XI. Добыча сорокопута

Я не удивляюсь, когда вижу Лиса за спиной у чародейки. Ощущаю присутствие еще издалека, запах его спекшейся крови пробуждает нас: я достаточно долго хожу вместе с отрядом, чтобы всех их узнавать с нескольких отчетливых чувств, с закрытыми глазами. Мне кажется, Скопа, которую заставляют завести руки за спину, была бы рада узнать, что в Лисе плещется мутной волной вина, когда он смотрит, как его атаманшу связывают. У нас отбирают оружие, уносят куда-то. Князь ругается. Лис не хочет показываться отряду на глаза, поэтому не выходит вперед, а остается вместе с остальными, но когда чародейка обращает внимание на меня, по-птичьи склонив голову, как будто пытаясь разгадать, Лис внезапно делает решительный шаг. — Вот этому нужны особые веревки, — указывает он. — Вырколак он. — Хм, еще один отверженный из Университета? Многовато для одного отряда. Ты о нем не упоминал, — укоризненно говорит она, и в голосе чародейки слышится привычная властность. — Я никогда не бывал в Университете, — говорю я. — Я с южных гор… — Врожденный вырколак, надо же! — кивает она, и я узнаю искорки увлечения, которые сияли и в душе Таволги. — Редко вас встретишь… И метки нет? — Я не служу магам — и договора у меня никакого нет. Я здесь по своей воле. Чародейка выдерживает мой взгляд. Значит, колдун, способный оборачиваться волком. Конечно, всего лишь притворщик в разукрашенной маске танцора — по сравнению с нами, волками, превратившимися в человека. Я удивленно наклоняю голову, глядя на отрешенное лицо Лиса. Он в свежей повязке, поэтому я не вижу отметины, которые оставили наши когти. Для чего ему защищать тайны чудовища, чуть не загрызшего его, почему бы не сказать охотникам за головами, что перед ними не какой-то беглый колдун, а порождение Грани, эту Грань ненавидящее? Лис не хочет выносить мне смертный приговор: в отличие от отряда Скопы, они не станут нас щадить. Я перехватываю взгляд Скопы, которая с надеждой смотрит на меня, неслышно шевелит губами. Она знает: пока путы не надеты, я могу вырваться, броситься на разбойников, успеть, прежде чем чародейка сумеет разодрать меня на части… но я не двигаюсь. Чуть качаю головой, надеясь, что и она побережется, не станет злить наших пленителей. Даже если я смогу вырваться и скрыться в Запретном лесу, Скопе и остальным просто отрубят головы. Когда Князь шипит и сопротивляется тому, чтобы встать на колени, один из охотников прикладывает нож к горлу Льдинки, перешедшей впереди него. — Угрожаете жизнью ребенка? Какой еще низости от вас стоит ожидать? — издевается Князь. — Вы сами потащили ребенка за Грани. Еще и остроухую девку, — морщится чародейка. — Не стоит думать, что кто-нибудь этим не воспользуется. — Я не ребенок! — восклицает Льдинка. В кошачьих глазах — только слепая ярость, и Князь касается ее плеча, придерживая, чтобы она не сделала ничего глупого. Вымотанная последними днями, перепуганная Гранями, чуть не погибшая вновь, она едва сдерживает слезы. — Я думала, мы заодно! — кричит она Лису, сжав кулаки, ногти царапают кожу. — Ты… ты подлец! Жаль, я правда не умею проклинать! Как вы думаете про мой народ: у нас дурной глаз? Я бы очень хотела, чтобы он таким был! Я понимаю ее бушующую лесным пожаром ярость. Лис спокойно стоит в окружении охотников за головами, и закрадывается подозрение, что они уже давно знакомы: слишком уверенно он держится, ничего не боится. Чародейка связывает мне руки сама, и покалывающее ощущение от заклятой веревки возвращается, словно мне и не давали свободы, и я устало смеюсь, заработав подозрительный взгляд. — Если будете вести себя смирно, может, развяжем, — обещает Лис. — Ты за это поплатишься, — сквозь зубы говорит Скопа. — Много они тебе золота пообещали? Сколько стоят жизни твоих товарищей? На мгновение мне кажется, что Лис высмеет ее за это предположение — за то, что она считает нас отрядом, который желала видеть, воинами, сражающимися на одной стороне. Не выводком чудовищ и предателей, не людьми, которых связала случайность. Мне даже становится стыдно, что я не заподозрил Лиса, но тот так умело переводил внимание, так допытывался поначалу, кто же мог рассказать о нашем пути разбойникам… если бы не дар духолова, ему бы наверняка удалось убедить меня, что во всем виноват жестокий, непредсказуемый Князь. Разве не был Лис слишком настойчив, пытаясь разобраться? В нем нет ни тени колдовства, но он действовал куда искуснее… — Я ничего не имею против тебя, атаманша, — неохотно признается Лис, стоя рядом со Скопой; слова тяжелые, как падающие камни. Он небрежно поправляет повязку. — Ты знаешь, мне нравилось ходить под твоим началом. Не по душе мне только ебаные магики из Университета и то, что они присваивают себе эту землю и ее дары, посылая честных людей на смерть. Я долго живу, госпожа Еленче. Я видел, как Университет захватывал власть в Пограничье, — со вздохом рассказывает он. Я замираю: что-то важное есть в том, что Лис раскрывает свою тайну. Вдруг не думает, что кто-то из нас останется в живых и ее расскажет? Нехорошее предчувствие кусает в загривок. — Они отсылают отряды, они раздают разрешительные грамоты, — гремит голос Лиса. — Любого неугодного они могут назвать чернокнижником и объявить вне закона, обвиняя в запретном колдовстве, в котором все равно никто больше не смыслит, чтобы проверить, говорят ли они правду. Люди боятся проклятий, которые стоят на пороге, поэтому с удовольствием отдают им право решать. Князь Скараоцкий, дед Райко, дал им разрешение судить всех свободных магиков. Они выше тех, кто правит Белым Городом, как ты этого не видишь? — Ты всегда знал, на кого я работаю, — хмурится Скопа. — Я не скрывалась, все было