала — по-настоящему, — говорит Скопа, и тот разговор в деревне кажется слишком далеким и незначительным. — Пришлось бросить вещи, я… я пыталась тебя унести, сначала силы были, а потом… — Ты спасла нас, — просто говорю я, сев рядом. — Есть хочешь? Я усмехаюсь, покачав головой. Ее мелкая забота приятна, и не странно ли, что я снова испытываю ту мучительную радость, как после того, как она спасла меня от темноты? — Я могу продержаться дольше, чем человек, — успокаиваю я. — А вот сон точно пошел на пользу. Позволишь? Она не двигается, когда я проверяю плечо, ощупывая его. В разрезах на жесткой ткани видна белая кожа. — Еленче… — Мы все, кто остался, не знаю, что с остальными. Я видела, как Райко тащил куда-то Льдинку. Лис ранен, а Таволга выжег все силы. — Их так просто не убить, поверь, — обнадеживаю я, вдыхая в слова уверенность, которая поможет удержаться и ей. Мы не знаем, что делать дальше, и я ощущаю эту нерешительность, что плещется где-то между нами. Вязкая тина под старым, ненадежным мостком. Не могу объяснить, почему не сел ближе, почему теперь странно смотреть ей в глаза. Как будто я могу нарушить что-то; но за Гранями нет правил, а все законы вывернуты наизнанку — сплошные аномалии, как говорил Таволга. Еще говорят, все, что происходит за Гранями, остается за Гранями. Я должен буду остаться, потому что не смогу преодолеть магию черных башен. — Ну, ладно, — серьезно говорит она, и холодный взгляд вцепляется в меня. — Это была ловушка, которую устроили в деревне? Нарочно для нас? Пожимаю плечами: — Не уверен. Все может быть гораздо проще: кто-то хотел спрятать ларец. Возможно, понимали, насколько то, что заточено внутри, опасно. Возможно, пытались скрыть от кого-то — такую силу лучше держать подальше от многих людей… или эльфов. Когда пришла пора сбегать от проклятия, ларец бросили… Вдруг надеялись, что это место похоронит его навсегда? Или просто забыли. У него не было воспоминаний, — нахмурившись, признаюсь я. — Или я недостаточно силен, чтобы его одолеть, прочитать. Это оно вывернуло меня. — Значит, оно пряталось там еще до того, как проклятие уничтожило эльфское королевство, — заключает Скопа. — Оно старше, чем Грани, поэтому оказалось сильнее? — Я с сомнением киваю. — Надеюсь, оно не будет и дальше на нас охотиться. — Поблизости я ничего не чую. У нас остается немного сухарей и воды, набранной недавно, но карты последний раз были у Таволги, а зелья и повязки — у Льдинки. Оказавшись в одиночестве, я начинаю отчетливее понимать, для чего Скопе нужен был отряд, где каждый из них важен для выживания за Гранями. Теперь остаемся только мы? Теперь мы ее отряд? — Я могу поискать остальных, но не уверен, что смогу, — предлагаю я; думаю о Князе, замерзающем холодной ночью, о Льдинке, которую манит черная вода, о раненом Лисе и обессиленном Таволге. — Но даже если они выжили… не знаю, в какую сторону они могли пойти. Мы на краю Запретного леса. — Будем надеяться, что они поблизости. Нам нужно выйти из леса. — Скопа становится все такой же немногословной, как обычно, но я знаю, что она тоже горюет по отряду. — Повезет, если они примут то же решение и мы встретимся. Скопе остается только довериться мне — так и было с начала, но теперь тайн между нами нет, и от этого легче. Мы идем медленно, пробираясь между деревьев. Тяжелая, разноцветная осенняя листва клонит деревья; на краю древнего леса она всегда такая пестрая, как будто кто-то пролил краски. Мы никогда не обращали внимания на красоту крон, которые соединяются в единый купол, как потолок дивного дворца, украшенный узорами. Скопа больше всматривается