XII. Волчья ловушка

Когда мы едем через ущелье с острыми зубами камней, выставленными в оскале, я краем глаза наблюдаю за Жуланкой. Ее чувства клубятся чадящим дымом. Она выглядит усталой и изможденной, с запавшими глазами и посеревшей кожей, высушенной магией, но упрямо перепроверяет указанный мной путь; тусклый, слабый след Таволги змеится, тянется куда-то вдаль. Мне кажется, что Жуланка слепа, не может самостоятельно нашарить дорогу, ее дар другой, слишком резкий, как выпад меча, не предназначен для выслеживания, поэтому чародейка вынуждена полагаться на мои слова. Все ее ощущения обострены, и она понимает: что-то не так. Предчувствует ловушку, расставленную для отряда, но не осознает, что это я ее навел. Я так близко к ней, что меня и не видно. Прямо под носом. Она бы хотела быстрее двигаться, но телега с пленниками задерживает отряд, и Жуланка вынуждена сама затянуть себя в ловушку, завязнуть. Я слышу от охотников, что они вынуждены идти опасной узкой дорогой, чтобы не заходить в болота: там колеса не проедут. Прикрываю глаза, слушая шаги коней по каменистой почве, негромкие разговоры позади, их гул. Жуланка шепчет слова заклинания, сплевывая кровь, непрестанно сочащуюся из десен. В ущелье сумрачно, мы утопаем в тенях, только догадываясь, что где-то над нами остается небо. Магия вихрится, я чувствую ее на загривке, ледяные пальцы, которые стискивают ошейником, помимо веревок. Жуланка пытается сделать слишком многое сразу — и запутывается, упуская из виду скалы, и тогда мы снова притягиваем к себе то, что бродит за Гранями, что охотится в этом лесу — в нашем лесу, породившем нас и принадлежащем нам! — Сверху! — кричит кто-то из охраны Жуланки. Большой серый волк спрыгивает по камням, чтобы наброситься на коня, заставив его взбрыкнуть и испуганно заржать, — звук напоминает человеческий вопль, полный страха, и люди вокруг тоже начинают кричать. Громкие голоса отдают приказы, гремят; мы останавливаемся, когда путь преграждают звери. Шанс прорваться затухает — слишком медленно. Первый из охотников все-таки оказывается на земле, сброшенный конем, и я кнутом подхлестываю ужас, страх, смятение, позволяя им вспыхнуть среди отряда. Больше, сильнее, ярче! Эти звери крупнее тех, что водятся вне Граней, горных тощих волков, которые иногда отбивали нескольких овец; крупные, почти по грудь коням в холке, потрепанные в боях звери, покрытые бугрящимися шрамами. Не волколаки, хитрые и умные твари, напоминающие странную смесь человека и волка, а самые обычные хищники — голодные и злые. Я не чувствую их как части себя, не управляю каждым движением, но я призываю их, обещая легкую добычу, свежую кровь — и не обманываю. Кости хрустят, красное расплескивается по камням, и волк поднимает влажную морду от шеи. — Назад, все к выходу из ущелья! — слышу я голос Лиса. — Отступаем! Понимаю, что он будет прорываться ко мне. Он знает, что это я сотворил, обрушив на них Запретный лес. Жуланка разводит руки, ей не до меня. Между изогнутых пальцев сверкает молния, которая бьет в камни — прочь, прочь, в сторону! Я вцепляюсь в звериный мех, колючий, жесткий от крови, отталкивая волка, чтобы спасти его из-под магии, и на бесконечно долгое мгновение у меня остается только кровь на клыках и насыщенный грозовой запах в воздухе. — Юрай! Кто-то впивается мне в сапог, тянет вниз, и я в испуге оборачиваюсь, но вижу растрепанную Скопу. Пока молниевая плеть пляшет в руках Жуланки, высекая ослепительные искры, Скопа резко подается ко мне, сверкает нож, и веревки падают с рук. В начавшемся безумии никто не заметил, как она соскочила с телеги и откуда-то подхватила нож. Как мы и договаривались. Князь смог освободить руки еще с утра, а сейчас развязал ее. Я благодарно улыбаюсь — и мы рассыпаемся, взметаемся сотней лап, дерем десятки глоток, вливаясь в волчью пляску. Для охотников едва ли что-то меняется, для них серые волки так же страшны, как черные, лоснящиеся мраком, с красными глазами. Они умирают: кости ломаются под