честно. — Да, только раньше ты возила им безобидные плитки из храмов. Всю эту дешевую срань, которую любят выставлять на постаментах всякие пустобрехи. А в Университете изучают эльфов, их культуру и верования. Почему, думаешь, наш студентик знает об этих местах иногда больше, чем эльфка самой чистой крови? — Лис указывает на Льдинку, которая неотрывно смотрит на него, словно больше всего мечтает вцепиться в его шею. Осторожно касаясь ее мысленно, я стараюсь притушить эту ярость, заставить ее вернуться. — Пока эти сказочки их занимали, ничего дурного я в том не видел. Но когда они послали тебя через болота, так глубоко, я понял: что-то изменилось… Ты ничего не сказала о нашей цели, — смеется Лис. — Хотела пощадить наши чувства? — Ты натравил на нас убийц! — восклицает Скопа. — Они должны были вас остановить, — кивает Лис, — и избавиться от нового проводника. Я надеялся, что тогда смогу убедить вас следовать за мной, тебе ничего не останется, кроме как положиться на мой опыт, а это приведет нас в условленное место. Но они… не преуспели. Все пошло не по плану. Вообще-то план был дерьмо, — устало признается Лис. — Но кто же знал, что эта тварь окажется живучей. — Я смотрел, как твой подельник бежит, веря, что может спастись, я наслаждался тем, как он умирает, — тянет Князь. — Как думаешь, что я сделаю с тобой, когда смогу выпутаться? Хватит ли у меня воображения проиграть с тобой подольше? Я умею травить лисиц, — голодно усмехается Райко. Он будто бы устраивается удобнее, откидывает голову, чтобы свысока взглянуть на Лиса, но мои запястья печет знакомая боль — эхом доносится, — и я понимаю, что Князь пытается освободиться незаметно, отвлекая Лиса угрозами. Мне до отчаяния хочется, чтобы он преуспел, но это ничего не изменит. Но зато даст надежду, что мы еще можем выбраться. — Отряд Шила был разменной монетой, — небрежно говорит чародейка, вновь приблизившись к нам. Я задумываюсь о том, что охотники за головами не перебили нас на месте, а решили взять в плен. — Но вы дали отпор, как смело с вашей стороны, — почти что мурлычет она, и я наблюдаю, как Князь хмурится, словно у него зубы разболелись. — Где мальчишка? — спрашивает она, и мне становится так тоскливо от мысли, что чародейка все о нас знает, Лис наверняка рассказал обо всех наших слабостях. — Недоучка, магик — куда он подевался? — Наверняка спешит по следу Флавии, — улыбается Князь, прищурившись. Он всеми когтями впивается в уязвимость, которую видит в чародейке, смакует ее опасения, которые могут обернуться страхом. — А старина Лис многое утаил, да? Ну, Таволга, Филипп… Он хочет выслужиться перед своими учителями, чтобы ему дозволили приползти обратно. И он хочет увидеть тайны этой земли, так что он станет делать, обретя свободу? Ему больше некуда деваться, — смеется Князь, скалясь, как голодный пес. — У нас нет грамоты, вернуться просто так он не сможет. Поэтому путь один: вперед, только вперед! Ему удается их обеспокоить. Даже если чародейка не верит его наглой убежденности, она колеблется, не способная предсказать, что этот безумный мальчишка станет делать, если у него появится возможность добраться до старой столицы. У него есть карты, он может преследовать Флавию… Об этом Скопа будто бы неохотно сообщает чародейке, а Лис подтверждает. Я чую предвкушение атаманши: мы можем замедлить охотников, пустить их по следу — есть ли он, этот след? Вдруг Таволгу разорвали дивьи, подчиненные темной силе? Но никто из нас этого не видел, а значит, привкуса лжи в наших словах нет. — Нужно его перехватить, — бросает чародейка своим, чтобы собирались в дорогу. — Ворон, Лис, сторожите пленников! Головами отвечаете! У них с собой телега, в которую впряжены две усталые лошади, измученные Гранями; глаза одной мутные, чуть не затянутые радужной пеленой. Животные часто сдаются первыми. К тому же, этот груз замедляет отряд, колеса врываются во влажную почву. Когда Лис подталкивает меня в спину, подсказывая забираться на уступ телеги, я стискиваю зубы, чтобы не зарычать. Если мы подадим голос, они просто нас убьют. Лис остается рядом, чтобы присматривать. Вороном оказывается молодой человек с темными волосами и глазами, похожими на осколки блестящих камней. Он наблюдает за нами с интересом, будто мы не более чем развлечение на сегодняшний вечер; нескрываемая веселость кажется опасной — как и яркие улыбки Князя. Ворон сидит на козлах, и я невольно представляю, как мы сможем вырваться на волю, впиться в его шею сзади, чтобы он захлебнулся кровью из разгрызенного горла… Мы уже напились так в лагере Дракона, и жадное чувство сводит желудок. Но если я рванусь на нашего сторожа, остальных забьют. — Меня здесь кличут Вороном, но вы можете меня и Кораком звать, — оборачивается он, вдруг улыбаясь. Что-то в его выражении настораживает, мы не знаем, что он сделает в следующее мгновение: дружески коснется чьего-то плеча или вгонит нож в горло. Я замечаю, что оружия у него нет на первый взгляд, только пустые ножны на поясе, но мы вдруг чуем леденящий холод от них, словно лед сковывает между ребер, колется на вдохе. Сильный артефакт, но чуждый Граням; может быть, украденный у Университета? Я слежу за ним, но не могу прочитать, сталкиваясь с умелым, крепким заслоном, об который можно только обламывать ногти, скуля. Странно: выходит, он хороший колдун, а чародейка помыкает им, как одним из своих ручных головорезов. Если Ворон может скрыть дар от боевой чародейки, сам он гораздо более серьезный противник. Возможно, и сам не знает, просто неосознанно закрывается от чужих взглядов? Такое тоже нельзя исключать… После неспокойной ночи, недавней схватки я даже чувствую спокойствие, когда