в чащу, а не ввысь, готовая ударить саблей. Несколько раз мы останавливаемся, когда мне кажется, что ветер доносит до моего острого слуха шорохи и шаги. Мы слишком далеко от обитателей леса, чтобы можно было их почувствовать, но приближаться точно не стоит. — Ты смотришь, — говорит Скопа, когда мы снова встречаемся взглядами. — Я слежу, — неубедительно говорю я. Упрямство никогда не позволило бы Скопе признать, что ей нужен отдых, поэтому я и правда за ней приглядываю. Но в то же время — да, смотрю. Вчера было слишком темно, чтобы увидеть бледный шрам на губе, оставшийся вместо свежего пореза, рассмотреть, как ее глаза становятся чуть темнее — возможно, потому что под сенью этой чащи куда меньше света. Мне нравится наблюдать, как она в задумчивости дергает за кончик косы. — Мы не дети на игрищах. Можешь спросить. — И что это значило? Хотел поговорить еще с утра. Простые вопросы захватывают ее врасплох; возможно, у людей так напрямую спрашивать не принято, они целиком состоят из недомолвок, но мне все равно. Скопа подается ближе, как будто хочет взять меня за руку, но не решается, и я думаю: возьми, забери что хочешь, прикоснись ко мне… — Ты мне дорог, — говорит она, — и я не хочу потерять еще и тебя, Юрай. — Я… хорошо, потому что я тоже, — отрывисто — почему-то голос подводит — соглашаюсь я. — У меня ничего и нет, кроме тебя. Это люди зовут любовью? — Что нам теперь до людей? — говорит она. Я наклоняюсь поцеловать, радуясь, что она не отступает. Странная, счастливая, будто хмельная мысль: она тянется навстречу, чтобы продлить соприкосновение губ, которое без привкуса ворожбы оказывается слаще, живее. От нас пахнет одинаково: лесом, опавшей листвой и влажной землей. Скопа ниже, когда мы стоим, это заметнее, но я чую в ней силу, которая могла бы мне голову свернуть — вместо этого она прикасается, гладит, запуская пальцы в короткие мягкие волосы на шее. Движения неловкие, словно она давно отвыкла от подобной нежности. С тихим мурлыканьем я целую губы, щеку, скулу, и она удивленно усмехается. — За нами кто-то идет, — говорю я, с трудом отстранившись. Скопа моргает, резко кивает. Мы быстро укрываемся за кустами, глядя на узкую тропинку, петляющую между изуродованных, срастающихся деревьев — настоящий лабиринт. Но зато мимо нас не прокрадутся незамеченными. Я тянусь навстречу, мы вбираем в себя гнилой запах подлеска. Слепое пятно, как и в случае с дивьими, — рука сжимает рукоять сабли, резьба вдавливается в ладонь, а между плечами щекотно: нам хочется вырваться на волю, но после того, как стая ранила Скопу, я загоняю наши голоса и вопли поглужбе. То, что приближается к нам, вовсе не похоже на дивьих. Двигается неслышно, легкими шагами хищника, а не вечно танцующей походкой ослепленной жертвы. Зато я цепляюсь за знакомый ужас, который раздавался со стороны Льдинки. Несмотря на тревогу Скопы, я выглядываю из-за веток, чтобы увидеть Райко, идущего с винтовкой в руках. За ним, чуть отстав, плетется и Льдинка. Она не ранена, просто устала, в ногах ноет тупая боль. — Райко! Я улыбаюсь — это глупо, в следующее же мгновение я думаю о том, что он выстрелит мне в голову. Но Князь оказывается рядом, обнимает Скопу, протягивает мне руку. Цепляясь за его плечо, я рассматриваю исцарапанные лоб и щеки. Кто-то едва не содрал его лицо с черепа. — Мы шли по следу, — радостный, говорит он. — Видишь, я говорил, я хороший охотник, я умею следы читать! — Князь подмигивает Скопе, как будто это очередной их мелкий спор. — Ночью пришлось остановиться… — А дивьи? — оглядывается Скопа. — Льдинка их отогнала. Эльфка смотрит на нас с