тяжестью мощных лап, плоть рвется. Пока серые братья пируют, радуясь добыче, мы вонзаемся в отряд как оружие, камень, выпущенный из пращи — с разбегу, больно раня, стараясь захватить как можно больше жизней. Раздается отчетливый, громкий выстрел. Князь нашел отнятую винтовку. — Снимите стрелка! Князь у телеги, занявший удобную позицию, прицеливается снова. Резко, зло вдохнув сквозь зубы, Жуланка разводит руки, чтобы швырнуть в него магией, которая колет ей горло, заставляя давиться кровью. Ее лошадь, слишком смирная для разразившейся бурей битвы, приручена колдовством; мы различаем в дымке морду с белой звездой отметины. Она не ржет — умирает быстро, легко, хлещет перекушенная артерия. Скопа прижимает к горлу Жуланки нож и кривится от застойной сладости ее магии — все равно что окунуться в забродивший мед. Но она шепчет: — Не вздумай, чародейка. Выстрел заставляет еще одного человека упасть с лошади, как мешок. Мы кружим вьюгой около Князя, оберегая подступы к телеге, сплошные плоть, вздыбленный мех, пылающие глаза, острые когти. Каждый, кто приблизится, попадет в жернова ужаса. «Не отвлекайся, не смотри, стреляй», — шепчет-урчит какая-то из многочисленных пастей, тени извиваются у него под сапогами. Я не знаю, понимает ли, слышит ли Райко; ни один из наших оскалов его не пугает, во всяком случае. Он четко дергает спусковой крючок снова, пока мы устраиваем бойню в круге десятка шагов возле него. Льдинка умеет скрываться от множества глаз: человеческих и волчьих. Я останавливаю серого зверя, который чуть не накинулся на нее — Льдинка тщетно пыталась отогнать его искрами света. Под моей тяжестью волк гнется к земле, скуля, кланяясь, словно способен раскаиваться за то, что чуть не ранил эльфку. Она сгребает поводья коней, оставшихся без хозяев, чудом удерживая сразу двух — я помогаю ей, увещевая, успокаивая, призрачно играя с гривой. Вселяя в них уверенность, что они в безопасности только с этой упрямой девчонкой. Топор перебивает позвоночник одного из волков, и боль вышвыривает меня в его шкуру. Лис впивается оружием особенно глубоко, бьет из-за плеча. Он знает, что я чувствую каждый удар, рубит — точно дерево. Надеется меня измотать. Когда он поднимает голову, встречаясь со следующим волком, тьма с которого стекает в сторону павшего, Лис недобро скалится: — Дерись как человек, ты же так хотел им стать! Он замахивается, отбиваясь от лап следующего хищника. Крутится на месте, отслеживая каждый укус, и, даже взяв его в плотное рычащее кольцо, я не могу впиться зубами. Остается только скалиться, пугать клокочущим ворчанием. Почему Князь не стреляет? Обух топора врезается в челюсть, и тут же я теряюсь, все гаснет, потому что Лис отшвыривает одного из нас. Ввинтившаяся в драку Скопа бьет его кинжалом, взрезая щеку, и я ощущаю влившуюся ей в руки силу — тяжелую, злую. Она не собирается прощать Лиса за измену, в ней колебаний не будет. Откликнувшись на ее ярость, мы отступаем, часть перетекает к обессиленной Жуланке, лишившейся чувств не без помощи тяжелого кулака, а другая все еще держится возле Лиса, не позволяя ему сбежать, смыкаясь вокруг, как во время праздника или казни. — Военная тактика, — говорит Скопа, глядя на Лиса. — Когда мы воевали с лассийцами, то поджидали их пехоту в ущельях. Но в этот раз у меня нет солдат и пушек — только Запретный лес. — Выходит, ты свой выбор сделала насчет чудовищ, — откликается Лис. — Я дойду до столицы, а потом решу, что с этим делать. У тебя еще была возможность присоединиться к нам… была до того, как ты решил рассказать, что это ты натравил на нас Шило с его убийцами! Мне стоило задуматься, почему это случилось во время твоего дозора. — Нет, тебе надо было подумать, что ты убьешь нас всех, если пойдешь так далеко! Если отдашь Университету то, что они так сильно хотят! Скопа уворачивается от удара, стремительная, легкая. В битве с обычным человеком, не со стригоем, она двигается так, будто может предугадать любой удар, оказываясь с противоположной