телега с трудом трогается, и я покачиваюсь, подаваясь вместе с ней. Скопа отворачивается, чтобы наблюдать за хвостом отряда, ее плечо прижимается к моему. Она тоже интересуется нашим сторожем, но украдкой, поглядывая на то, как он сидит, как держит поводья. Можно ли по небольшим движениям угадать, насколько он хороший воин? — Ты не боишься называть свое имя? — спрашивает Князь. — Говорят, колдуны могут проклясть, зная его. — Ну, по-моему, колдунов стоит опасаться и без имени. Что ты будешь делать, если в тебя огненный шар полетит, а? — смеется Ворон. Да и кто сказал, что это имя настоящее. — Что вам такого сделал Университет? — спрашиваю я. Мне отвечает не Ворон, обманчиво дружелюбный, а Лис: — Лучше спроси, чего они, блядь, не сделали. Они не отправляются за Грани сами, а посылают людей на убой. Они не следят за границей, их колдуны приходят, если узнают, что морои пробрались в щель и разорили очередную деревню — когда уже слишком поздно, когда остается только упокоить чудовищ и похоронить тела. Они могли бы запереть Грани, я уверен, за столько лет можно было придумать щит покрепче, башни понадежнее, но им нужно, чтобы кто-то ходил сюда и доставал для них артефакты, которые они могут изучать в своих ебаных лабораториях, — рассказывает Лис, и я вижу в нем эту отчаянную веру в свои слова, потому что, если он на мгновение усомнится в этом, окажется, что он просто отдал нас на растерзание ради своих убеждений. — Когда моего брата увели дивьи, рядом был колдун, который должен был запечатать башню. Я спал, а он… он мог бы остановить, разогнать лесных людей. Но он захотел понаблюдать, защитившись магией, и позволил ему уйти. Мне нечего на это ответить. В памяти Юрая тоже ничего нет об Университете, но мне кажется, что он боялся магиков, не хотел показываться им. Редкий, удивительный дар — знать души других людей, и вдруг кто-то решил бы им воспользоваться? Зыбкий образ: кибитка в горах, едкий запах табака. Успокаивающий, знакомый. Более крепкий, чем тот, что курит Князь, в трубке. Дед рассказывал, что магикам нельзя доверять, никому нельзя. Ты знаешь всех, но ты — один. Но я не один, поэтому присматриваю за остальным отрядом. — Они сохранили нам жизни, — негромко говорит Скопа, — значит, еще не все потеряно. — Они могут убить нас в любую минуту, — спокойно отвечаю я. — Но, возможно, думают, что мы что-то знаем о Таволге и о Флавии. Им зачем-то нужно то, за чем нас… вас послал Университет. — Но если мы и правда ничего не знаем? Лису должно быть это известно. Он едет чуть в стороне, притворяясь, что не прислушивается к нашим разговорам. — Ты скрывала от нас истинную цель — откуда нам знать, что магики не сказали тебе еще что-то про труды Аргентари? — отзывается Князь. Я замечаю, как Скопу ранит этот слабый укол, но ее лицо остается бесстрастным. Закатные лучи скользят по изрезанной шрамами щеке. — Мне они не доверяют, вот и все, что я могу предположить. Побоялись, что это я могу кому-то продаться, поэтому просто приказали притащить чернокнижника. Я даже не знаю, искать мне девчонку или ее деда! — Мы не выберемся, если будем спорить, — умоляет Льдинка. Я прислушиваюсь к ощущениям окружающего нас отряда охотников. Они связаны, первые догадки не обманули: они долго путешествуют за Грани вместе, как стая. Ворон выбивается из их числа, и я догадываюсь, что он слишком свежая кровь для них, знающих, как уродлив и одновременно притягателен оскал Граней. Наблюдать за ними издалека все равно что смотреть на сияние паутины в последних лучах, на тонкие переплетения призрачных нитей. В центре — хищная чародейка, ее длинные пальцы, соединяющие заклинания и жестами направляющие отряд. — Возможно, им самим нужно… то, что Флавия искала в наследстве деда, — прислушиваясь, стараясь отобрать зерна истины, предполагаю я. — Они надеются, это что-то важное… оружие или артефакт. Что-то, что позволит им сразиться с магиками… Переменить заведенный порядок. Они обычные люди — и никак не могут защититься ни от власти Граней, ни от университетского чародея, который просто вздумает разодрать их на части, как свежее мясо, как животных на убой. Им нужно что-то, чтобы противостоять колдунам по ту сторону, иначе одна магичка их не спасет. Я все еще помню запах смерти. Кому, как не нам, знать, насколько она отвратительна? Я знаю, что люди любят изображать ее тонкой, загадочной тенью, одетой в черное, укрытой в сумрачный плащ, скрывающий изящные кости, но на самом деле извержение внутренностей в бурлящую реку и бурое бесформенное пятно гораздо больше говорят о смерти, чем мечты художников. Я не хочу умирать — и мой отряд тоже. — Тогда нам нужно убедить их, что мы принесем пользу, — говорит Князь. — Если Лис поддерживал с ними связь, то они знают, куда мы шли: к старой столице. — Может быть, по пути нам подвернется возможность, и тогда у нас будет шанс сбежать. Да и мало ли, что за Гранями может пойти не так! У них большой отряд, они сильны, но еще — они заметная цель для таких, как майастра, — тихо говорит Льдинка. — Вы думаете, что Таволга правда еще жив? — с надеждой эльфка тянется к нам. Она сидит рядом с Князем, все еще замерзающая, как будто часть ее навсегда осталась в воде. Греется его теплом, что Князь позволяет, делая вид, словно не замечает ее робкой попытки прибиться к нему, как птенец. — Есть у меня такое предчувствие, — говорит Скопа — больше чтобы ее обнадежить. Но гораздо хуже то, что под моей кожей снова поселяется то недоброе предчувствие, какое просыпается, когда я думаю о походе к столице. Страх, смешанный с отвращением, словно мы заранее знаем, что вернуться оттуда уже не получится. Ведь тогда был бы кто-то, кто пришел бы обратно.