робостью, когда все взгляды переводят на нее. Ребенок в окружении запуганных, усталых взрослых; надежда кажется ей тяжелым грузом, горой, легшей на плечи. Я наклоняюсь, улыбнувшись: — Спасибо. Что это такое было? То заклинание, похожее на звездный свет? — Ну, — морщит нос Льдинка, — это не совсем заклинание. Я даже не училась, как мастер Таволга! Когда я была маленькой, мама говорила, что свет отпугивает чудищ, а я очень боялась темноты, и она научила меня этому… трюку. Просто искра, вот! — Она снова взмахивает рукой, и над ладонью вспыхивает на краткий миг ослепительный огонек. — Ни на что больше она не годится. А дивьих было слишком много, вот мы и побежали. — Но ты и правда изгнала чудовище! — не верит Князь. — Я думал, ты знаешь, что делаешь! Но Льдинка мотает головой, признавая, что просто понадеялась на лучшее. Она не хочет признаваться, насколько храбро поступила: побежала прямо зверю навстречу, зажгла звезду на ладони. Мы могли просто растерзать ее; от этой скользкой мысли я ощущаю ворчание и вздыбленные загривки. Это оно пыталось навредить Льдинке. Не я. Мы есть одно; спасенные жизни и обещания сплетают нас вместе крепче, чем Грани соединили нас. — Я видел, как Таволга скакал дальше, ему удалось оторваться, — негромко рассказывает Князь. — Лис еще дрался, сказал нам убегать. Я хотел за ним вернуться, но… решил девчонку не оставлять. Надо было пойти, — с горечью произносит он. Может быть, отряд — это единственные, о ком он сожалеет? — Надо двигаться дальше, — убеждает Скопа. — Если вернемся, там могут поджидать дивьи. Ни вещей, ни лошадей у нас больше нет. — Но как же!.. — Льдинка впервые спорит с атаманшей, на моей памяти, но в этот раз ее стойкости хватает только на тонкий вскрик. — Я тоже не хочу возвращаться… Но они бы нас не бросили! — Ой ли, — фыркает Князь. — Не помнишь, сколько раз старик говорил, что тут другие правила? Что за Гранями все иначе? — Это у нашего отряда — другие правила! Ты же со мной остался, — говорит Льдинка. Князь только руками разводит, как будто и сам не знает, почему решил ее спасти. На это и я ответа найти не могу, потому что Райко открываться не любит, будь у него душа, в нее пришлось бы лезть как в терновник. Но все же его улыбки и неуместные шутки заставляют нас приободриться. Скопа идет чуть в стороне, держится от меня на почтительном расстоянии, и я понимаю, что пропускаю слова Князя, наблюдая за ней. Приходится заново рассказать про то существо в ларце, хотя мне не хочется о нем думать — словно оно может понять, что я о нем говорю, откликнуться, приползти на зов. Предрассудки — это во мне тоже человеческое. Лис сказал, мы накличем беду… И где он теперь? — И почему ты все-таки ее спас? — спрашиваю я. Мы с Князем идем чуть позади, чтобы прикрыть спину, и он не выпускает из рук винтовку. Прислушиваясь к его шагам, к успокаивающему, ровному дыханию, я начинаю думать, что проще спросить, чем копаться в его чувствах; теперь, когда кто-то переворошил все у меня внутри, отравляя болотной чернотой, мне не хочется поступать так с ними вдвойне сильнее. — Она не заслуживает смерти, — заключает он. — А другие? — удивляюсь я. — Они заслуживали? — Юрек, кто? Ну скажи мне, давай, объясни, кто? Шило, который тебе шею чуть не пробил? Люди Красного Кабана, которые вас бы с Лисом зарезали, лишь бы никто не запретил им тайком возить дивьих для каких-то уебков? Я не стану их щадить, даже не проси, — рычит Райко; я никогда не замечал, какие острые у него зубы, прямо как у эльфа, но он человек. Он просто человек. — Они не люди даже. Для таких, как я, скажешь, никто не человек, если не