стороны раньше, чем противник замахнется. Нож вонзается в бок Лиса, но тот только хрипит. Добротная плотная кожа его куртки смягчает удар. Мы подбираемся, почуяв запах крови, готовые накинуться, разорвать… Звучит выстрел. Лис падает медленно, и мы успеваем увидеть воронку из кости и серого мозга, в которую превратился его затылок. Коротко вдохнув, я вдруг понимаю, что оказался человеком, что мои руки подхватывают старика, чтобы смягчить падение. Я укладываю его на землю, глядя на красное море, которое разливается вокруг седой головы. На нем все еще надета повязка, скрывающая отодранное ухо. Может, если бы не та драка, он двигался бы быстрее, он бы мог… Но на одной грани была его жизнь, долгая и суровая, а на другой — Скопа, которая, пошатнувшись, тоже падает на колени рядом с Лисом, прямо в дорожную пыль. Лицо Лиса кажется спокойным — впервые он не хмурится. Медленно протянув руку, я прикрываю его глаза, вдруг ставшие такими светлыми, почти бесцветными. Я тянусь к Скопе, чтобы положить руку ей на плечо, и она чуть наклоняет голову, прикасаясь к тыльной стороне ладони щекой. Искорки тепла. Мне не хочется ничего говорить, хотя теперь я на это способен, человеческий рот — не искаженные пасти, но предложения колотятся в горле, мне не хочется захлебываться и задыхаться. Не хочется рыдать. Вместе с тем просыпается голод, рот переполнен вязкой слюной, и мне кажется, что я все еще могу завладеть его душой, не успевшей угаснуть. Я могу раздвинуть ребра, вижу, как когти цепляются за кости, пальцы вонзаются во влажное мясо, снимая его полосами… Добраться до трепещущей души, впиться в нее, не отпуская, пока не утихнет, не истечет светом в пасти… Но я остаюсь на месте, хотя тени удлиняются и тянутся к Лису. Он заслуживает покоя спустя много лет. Я слышу, как волчьи зубы рвут мясо охотников. Всего лишь часть леса; будет справедливо оставить им это приношение. Нас звери не видят и не чуют. — Они… все мертвы, — слышен голос Льдинки, растерянный и тихий. — Все… все разом… — Не все, — откликается Князь. — Ворона я недосчитался. И еще парочки. Моргнув, я чувствую что-то липкое на веках. Утираюсь, чтобы убедиться, что глаза снова не залила тьма, это всего лишь слезы. — Если он достаточно умен, то сбежал, — говорит Скопа, но ее губы двигаются сами по себе — пустой взгляд впивается в Лиса, как еще один удар. Вставай, слышу я, поднимайся, ты не мог умереть. Не смей, я не дозволяла. — Он нас предал, но Лис был хорошим попутчиком, — говорит Князь, пожав плечами. Его разные глаза кажутся безучастными, но я знаю, что даже ему горько и тоскливо, он подходит к нам ближе, потому что ему тоже хочется ощутить себя частью чего-то — чувство, знакомое нам слишком хорошо. — Нам нужно уходить. Этот шум мог кого-то привлечь — тех, с кем нам не захочется встречаться. Я оглядываюсь на Жуланку, которую Скопа оставила в живых — и знаю, что это не случайность. Скопа выжидающе смотрит на меня, как будто предлагая распорядиться ее жизнью. — Мы говорили о том, что эльфскую столицу охраняет чародейский заслон… ну, что-то вроде Грани, — вспоминаю я. — Возможно, Флавия знает, как его преодолеть, Таволга — может попытаться, а мы просто будем стоять около него, как дураки. Она нам нужна. — Льдинка умеет колдовать! И она остроухая! — вмешивается Князь. На Жуланку он смотрит с неприязнью, как на падаль. Такую же, как ее отряд. Десяток растерзанных людей; слышу, как хрустят кости. — Нет! Это всего лишь трюки, — ужасается Льдинка. — А лечебная магия против щита будет бесполезна! Юрай прав, возьмем ее, — поддерживает она, уверенно глядя на меня, и мне даже не нужно вселять в нее надежду; это глупо, почти смущающе — разве я заслужил такого бескорыстного доверия?.. Но она же ребенок, кому ей еще верить? — Убираемся отсюда, Райко прав, — говорит Скопа. — Потом решим, что с ней делать дальше. Юрай, поймай нам еще парочку лошадей, — устало просит она, коснувшись плеча. — Оставим Лиса Граням, пусть похоронят его так, как он того заслуживает.