***

Чародейку люди называют Жуланкой, в честь птички-сорокопута, которая накалывает живую добычу на шипы — про запас, но я не чувствую силы в этом имени. Она шепчет что-то негромко, чтобы выследить Таволгу, и никто не отваживается вмешаться. Будь я свободен, может, сумел бы приблизиться и помешать, запутать заклинание — наша мягкая лапа смахнула бы слова в сторону, замкнула путь, заставив отряд кружить по лесу. — Ну, и что мы собираемся делать? — спрашивает Князь, наклонившись к Скопе. Ее лицо заслоняют упавшие волосы, но против близости Райко она не возражает, и мне — странно, наверное, — легче становится от мысли, что друг на ее стороне всегда будет, даже если меня вдруг не станет. Ночью охотники за головами решают остановиться, опасаясь, что чудовища Граней застанут их в дороге, нападут в самый неподходящий момент. Нас вытаскивают из телеги, чтобы использовать ее как заграждение на единственном пути к лагерю — с другой стороны оказалась тихая заводь, куда впадала лесная река, у которой нас изловили. Я догадываюсь, что засада была не случайной: нас собирались подстеречь на скользких камнях. Майастра, чудовище, которое когда-то было дивной птицей, стерегущей столичные сады, напала не ко времени, но и это Жуланка смогла обернуть в свою пользу, показав силу… Однако по опыту я знаю, что могущество чародеев не бесконечно, и столкновение с чудовищем могло ослабить чародейку. Уязвимость она не покажет, но сейчас самое время выгадывать возможности для побега, пока она не отдохнула. Следят за нами внимательно, даже по нужде сопровождают и водят отдельно, догадываясь, что в одиночку ни один из нас не решится на безумный побег: не только из-за того, что придется бросить отряд, но и потому что уцелеть одному за Гранями крайне трудно. Князь заговаривает о побеге первым — как я и ожидал. Острым слухом я различал, как Лис обращался к Жуланке, уговаривал: «Видела златовласого мальчишку, госпожа? То сынок княгини Скараоцкой, и за его благополучие она дорого заплатит. Можем даже потребовать столько золота, сколько он весит. Жаль, Райко больно тощий…» Задумываюсь, стоит ли сказать Князю, что ему точно ничего не угрожает, но мне кажется, что его это только разозлит — странный он: никогда не дает забыть о своем положении, но подчиняется приказам атаманши из простой семьи, дочери солдата, заботится об эльфке и дружит с чудовищем. Я задумываюсь, кто может приказывать будущему правителю Пограничья: может быть, сам король? Догадываюсь, чего Лис пытается добиться: втолковать чародейке, что убивать нас — крайне плохая затея, что живыми мы полезнее. Мы оказываемся втянуты в его месть Университету, он пытается лишить ученых того, за чем они посылали Скопу, расстроить их замыслы, но Лис не хочет нашей гибели… Внезапное благородство не дает злиться на него так, как мне хотелось бы. Куда проще было бы ненавидеть предателя — разве не им меня называл отряд, когда узнал о том, кто мы на самом деле? Я наблюдаю: с Жуланкой Лис мягок, но настойчив, как придворный советник, и благодаря его подобострастию чародейка уже верит, что это было изначально ее решение. — Можем подождать, пока они не найдут Таволгу, — предлагает Скопа. — У нас все равно не так много возможностей его отыскать, — признает она, — ни лошадей, ни припасов — ничего не осталось. Тут бы самим выжить… — Я могу его поискать, — говорю я. — Найти одного парня проще, чем по кусочкам собирать сведения о пропавшем отряде, — поясняю я Скопе. — А еще он чародей, поэтому оставляет… след. Заметный. Мы хорошо знаем запах его магии. — Если они догонят Таволгу, наверняка завяжется бой, а эта сука старше пацана и опытнее, — говорит Князь. — Я бы на него деньги не ставил! Сидеть и ждать Скопе не по нраву, я чувствую рассекшую ее изнутри ярость: беспомощное положение злит ее, как и в избе Балауров; она пленница, отданная на милость охотникам за головами, и атаманша оглядывается на меня. Я знаю, что Скопа напоминает себе: недавно она именно так поступила со мной… поэтому она удивляется моей преданности. Она бы предпочла броситься в бой, вызвать Жуланку на поединок, но я бы не стал надеяться, что чародейка окажется такой же честной, как Дракон. Старый стригой скучал, хотел посмотреть, чего Скопа стоит, как глубоко проросло в ней проклятие Грани, которое дарит силу и отбирает все больше от тебя, пока не выест душу, не выпьет досуха живую кровь. Жуланка же интересуется пленниками только с тем, чтобы добиться своих целей. — Ты можешь кого-нибудь приманить? — спрашивает Скопа, внимательно глядя на меня. — О чем ты? — Мы в Запретном лесу. Наверняка поблизости есть какие-то… чудовища, — она неопределенно бормочет. — Если начнется сражение, все отвлекутся, а мы сможем сбежать. Добраться бы до оружия… — И тогда мы сгинем в лесу свободными, — шепчет Льдинка. Но она соглашается с этим замыслом, потому что — я убеждаюсь в этом, слегка, как полевых цветов, нежно качнувшихся, касаясь ее души — Льдинка боится, что мы бросим ее. Она