на шелковой постели родился, но я знаю, я могу отличить. Скопу я уважаю, а ты даже по крови не такой, как мы, ну и плевать! Может, и я тоже чудовище, и на меня найдется тварь покрупнее… — Дело не только в защите отряда, — напоминаю я. — Знаю! Думаешь, мне каково с этим? Когда все хорошо, все так славно, а ты думаешь о том, чтобы голову кому-то размозжить? Когда мечтаешь об этом, как иные — о девках? Думать иногда не можешь ни о чем? Я сам себе противен, но здесь… Лис спрашивал, зачем Скопе держать его в отряде. Если раньше я думал, что Князь был для нее удобным оружием, заточенной саблей, послушной рукой, то теперь вижу в нем то же, что и в себе. Расколотую Грань. Голод, который вынуждает впиться в горло жертве. Почему мы забрали душу и жизнь Юрая? Чего он заслуживал? Зачем тогда Скопе держать меня при себе? — Я бы не обидел ребенка, — убеждает Князь. — И друзей своих… Вас попробуй обидь, — смеется он отрывисто, радостно — так странно, что он любит нас именно за то, что мы чудовище, которое не может просто сгинуть. — Когда ненадолго подумал, что вы мертвы, впервые понял, как может быть страшно. И я не хотел, чтобы Льдинка тоже погибла, вот и все. Я никогда не думал, что моя жизнь для кого-то будет настолько важна. Князь говорит это спокойно, как будто ничего удивительного в признании нет, но я все еще помню, что он готов был выстрелить, когда меня связанным допрашивали. Они все считали меня врагом; нет, они боялись нас, но сегодня Райко переживал за меня и Скопу и искренне радовался увидеть нас выжившими. — Ты мог меня застрелить вчера, — говорю я. — Да ну? — выгибает бровь Князь, словно польщенный этим знанием. — Правда? Такой добычи у меня еще не было. Осторожнее, а то я поверю в себя. — Ну… я так думаю. Ты хорошо стреляешь. Если бы у тебя было время… — Я подчиняюсь приказам атаманши. Еленче не говорила тебя убивать, — просто отвечает Князь. Может быть, лжет. Это вранье куда сложнее вычислить, оно непривычно; он легкомысленно улыбается, душа нараспашку, сказал бы я, если бы не знал, что в нем только пустота — с самого рождения. Поэтому в нем зреет жажда? Как и в нас, пожирающих искры душ? — Нет, я просто плохой человек, — смеется Князь, когда я спрашиваю у него про душу. — Такие, как я, должны сидеть в клетке, и иногда я думаю, что так было бы лучше. Самое честное, что я могу сделать, это уйти за Грани. Быть там, где я могу стать никем. Мне хочется быть кем-то, и я никогда не пойму Князя. — Я… можно спросить? Ты же помолвлен? — Ну, это не моя заслуга, а моей родни, — удивленный, говорит Райко. — Извини. Но ты знаешь, как девушке… женщине сделать предложение? Просто, понимаешь, когда мы забирали воспоминания Юрая, знания о свадебных обрядах — это было не самое важное… многого я не помню, только обрывки о жизни за Гранями. Я хотел по-человечески, правильно это сделать… В разных глазах Князя светится искреннее непонимание, а потом он смотрит вперед, на спину Скопы, быстро оборачивается на меня. Ему хочется, чтобы я перевел это все в какую-то глупую шутку, но я медленно киваю. Князь хохочет, задыхаясь, и, наверное, очень по-человечески будет его стукнуть.