***

Мы долго не останавливаемся, следуя по краю Запретного леса. Скопа боится преследования, исчезнувший Ворон пугает ее: мы не знаем, возглавил он нескольких охотников, вернется ли ради мести или они ушли разными дорогами, которые приведут их в ловушки. Страх — не единственная причина. Если мы остановимся, то придется говорить, вспоминать о том, что мы оставили Лиса на той дороге, отдали его в жертву Граням за проход дальше. Я закрыл ему глаза, понадеявшись, что его душа найдет путь в желаемое им посмертие — даже если его не было, во всяком случае, мы его никогда не видели, в то мгновение мне захотелось поверить, что оно существует. Ради Ренара, Старого Лиса. О привале нам напоминает Льдинка, когда видит, что чародейка понемногу приходит в себя. Когда мы останавливаемся, Льдинка использует запасы воды, чтобы приготовить густое варево, которое она вливает в Жуланку, чтобы та не проснулась. Сонное зелье — всего лишь временное решение, но дурманных трав за Гранями много, и я могу указать на нужные, с нежными, бархатистыми листочками, с тяжелыми соцветиями, переливающимися разными оттенками. Спящая чародейка никому не причинит вреда. Пока Льдинка занимается зельями, я подхожу к Скопе, просто чтобы вжаться губами в ее висок, там, где заканчивается шрам, прорезающий щеку. Слова все еще не появляются, но я радуюсь ее теплу, и она, поначалу вздрогнувшая, немного расслабляется, покоряясь, отвечая на объятие. Мне нравится ее видеть сильной, но еще больше — знающей, что она в безопасности. — Я уж подумал, что они нас поймали, — негромко смеюсь я. — Не был уверен, что получится… с ловушкой в ущелье. — Хорошо, что ты мне этого не сказал. Я-то надеялась на твои силы, — отвечает Скопа, наполовину шутя, наполовину — желая, чтобы я ощутил ее уверенность. С благодарностью ворчу, снова вдыхая запах с ее шеи. — Ты боялась, — спрашиваю-утверждаю я, понимаю, что Скопе нравятся мурлычащие переливы моего голоса. — Не того, что я не справлюсь. Что… уйду? — Я осторожно раскусываю лед, что скрывает ее темную неуверенность. — Что поддамся ей? — Ну… такие женщины бывают обворожительны и весьма убедительны, — бросает Скопа. Старается, чтобы это прозвучало так, будто ей все равно. Но — нет, она никогда не говорит о том, что не имеет для нее значения. Сбитый с толку, я мотаю головой: не знаю, говорим мы все еще о верности отряду, о том, как ее до сих пор мучает предательство Лиса, или же о том, кого предпочел бы я. Я хочу сказать, что Скопа обходилась со мной лучше, чем самоуверенная боевая чародейка, но это было бы ложью: я помню жжение веревки на запястьях. — Ты доверяешь мне, веришь в меня, — решаю я. — А она — только в собственную правоту. Хотя Жуланка кое-что рассказала интересное про Университет и проклятия… я бы предпочел разобраться с этим вместе с тобой, — обещаю, с поцелуем вдыхая в нее крупицу своей силы, лихой и пьяной, напившейся крови. Делиться ей легко, но Скопа наверняка замечает это, заламывает брови, и мне хочется стереть хмурое выражение еще одним касанием губ. Сомнения мучают ее. Льдинка просит меня присмотреть за Жуланкой, и я отхожу. Краем глаза замечаю, что Князь приближается к Скопе, как будто хочет подловить ее, чтобы у нее не было возможности сбежать от ответов. Это их дело; я отворачиваюсь, рассматривая бледное, все еще серое лицо чародейки. Вблизи видно: кожа потрескавшаяся, с губ слезает тонкими клочьями, словно ее долго мучала жажда. Льдинка хочет, чтобы я понаблюдал, боится, что отвар может прикончить Жуланку, хотя я уверен, что он только способен подарить долгий сон. Наверняка, окажись рядом Таволга, он смог бы больше рассказать о свойствах растений — я почти что слышу скрип карандаша в его потрепанной книжице. — Среди моего народа тоже были чародеи, — говорит Льдинка, когда я спрашиваю. — Они могли чудесные