слаба, напугана, и на броде мы задержались из-за нее, поэтому эльфка стыдится своего страха. Ее воспоминания наталкивают меня на мысли о тех, кто растворяется в воде, кто запутывается в водорослях, спит в осевшем иле… — Госпожа чародейка хочет говорить с вашим проводником! — громогласно говорит один из охотников за головами, подойдя к нашему тесному кругу. — Поднимайся давай, не заставляй ее ждать. Я надеюсь, что это случайность и что она не разгадала наш план. Могла ли Жуланка следить за нами, оставив рядом свое невидимое присутствие — хитрое заклинание? Но я не почуял ее; теперь страх расковыривает мою смелость, заставляя идти медленнее. Возможно, чародейке будет приятно увидеть смятение на моем лице. Меня отводят к ней, я ощущаю удушливый, медовый привкус ее недавней ворожбы. Стоит Жуланка рядом со своей лошадью, рассеянно гладя ее по белому носу. Не случайно она выбирает место, в котором мы не на виду. — Ты обещал проводить их в столицу, — отстраненно говорит она. — Ты там бывал? — Нет, — отвечаю я. — Но у Таволги есть карты. — Это Лис говорил, — в задумчивости кивает Жуланка, как бы хваля меня за искренность. — Я встречалась с многими обманщиками, которые утверждали, будто своими глазами видели эльфские дворцы. Ты знаешь, что там стоит магический заслон? — Ну… Догадываюсь. Я не колдун, откуда мне знать. Но слухи разные ходят. Мне кажется, она тоже способна почуять ложь, поэтому стараюсь быть честен настолько, чтобы не призвать беду на головы отряда. Тщательно взвешиваю слова: — Я давно за Гранями, пришел сюда, когда был младше нашей лекарки. Ни разу я не видел того, кто возвратился бы с той стороны, а те, кто уходил далеко, терялись. Может быть, там ничего и нет, кроме смерти. Только все пересказывают страшные истории о проклятиях и эльфских призраках, откуда-то они взялись, — усмехаюсь я, показывая, что не до конца верю в это. — Сколько тебе? Двадцать пять? Тридцать? Вырколаки живут дольше, я знаю, — вдруг говорит Жуланка, и в ее голосе сквозь властность проступает что-то почти человеческое. — Но ты говоришь как ваш клятый старик, который видел слишком много смертей. Я не отвечаю. Не потому, что боюсь — правда все равно не удовлетворит ее любопытства; я не помню, сколькими жизнями расплатился с Гранями. Не хочу знать. — Мне надо, чтобы ты нашел мальчишку, — продолжает чародейка, и ее пальцы перестают гладить лошадиную морду. Животное вздрагивает, чувствуя, как меняется настроение хозяйки. — Твое чутье лучше любого заклинания: Лис говорил, ты ищешь магию за версту, поэтому атаманша держит тебя поблизости. Ты не похож на остальных, — говорит Жуланка, и страх внутри колотится, как заяц в силке. — Университет пытается создавать нечто подобное, сшивая души человека и зверя, и ты удивишься, как много самонадеянных молодых дураков решаются испытать себя… все ради силы, которая сведет их с ума. А в тебе есть что-то дикое, первозданное, как в этих лесах. Она протягивает руку, и я заставляю себя не отшатнуться, когда пальцы касаются щеки. Прикосновение холодное, изучающее — как у лекаря, который разрезает живую плоть, чтобы посмотреть, как сокращаются мышцы. Я чувствую, как ее ворожба просачивается под кожу, пробует на вкус силу, что течет в моей крови. — Интересно, — выдыхает она, убирая руку. — Ты не один из них, как я и думала. Опасалась, что Университет прислал соглядатая, чтобы проследил за Скопой. Я опускаю голову, изображая покорность, хотя мы хотим вцепиться в ее тонкую руку, в которой нет ни заботы, ни ласки, и она не смеет — не может касаться там, где лежала ладонь Скопы, нам не нравится испытующий взгляд, ее запах, ее вкрадчивое обращение. Жуланка догадывается, что я чувствую эти леса, как они дышат, как кровоточат старыми ранами, шепчут на рокочущем, шелестящем языке, который я понимаю без слов. Но я уверен, что чародейка избирает тропу, ведущую к смерти. Я не знаю, что она ищет в старой столице — что все они пытаются там обнаружить, — но знаю: то, что спит там, не должно открывать глаза. — Хорошо, — говорю я, и слово выходит горьким, мажет сажей по языку. — Я помогу отыскать Таволгу. Не хочу, чтобы он погиб один в этом лесу, он, хоть и магик, такого не заслуживает. — У тебя сердце есть, проводник. Редкое явление для Граней, — смеется она. Жуланка довольно кивает и жестом приказывает увести меня обратно. Когда мы возвращаемся с разбойником, Скопа смотрит на меня выжидающе, Князь щурится, а Льдинка кусает губы, пытаясь не расплакаться от бессилия. Я сажусь рядом с эльфкой, прислонившись спиной к колесу телеги, сразу же начиная плести кружево, которое укутает ее и успокоит. — Чего она от тебя хотела? — огрызается Князь; на самом деле его злит то, что чародейка выделила меня — он втайне верит, что смог бы нас вытащить. Не думаю, что фамильный перстень, сверкающий на пальце, хоть что-то значит для Жуланки. — Проверяла, не ручная ли я собачонка Университета. Спасибо Лису, — вздыхаю я. Вслушиваюсь в успокаивающееся дыхание