***

— Все у вас с Князем хорошо? Мы перебираемся через реку, идем по каменистому броду. Скопа ловко двигается, переходя с камня на камень, и я невольно любуюсь ее походкой. — Мы просто… друг друга не поняли, — бормочу я. — Ну, я его хотя бы повеселил. Князь был весьма красноречив, рассказывая, в каких случаях нужно срочно свататься; несколько поцелуев украдкой в этот список не входили уж точно. Скопа оглядывается, наблюдая, как Князь поддерживает Льдинку, которая медленно шагает, стараясь не смотреть себе под ноги. Девчонка разводит руки, чтобы удержать равновесие, глубоко вдыхает. Райко держится поблизости, и я знаю, что он чутко следит за тем, чтобы она не оступилась. — Впервые вижу, чтобы он о ком-то беспокоился, кроме себя, — признается Скопа. — Когда я только собрала отряд, Райко со всеми задирался, но с Льдинкой… с ней трудно спорить. Если над ней шутят, она просто молчит. — Нас и так осталось мало, — замечаю я. — Твое правило про взаимопомощь очень даже пригодится. — Оно не мое. Моего командира и наставницы… Она была храброй женщиной, погибла на передовой, — вспоминает Скопа. — Говорила, что армию от шайки головорезов отличает дисциплина и то, что мы готовы сражаться вместе, быть одним целым… — Я усмехаюсь, но она, погруженная в воспоминания, не замечает в словах иронии. — Вполне я ее поняла, только когда стала ходить за Грани и увидела, как здесь люди обходятся друг с другом. То, как Дракон обращается со своими, вовсе не худшее… — Он относится к ним не лучше, чем люди, которые содержат скот, — напоминаю я. — Может, они и думали, что Дракон их защищает от Граней, но… если он не найдет другой добычи… Я смотрю под ноги, чтобы не сорваться в пенную воду. Эта река течет как и любая другая, не вспять, но я снова вспоминаю слова Таволги. Поток тихо шуршит на камнях. Я оглядываюсь, чтобы убедиться, что Князь и Льдинка в порядке, но краем глаза замечаю тень… Не в воде, лениво текущей, почти прозрачной. Что-то над нами тяжело взмахивает крыльями, и меня обдает запахом гнили, перьев и тухлого мяса; неприятное чувство, которое возникает, когда ты становишься чьей-то добычей. Из горла вырывается недовольное ворчание, и я вспоминаю, как когти вонзаются в соединенные спины, раздирая плоть, пытаясь разделить нас на части и пожрать, и это страшнее крови и влажно рвущегося мяса… — Беги, — рычу я, и Скопа скорее устремляется к спасительному берегу. Если она скроется под деревьями, ее не достанут. Я слышу выстрел, оборачиваюсь, зная, что увижу: Райко, который целится вверх, зловеще прищурившись, его лицо само напоминает хищную птицу. Льдинка замирает на камнях, и я понимаю, что от страха она не может сделать ни шага, слишком боится сорваться, упасть, снова оказаться в холодной воде… и между медленным утоплением и когтями она выбирает более быструю и жестокую смерть. — Уведи Скопу, я разберусь! — кричит мне Князь. Льдинка замирает, замерзает на месте, а Князь не отступит, пока девчонка не переберется и не спрячется, я слишком хорошо его знаю. Тварь, кружащая над нами, пока не снижается, ее отпугивает громкий выстрел, такой чуждый тихому лесу, резкий запах пороха. Я ощущаю внимание на себе, на нас. Пытаясь успокоить Льдинку, мы проскальзываем в ее сознание, как кошка просачивается в приоткрытую дверь; обычно она хорошо держит себя в руках, но страх обезоруживает. Я хочу убедить ее, что на берегу безопасно, что там она сможет спрятаться. Пробую укутать ее теплом, ощущение уюта и дома, мягкий мех, легший на плечи, рокот зверя, свернувшегося клубком. Но эти образы, светлые и ласковые, не проникают в ее мысли, потому что в воспоминаниях Льдинки остаются только промозглая сырость, вечный голод — не всеобъемлющий, знакомый нам, а такой мелкий, очень обидный и злой. Райко стреляет. Сколько еще пуль у него осталось, прежде чем придется перезарядить винтовку? Я пытаюсь вспомнить, теряя время. Князь не промахивается, но в этот раз он просто не знает, куда целиться, и пуля пробивает только обрывок крыла, не раня всерьез, но зля еще сильнее. Это существо не должно было