вещи творить, все что угодно создать. — Твои предки? — Нет, что ты! Такая сила, как у меня, считалась низкой, уделом простолюдинов… — Как по мне, лекарский дар ценнее любого другого, — признаюсь я, встречая ее благодарную улыбку. — Ты можешь спасать жизни, а такие, как Жуланка, — только отнимать. И такие, как мы. — Если верить сказкам, чародеи были способны не только сражаться. Даже летать в небе, как птицы! Без ковров и всяких там вихрей, — уточняет Льдинка, заметив сомнение на моем лице. — И общаться на расстоянии, как если бы стояли рядом. Вот бы нам такое умение пригодилось! Таволгу бы нашли мигом! Только мертвых не могли вернуть, но того и сами боги не умеют. А еще слышала, что во сне они могли отрываться от тела и путешествовать в разных краях. Это люди называют снами — красочными видениями, я знаю. Но девочка до того вдохновленно рассказывает про прошлое своего народа, что я смотрю на нее с понимающей улыбкой. Каждому хочется верить в чудеса, особенно если жизнь твоя полна испытаний и лишений. Льдинка прежде не рассказывала эльфских сказок, но я могу представить, с каким презрением к бездомным остроухим относятся в Семиградье — с чего бы кому-то слушать об их прошлом, об их верованиях? — А что случилось с вашими чародеями? — удивляюсь я. Никогда не слышал о том, чтобы появлялись магики среди эльфов… — Они даже не учатся в Университете, да? Не доверяют вам? — Среди нас таких нет… Хотя это, вроде как, не запрещено: Университет всех примет, богатых и бедных, был бы талант, — кивает Льдинка, и я вспоминаю, что Таволга никогда не говорил о семье, может, и нечего там было рассказывать, — но отборы слишком суровые, а сильных чародеев у эльфов не осталось. Не знаю, что с ними случилось. Многие могли погибнуть, пытаясь остановить проклятие, — она оглядывается, точно боится увидеть, что древние колдуны еще бродят рядом, пытаются дотянуться до нее. Что-то искало, звало именно Льдинку. — И многие замуровали себя в башни, чтобы установить Грани. Но этого все равно было бы слишком мало, чтобы лишить магии целый народ… Все королевство! Я в задумчивости киваю, вспоминая размышления Жуланки. Она верила, что эльфы сами навлекли на себя разрушения и смерть, и, возможно, тот самый ритуал в столице, пошедший не как задумано, требовал сил многих чародеев… Проклятые, лишенные сил, они могли напитать то, что спит в глубине. — Мне нужно отдохнуть, — извиняясь, говорит Льдинка. — Конечно, — соглашаюсь я. — Сегодня я сторожевая собака. Льдинка по-детски фыркает. Возможно, я кажусь ей глупым, ну и пускай. Оставаясь у Жуланки и глядя, чтобы она лежала на боку на случай, если начнет захлебываться кровью, я прислушиваюсь, отпуская волков кружить рядом, оповестить, если вдруг кто-то решится напасть. Мягкие лапы скользят в подлеске. — О чем он говорил? — слышим мы негромкий голос Князя. — Чудовища? Это он про Юрека? Или про эльфку? Еленче, я хочу знать, во что мы ввязались, хотя бы сейчас! Я отхожу в сторону. Даже если Скопа захочет рассказать ему о проклятии, это ее дело, хотя я догадываюсь, что Райко не отвернулся бы от нее из-за такого. Страх Скопы сильнее, потому что она сама себя ненавидит до искр перед глазами. Я должен довериться ей. Жуланка спит, но ее я тоже чувствую. Сон глубокий из-за трав, а я сижу рядом, прислушиваясь к мерному дыханию. Странная мысль мелькает, но… когда еще у Жуланки было бы время отдохнуть? Она, как и Скопа, гнала отряд вперед, не щадя. Может быть, они и правда похожи. Стыдно ли о таком думать? Ее сила касалась меня, ощупывая под кожей, сладость разливается в воздухе, и я могу найти ее беззащитную душу. Мне вдруг хочется не вгрызться — изучить ее, проникнуть внутрь. Разговор с Льдинкой наводит меня на кое-какую мысль, поэтому тени окружают Жуланку, сплетают кокон, приникая ближе. — Я сплю, — отчетливо думает