Льдинки, жалея, что даже не могу коснуться ее острого, ссутуленного плеча. — Она хочет, чтобы я отыскал для них Таволгу. Я согласился повести, но не туда, куда она ждет, — негромко, почти неразличимо говорю я. Если студентик жив, если Таволгу еще не сожрали дивьи или что похуже, его магия течет по лесу, как ручей по камням — невидимая, но оставляющая след. Я мог бы пойти по нему, как представится возможность разорвать путы, сбежать в темноту. Но тогда они перережут горло Скопе, и мысль об этом оказывается хуже всего, что я пережил за последние дни. Я не готов потерять и Князя, и Льдинку, которая жмурится, уткнувшись носом в колени, и тихонько дрожит, хотя ночь не настолько холодна, чтобы трястись так, словно она все еще тонет в реке. Я закрываю глаза и позволяю себе подчиниться, влиться в этот лес, который глядит в ответ. Он шумит листвой на склоненных от тяжести здешнего воздуха деревьях, пахнет горько, пьяно; это место, видевшее рождение эльфского королевства и его мучительную, противоестественную гибель, и оно живет, приспособившись к черноте, налипшей на него. Мне не нравится внимание леса, засасывающее, неотступное, но мы — часть его, как эти древние дубы, искореженные Гранями, как камни с вырезанными узорами, поросшие разноцветным лишайником. Грань тонка здесь, тоньше, чем где-либо, и я чувствую, как нечто — оно — пульсирует под землей, как бьется в корнях, как тяжело дышит сквозь трещины в коре. Ждет, когда кто-то достаточно глупый разбудит его своим любопытством. Жуланка возвращается где-то через час, и я понимаю это раньше, чем слышу шаги. Запах тоже меняется, теперь я улавливаю дым, призрак пожара, впитавшийся в ее длинный алый плащ. Она идет быстрым шагом, раздраженная — я слышу, как она отчитывает кого-то из охотников, подвернувшегося под руку, голос режет ночную тишину, как нож. — Ушел, — бросает она, подходя к нам. — Заклинание не берет его след, будто он… будто его и нет. — Или он научился прятаться, — замечает Лис. Он стоит чуть поодаль, привалившись к дереву, и в свете костра его лицо кажется выточенным из старой кости. Повязка все еще на месте, и я возвращаюсь к ней взглядом, гадая, как все обернулось бы, если бы старик погиб; я бы горевал по нему, не зная, что он хотел нас продать. — Таволга не дурак, госпожа. Если он этим вашим чародейским чутьем понял, что за ним охотятся, он будет заметать следы. — Ты думаешь, что он на такое способен? — Жуланка смеется, скрежещет; она и правда устала. — Все здесь не так, сплошной обман… Он просто недоучка, а его ворожба детская, неумелая. Я лучше колдовала, когда заставляла метлу подметать избу вместо меня. Он не может спрятаться, уверяю тебя, Лис, мы загоняли и более матерых чернокнижников. — Может, если кто-то помогает, — вдруг говорит Ворон, незаметно остававшийся поблизости, как и велела ему чародейка. Он улыбается — та же легкая, ничего не значащая улыбка, но в ней теперь есть что-то еще, как будто он подбирается, надеясь, что вскользь брошенные слова отзовутся, приведут все в движение, как мелкий камешек, оставляющий большие круги по воде. Они с Жуланкой близки, вдруг осознаю я, когда она оборачивается на Ворона, удивленно вскинув брови. — Кто? — Жуланка обращается к Лису, и я чувствую, как воздух вокруг нее начинает дрожать от едва сдерживаемой силы. — О скольком еще ты умолчал? — Откуда ж мне знать, госпожа? — он простецки пожимает плечами, и тени пляшут на его лице. Притворяться обычным стариком у Лиса хорошо выходит. — Мало ли, кто в этом лесу водится. Это вы тут не впервые. А ведь Таволга мог догнать Флавию — мы до сих пор не знаем, есть ли у нее дар и насколько сильный. Конечно, я не единственный об этом догадался, вопрос в том, откуда про беглую Аргентари известно этому чародею, притворяющемуся нерасторопым стражем. Я не могу понять, зачем ему это; странная забава, если это она. Ворон ничего больше не говорит. Нужно выждать; я слышу голоса леса, я могу их позвать, но откликнутся ли они теперь, когда я решил оставаться с людьми?.. Когда чародейка уходит, озадаченная, я подаюсь к Скопе, которая сидит с другой стороны; сначала она не понимает, но потом позволяет наклониться, вжаться в висок с ласковым мурлыканьем. Может быть, она тоже думает, что терять нам уже нечего. Мне хочется поддержать ее, сказать, что все будет хорошо, но я сомневаюсь, что женщину, прошедшую войну и видевшую все грани смерти, это переубедит. Желание лечь рядом и остаться так, невзирая на все остальное, слишком иное, нечеловеческое: им нравится сражаться, рисковать, Скопа всегда выберет бой — у них так мало времени, и нужно идти дальше, пока оно не исчерпано. — Предлагаю спать по очереди, — говорит Князь. — Вряд ли кто-то придет перерезать нам глотку. Мы нужны Жуланке, а чародейку они боятся. — Я ей не верю, — просто заявляет Князь. Я знаю, что он будет стеречь отряд, даже если никто с ним не согласится, и половину ночи провожу без сна — чтобы Князь завтра был готов сражаться, если придется.