летать, слишком тяжелым кажется вытянутое звериное тело, измененное и переплавленное, покрытое клочковатой слипшейся шерстью, его лапы с когтями. Из лопаток, неестественно вывернутых, растут крылья — неправильные, ободранные, с рваными перепонками, как у старого нетопыря. Вопреки всем законом тварь держится в небе — Грани изменяли все, чего касались, переворачивали природу; а может, просто давали ей свободу, которая человеку казалась жуткой и отвратительной?.. Летела тварь не по-птичьи легко и изящно, а тяжело, с резким хлопаньем крыльев, рассекающих воздух, по которому ее появление можно было предугадать. Когти скребли по пустоте, ища опору, а из раскрытого клюва, полного мелких, но острых, как осколки кости, зубов, вырывался не крик, а хриплый, булькающий вой. — Райко, глаз! — кричу я. Янтарный, безумный. Оно кружит над нами, примериваясь; когда бросится вниз, даже если Князь успеет нажать на спусковой крючок, тварь на лету это уже не остановит: врежется, сметет, вонзит когти, даже если будет погибать. Князь стреляет, пуля впивается в лапу, поджатую под брюхом. Унять страх Льдинки у меня не получается, поэтому я думаю о том, как бы выхватить ее из-под когтей, утащить. Главное самому не оступиться, неприятное чувство впивается в загривок, ноет в груди. Страшно оторвать взгляд от твари, потому что кажется, что она тотчас же рухнет сверху. Я протягиваю руку, надеясь схватить хрупкое запястье Льдинки, как в прошлый раз. Над головой где-то гремит раскатом еще один выстрел, Князь шипит сквозь стиснутые зубы — только оцарапал морду. Сколько осталось, сколько ударов сердца до смерти? Нетерпеливый, Райко прицеливается снова, резко дергает. Еще выстрел впустую. Льдинка доверчиво облокачивается на меня — схватить бы ее на руки, она худая, невесомая. И, может, броситься в воду, спасаясь от когтей?.. Только ужасом ледяным омывает: со дна этого можно уже не выбраться. Райко стреляет последний раз, солнце-глаз, пылающее око среди ужаса, взрывается кровавым всплеском, уши лопаются от визга, а я хватаю их обоих: Льдинка повисает на руке, упрямого Князя сгребаю за плечи, его пальцы дергают затвор винтовки. Нельзя расцепляться, если и тонуть, то вместе. Захлебываюсь их страхом, пытаясь оттянуть его на себя, а сам впиваюсь в тварь — все равно что горящие угли голыми пальцами перебирать. Больная ярость от того, что все тело объято огнем. Мучительная слепота, из-за которой я сам чуть не теряюсь. Я не понимаю, почему тварь застывает в полете — насекомое в смоле. Теперь видно, как безумие исказило это существо: слипшаяся шерсть, свалявшаяся в колтуны, пропитанная чем-то темным, что сочилось из старых ран, она висит космами на боках, на груди. В морде еще угадывается что-то звериное, может быть, волчье или медвежье — и мы прижимаем уши, скалясь, — но теперь сплюснутое, скулы съехались, пасть обратилась загнутым клювом. Магия пахнет резко: удушливо, резко, внезапно сладко — мелисса и имбирь. Я оборачиваюсь, глядя на тени, которые выходят на берег из леса, окружая Скопу, и безошибочно нахожу среди людей чародейку, высокую, одетую в красный расшитый плащ с рунами, под капюшоном — белое лицо, темные кудри. Она вытягивает руку, проворачивает запястье. Я вижу, как двигаются гибкими червями ее длинные пальцы, и тогда зависшую, как пойманная рыба, тварь просто раздирает невидимой силой. Требуется доля мгновения, и вот я вижу в свете солнца, как она распадается на равные два части, как сизые внутренности обрушиваются в воду, обдавая запахом крови и нечистот. — Сдавайтесь, — говорит чародейка, — если не хотите, чтобы я сделала так еще раз.