она, чувствуя мое присутствие. Сознание не дремлет, в отличие от сдавшегося тела, и я не вижу, но знаю, как Жуланка беспокойно вертится со все нарастающим ужасом, понимая, что оказалась пленницей в своей плоти. — Ты… откуда ты здесь взялся? Надо было прикончить тебя, когда была возможность! Мысли перемешиваются: такие противоречивые, досадливые желания. — Если наши тела рядом, почему бы душам тоже не оказаться поблизости? — спрашиваю я, не уверенный, что мои речи долетят до нее. Думать словами, а не ощущениями, как стая, гораздо проще — люди всегда точны и решительны. Она пытается отодвинуться, вырваться, но ее душа не может отлепиться от тьмы, а тело — шевельнуть и мизинцем. — Я думала, что ты шпик из Университета, — признается Жуланка. — А ты… Ты чародей? — Нет, всего лишь зверь. Ты напрасно злишься, ты проиграла, прими это, — расчетливо говорю я. Все ведь и правда легко: не зная, что чудовища Граней могут быть разумны, Жуланка не заподозрила меня. Увлеченная играми с Университетом, искала человеческую подлость, что-то знакомое. — Надеешься, что тебя освободят? — вздыхаю я, когда вижу, что Жуланка все пытается отползти прочь — даже мысленно. — Ворон, что ли? Сомневаюсь, что ради тебя он полезет волку в пасть. Он сбежал. Она едва слышно смеется, хрипит в моей голове: — Если ты думаешь, что нас так просто сломить… А ты умеешь удивлять. Я была права: ради такой силы Университет был бы готов на многое. Откуда тебе знать, что следующий раз Скопу или кого-то еще из их слуг не пошлют изловить тебя? Холодок пробегает по спине: как бы там ни было, мне не хочется закончить в чародейской клетке. Но разве не на это я совсем недавно собирался отдать Флавию? Прекрасно зная, что девушку будут допрашивать, а то и пытать… — Я сумею спрятаться за Гранями, — бормочу я. — Это мои родные места, в отличие от вас, людей, они скроют нас от любого охотника. Ты была близка, — признаюсь я. — То, что дремлет в старой столице, слишком опасно, и игры Университета могут его… пробудить. Разозлить. Они поступают неправильно… Я думаю, что малая его часть уже повстречалась моему отряду в эльфской деревне. Оно сломало меня за несколько мгновений. Что гораздо хуже — сломало нас, заставив обратиться против людей, которых мы приняли как часть себя, кусать и рвать свою стаю, совершать немыслимое, противное природе. Оно стирало все, что было дорого, обращая в черное зияющее ничто. Я думаю, что могу рассказать чародейке, не боясь, что она назовет меня трусом. И даже несмотря на ее положение, Жуланка с любопытством тянется ко мне, но тут же осекается. — Я много лет разыскивала что-то подобное, — признается она быстро, как будто надеется искренностью добиться моего расположения. Я обманывал ее, а теперь она лжет, и мы, вроде бы, стоим друг друга. — Силу, которую можно обратить против Университета и его магиков… Они будут беззащитны! Если бы удалось передать им такой ларец! Ты бы помог мне… — Оно не станет тебе подчиняться! — Разочарованный, я усмехаюсь, отклонившись — бесполезно, бессмысленный разговор. — Ты бы погубила всех. Всех, кто прячется за черными башнями, не только чародеев. Я не выдержал! Даже я! — Не притворяйся, что тебе не все равно, Волчий Пастух! — рычит чародейка, и там, в мареве сна, ее голос разносится настоящим звериным рокотом, а моим именем она проклинает все, чем мы являемся. — Моих людей ты убил без всяких сомнений! — Юрек? Эй? Рука в мягкой перчатке встряхивает меня за плечо. — Я не сплю, — быстро говорю я, с досадой моргаю. Слишком легко потерять связь с Жуланкой, которая исчезает дымом. Под языком остается медово-имбирный навязчивый привкус. — Пытался поговорить с ней, но думаю, что это бесполезно. Предложить нам нечего, торговаться не получится. — Ну… ладно, это было странно, — признается Князь. — Ты сидел с открытыми глазами