***

То, что Жуланка меня выделяет из отряда, мне не нравится (и Скопе тоже, но она молчит и тонет в топи своих мыслей), однако протестовать я не решаюсь: пока держусь поближе к чародейке, могу разведать, что она задумала. Она позволяет ехать рядом с ней на лошади, пусть и со связанными руками; кобылка мне достается смирная, в серых яблоках, и я ласково тянусь к ней, чтобы расположить к себе. Остальные трясутся в телеге по лесной дороге. Князя Жуланка явно рассматривает только как способ заработать (занятно — выходит, она не отказалась от связей с миром людей, как обреченный на жизнь за Гранями Дракон), Скопу опасается, как нашу атаманшу, а Льдинку и вовсе презирает. То, что она дарит расположение мне, заставляет задуматься, уж не хочет ли она переманить на свою сторону. Отряд у нее пестрый, и это люди самые разные, от отчаявшихся головорезов до Лиса, знающего многое о старых временах, — и я не сомневаюсь, что Жуланка посвящена в его тайны. Кому не нужен ручной вырколак? — Мы давно за вами присматривали, — делится чародейка, запугать хочет. — С тех пор, как вы расправились с группой Шила, я поняла, что с вами придется считаться. Лесть безыскусна, но она старается. Из-за того, как высоко Жуланка привыкла находиться над своими людьми, у нее это едва ли получается — и дара духолова для этого понимания не нужно. — Если бы мы не разделились у деревни, смогли бы дать бой, — ворчу я. Она попадается на крючок, брошенный мной, и тут же оборачивается. Вряд ли они держались так близко, иначе я бы заметил слежку. Но Жуланка знает: что-то случилось в заброшенном эльфском поселении, и ее мучает любопытство. Притворяясь заинтересованным ее невысказанным, но столь очевидным предложением сменить сторону, я пересказываю историю про ларец и про тьму, умалчивая только то, что она коснулась и исказила нас — говорю только про дивьих. — Эльфское колдовство, — шипит Жуланка. — Ты их ненавидишь? Почему? — спрашиваю я. — Эльфы больше всех пострадали из-за проклятия, лишились дома и хоть какой-то надежды на будущее. Живут теперь хуже собак. Народ без короля и без земли, вынужденный скитаться и умолять, чтобы люди дозволили им устроиться на задворках. Даже в больших городах им не находилось места, что уж говорить про деревни, в которых лишние рты встретили бы с вилами наперевес? — Такие, как ваша девчонка, может, и мучились, ты прав, — признает Жуланка. — Но их владыри, их властели, их маги, которые ничуть не отличаются от университетских крыс, ответственны за этот кошмар. Гниль становится сильнее, чем дальше ты отъезжаешь от черных башен, и неужели ты никогда не задавался вопросом, откуда она течет? Где источник? — Ты думаешь, это столица. Дивный город, который стал воплощенным кошмаром, преисподней на земле, когда неведомая сила выплеснулась на улицы. Мы знаем, как мучительно бывает прикосновение Граней, которое стирает все законы, переплавляет кости, играет с тобой по своему жестокому усмотрению. Представить крупный город, захлестнутый этой силой, эльфов в высоких дворцах, на улицах, в лавках… Мне хочется выбросить это видение из головы. — Проклятия не появляются просто так: хоть я и презираю Университет, признаю, что они говорят правду на лекциях. Что-то случилось в самом сердце эльфского королевства, и… такие силы не пробуждаются просто так. — Чей-то неудачный ритуал стал началом… всего этого? Я бы обвел рукой лес, больные, переплетенные деревья. Я бы указал на себя — на нас, свивающихся в безумном танце волков. Странно думать, что все это случайность, ошибка чародея, а может, чья-то изощренная месть. — Слишком мощное влияние для обычной ошибки, за этим стоит нечто большее, — убежденно говорит Жуланка. — Но никому пока не удалось разобраться, что именно сотворили эльфы, чтобы такая кара упала на них. Аргентари мог отправиться к столице с той же целью: чтобы понять. Уж не думает ли он, что заклинание, перевернувшее мир, можно обратить вспять? Университет любит использовать артефакты, вынесенные из-за Грани, но я могу поверить, что одиноким чернокнижником руководила чистая жажда знания. — Если Граней не будет, Университет тоже станет не нужен, — вкрадчиво говорит Жуланка. — Ты не знал, что изначально король приказал учредить его, чтобы обучать магов для сражения с чудовищами? Ах да, ты не учился… — она вздыхает. — Лис слепнет от ненависти, но он прав: они давно могли это прекратить, но предпочли исследовать, тянуть время. — Для уничтожения врага нужно познать его. — Далеко они не отважились продвинуться. Я тоже тяну время. Отряд у Жуланки большой: я насчитываю четырнадцать человек, есть сносная телега, даже несколько сменных лошадей, и сражаться с такой силой в открытом бою — безумная затея, хотя, возможно, Князь бы ее и одобрил. За