и не двигался, даже не дышал. — То есть из всего странного, что со мной творится, тебя смущает только это? Ответить Князю нечем. Он садится рядом, глядя на съежившуюся, лежащую на боку Жуланку, но я негромко обещаю, что она не проснется из-за наших голосов. Погрузившись в ее вялые, сонные мысли, я думаю, что она ничего не способна понять, что происходит «снаружи». Все повторяется, и я вспоминаю Флавию, которая молчала, опустив голову и завесившись длинными волосами. Даже во сне, полностью подчиненная нашим прихотям, Жуланка находит в себе силы и отвагу пререкаться — это вызывает прилив уважения. И показывает, что ее не сломить. — Тебя не ранили? — глупо спрашиваю я, хотя не чую от Князя крови, только тоску. — Нет, нет… Это царапины, забудь. Что это, душеспасительные беседы? — смеется Князь, разгадав мои нехитрые намерения. — Не поможет, потому что… ну, ты знаешь. У меня нет души! Он широко улыбается, нарочно показывая клыки. Слабые, человеческие, но все же острые. — Тебе больно. Это, блядь, отвлекает. Я мог бы сказать больше: что его вина и горе ощущаются как выбоина в клинке, который считал самым надежным на свете, как раскол в старой цепи, в которой ты не сомневался, а теперь она вот-вот оборвется, а за ней рухнет все остальное. Эта боль удивляет и самого Князя. Он не сомневался, стреляя, и не думал, что станет мучиться. Но заставить Князя поговорить можно не иначе как ударив его — словами, конечно. Смеется, толкнув меня в плечо, бормоча что-то вроде: «Тьфу ты, псина бешеная». Я прикрываю глаза. Знаю, что Райко мог бы убить и меня, потому что я считаю его равным — способным победить. Это не я начал; он сам так сказал. Теперь моя жизнь в его руках, дрожит на пальцах, нажимающих спусковой крючок винтовки. Но разве он не доверяется волку, натянувшему расходящуюся по швам кожу человека, когда садится так близко? Люди странно дружат: моя жизнь его, а его — моя. Со Скопой я хочу умереть в один день, как говорят в их балладах, лечь рядом и затихнуть, потому что не станет смысла дышать — не за кого сражаться. Но смерть Князя принадлежит мне. Если кто-то другой убьет моего брата, я разорву преступника в клочья, а потом сожру то, что осталось: только мясо, только кости, ни искры души. Ничего, что я могу спасти, забрав себе. Ничего. Так какой в этом смысл? — Она не приказывала, — говорит Князь, глядя на свои руки, стянув перчатки. Чистые, холеные ладони с тонкой кожей, не знавшие тяжелой работы, без мозолей — даже воинских, ведь Райко предпочитает винтовку сабле. — Но я подумал: а вдруг он ее убьет? Вдруг я промедлю и лишусь их обоих? Я же знаю, как он умеет драться. Райко смотрит на меня — всегда смотрит. С духоловом никто не встречается взглядом, поэтому Юрай прежде не осознавал того, какие человеческие лица могут быть разные, и мы, конечно, тоже не догадывались. Я знаю, что на радужках Скопы есть янтарные крапины, которые сверкают, когда солнце выходит. Помню, что Князь кусает сухие губы, когда что-то его тревожит. — Лис пощадил меня, не стал рассказывать Жуланке. Поверил мне, хотя и было слишком поздно. — Ты уберег нас от самого себя, — кивает Князь. — Сложно было не поверить в чистоту твоих намерений, когда ты сопротивлялся этой херне. Думал ли он, что, сохранив тебе жизнь, убьет охотников и себя? — Наверняка считал, что боевая магичка сможет меня сдержать, если до такого дойдет. Я бы тоже выстрелил на твоем месте, — клянусь я. — Это не значит, что ты… что с тобой что-то не так. Что сказала Скопа? — Спасибо сказала. Она не хочет об этом говорить, поэтому я пошел к тебе. Не девчонке же мне жаловаться, в самом деле? Он всегда громко заявляет, что плохой человек. Жестокий, безумный в своей жажде крови — может быть, но он не чудовище. Я хочу убедить в этом Райко, но знаю, что слова не помогут. Поэтому мы просто молчим.