Гранями люди как звери — сбиваются в стаи, держаться поближе к сильным. Таких чародеев, которые осваивают искусство смерти, называют боевыми, но я бы не хотел встретиться с Жуланкой в настоящем сражении. Среди людей Жуланки я замечаю нескольких крепких. Может быть, бывшие солдаты, которые остались не у дел, когда заключили мирный договор с лассийцами, может быть, неудавшиеся стражники, которых могли выгнать за пьянство или за взятки. Несколько всегда держатся поблизости от Жуланки, хотя мне кажется, что в защите она едва ли нуждается, достаточно вспомнить встречу у брода. Если и пытаться вырваться, то обманом… Стать ей проводником, заставить довериться мне. Лис должен меня раскрыть, но он не вмешивается больше, возможно, стыдясь появляться рядом. Насчет Таволги я тоже беспокоюсь, но ему повезло больше всех, если только он не успел потерять лошадь. Конный, он мог оторваться. Беда в том, что пути назад ему не было, поэтому Таволге пришлось бы продолжить бежать в надежде, что эта дорога не окончится огромной гниющей бездной, разверзшей пасть на месте, где когда-то были дворцы. — Если бы у тебя была возможность узнать, что случилось, что бы ты сделала? Уничтожила Университет, используя это знание? — я удивленно пожимаю плечами, показывая, что не могу такое представить. — Расскажу всем для начала. Так будет справедливо. Я же знаю, что Университет, скорее всего, обманывает Скопу, пользуется ее отчаянием. Но я не знаком с теми чародеями, их нет в памяти Юрая, а все остальное слишком неразборчиво — значит, сама Скопа осознает обман. Но обратиться ей больше не к кому: чернокнижники вне закона, прячутся или бегут, а связываться с ними себе дороже. — Разговоры о справедливости всегда увлекают людей, — говорит Ворон, который наблюдает за Жуланкой, которая уезжает вперед, чтобы удостовериться, что мы двигаемся правильно. — Тогда почему ты за ней следуешь? Просто из-за… привязанности? Из-за близости? — Неприлично такое спрашивать, — очень серьезно и строго произносит Ворон, заставляя меня поверить, что я и правда нарушил какой-то запрет. Издевается, осознаю я, глядя в вулканически-черные, непроницаемые глаза. — Мне нравится наблюдать, — вкрадчиво говорит он. — И я стараюсь оказываться в местах, где вскоре что-то произойдет. Это похоже на то, что рассказывал Князь о своих мотивах отправиться за Грани, лишь бы не скучать в доме, в котором никогда ничего не происходит, не меняется, кроме очередных приемов и званых ужинов, переговоров с соседями и помолвок. Но когда я заглядываю глубже, пытаясь разузнать, что же смущает меня в словах Ворона, разъедает, как мелкая червивая отметина, чувствую такую пустоту внутри, как будто подо мной разверзлась та самая бездна. — Не стоит, — смеется Ворон. — Хорошо, — хриплю я. Невидимая стая взвивается, злится, хочет перекусить его шею, но я сдерживаюсь, чтобы не обернуться, хотя человеческое лицо натягивается в неловкой улыбке. — Значит, ты способен предрекать будущее? — Ах если бы! Зови это чутьем на неприятности. Удобная отговорка. Я размышляю о том, как спокоен Ворон: если бы он знал, что Жуланке суждено проиграть, упустив нас, разве он оставался бы так расслаблен? Значит ли это, что наши попытки сбежать обречены? — Ты его запугиваешь, Ворон? — ворчит Лис, окликая нас. — Все знают, что он несет околесицу. Я думаю, его изгнали за Грани, когда он всем надоел своей болтовней! Он не знает, быстро думаю я, и Ворон хитро подмигивает мне, ловя этот ужас. Ему легко удается угадать чужие мысли, и в такие мгновения я думаю, что, может быть, не настолько это редкий и ценный дар — и еще о том, как легко я выдаю свои чувства, что над ними можно посмеяться. — Тебе не стоит меня оберегать, — бросаю я Лису, намекая, конечно, не только на то, что он отогнал Ворона. — Мы больше не один отряд, или ты забыл? Может быть, злость во мне все же есть. Желание уколоть чем-то ядовитым, оставить отраву в его мыслях. — Я с самого начала знал, чем это закончится. Но я должен сказать… что ты неплохо держался, — признает Лис. — Для такого, как ты, — тяжело говорит он. — Это ты позаботился об остальных, когда мы разделились? Переживал ли он? Представлял, как мы умираем? Я яростно ищу эти чувства в его усталых мыслях, выворачиваю их, выставляя напоказ. — Скорее уж Скопа вынесла меня, а потом мы, к счастью, наткнулись на Князя с Льдинкой, — честно отвечаю я. — Если ты так осторожно пытаешься выяснить, куда провалился Таволга с нашими картами, я не знаю. Я бы не стал лгать чародейке, которая может меня пополам порвать. — Мудрый выбор, — фыркает Лис, но он тоже знает, что так легко мы бы не поддались. Не когда нужно защитить отряд. И он, вероятно, догадывается, что я сделаю все, чтобы мы выбрались, даже если Лис встанет у нас на пути.