***

— Мы можем принести ее в жертву, — предлагаю я. Остальные переглядываются. Скопа хмурится, не понимая, о чем я говорю, Райко выглядит растерянным, а Льдинка складывает бинты, которые стирала в ручье — все равно на них остаются розовые разводы. Я смотрю на спящую чародейку, привязанную к седлу. — Она уверена, что на подходах к столице нас ждет еще одна Грань. Какой-то заслон, который нельзя преодолеть, и я чую что-то… похожее. Что-то опасное. Но я не думаю, что у нас получится уговорить Жуланку его снять, — говорю я, решив быть честным, потому что наши разговоры ни к чему не привели; мне вовсе стоит перестать с ней говорить, она мертва, она жертва… Зачем я говорю с мертвой? — Зато мы можем попытаться открыть путь иначе. Жертва… вы слышали, будто бы Граням платят кровью, чтобы путь был легким? Вдруг это имеет больший смысл, чем старая жестокая традиция? — Оставшаяся от древних времен, которые уже никто не помнит… в которые этими землями правили эльфы, — повторяет Князь, словно вспомнив строку из сказки. — Ты уверен? Если не сработает, второго шанса у нас не будет. Чародейка одноразовая. Скопа смотрит на него в упор. Но Князь не улыбается, когда шутит. Он прав — и мне нужно не только понять, как преодолеть заслон, но и поверить самому, что такой поступок будет оправдан. — Ну, одно я знаю точно: нам не стоит ее освобождать, — с неохотой говорит Скопа. — Если разбудим и развяжем руки, она скорее свернет нам шеи, чем решит помогать. Даже с Юраем я готова была рискнуть больше, чем с такой силой, — вздыхает она. Несомненно, тоже впечатленная способностями Жуланки, которые та обращает против других. Искусство убивать. Мы могли бы убить их, шепчет-рычит-смеется хор. Провернуть то же, что с охотниками. Перегрызть их шеи, когда они беззащитны и испуганы. Мы просто не хотели этого делать. Я бы не стал. — Может, не станем ее развязывать, а спросим? — предлагает Льдинка, с долей наивности рассматривая нас. — А она нам даст какую-то… подсказку, объяснит, что надо делать! — Попробуй ее разболтать, — ворчит Князь, и эльфка опускает голову. — Эй, давайте надеяться, что нагоним Таволгу? Тогда никого резать не придется. — Удивительно, что тебя это смущает, — говорю я, не удержавшись. — Мне не нравятся игры с древним колдовством. Я не доверяю тому, чего не понимаю. И прежде чем ты что-то скажешь: нет, с тобой-то как раз все ясно! Я пожимаю плечами, решив не спорить с Князем. Бросить Жуланку было бы несправедливо, как и перерезать ей, спящей, горло; Скопа слишком честная, чтобы так поступить на полпути. Однако побег нашей первой пленницы многому научил отряд. Куда надежнее привязать ее к заколдованной мной лошади. Льдинка говорит, что колдовской сон, наведенный зельем, сковывает путами Жуланку и словно бы заставляет ее застыть во времени, не расходуя телесные силы, поэтому тратить на нее припасы не приходится. Только слишком долго продержать ее на зелье мы не сможем — иначе она уже не проснется никогда. Легко увлечься дарами Граней. — А будить ее придется поцелуем истинной любви, пока не остыла? — спрашивает Князь, усмехаясь. — Какая гадость, — морщится Льдинка. Не только потому что испытывает естественное для юной девчонки отвращение к взрослым поцелуям, но и поскольку ласкаться с полумертвыми у них не принято — странно, о чем же тогда сказка? Может, людям нравится рассказывать об ужасном? — Я и не предлагаю себя! У меня вообще души нет, я не умею любить, — оправдывается Князь. — Врешь, — шиплю я. — Это про другое, — сопротивляется он. — Вас я люблю без… поцелуев. — Без совокуплений, — безжалостно говорит Льдинка. — Я целительница, и я была ученицей лекаря в нижней части Белого Города, как думаете, с какими жалобами чаще всего там бегают в аптеку? — Меня ты не смутишь, а Юрай ничего не понимает. — Все я понимаю, — огрызаюсь, мечтая достать Князя по уху. — Только Жуланка никого из нас не любит, так что не сработает этот способ. Когда удается возможность, я присоединяюсь к Скопе на разведке. Она все еще опасается нападения, поэтому осматривает лес с возрастающими подозрениями, и сгустившиеся сумерки делают все только хуже. Я стараюсь убаюкать ее тревогу, подстраиваюсь под ее широкие шаги. — Почему ты думала, что я могу уйти с ней? — спрашиваю я. Это объяснение слишком сложное, чтобы прочитать его по вспышкам эмоций, а мне не хочется угадывать, когда я могу поговорить — мне казалось, я заслужил ее честность. Как проводник и как… возлюбленный? Любит она или благодарит? Как я могу точно судить, если Грани не умеют любить, мы не умеем, и это правда, в отличие от Князя, пытавшегося бежать от себя; сравнивать мне не с чем. Оглянувшись и убедившись, что мы чуть отклонились от остальных, Скопа устало качает головой. Она не любит показывать слабость, но теперь я вижу в ней иное — смущение, его щекочущие неприятные прикосновения, алеющий ягодным соком румянец на щеках. — Она бы ценила тебя сильнее. Могла бы дать больше, чем я, — признается Скопа с неохотой — и я знаю, что ей тяжело принимать свои недостатки. — Я даже не уверена, что захочу снова прийти за Грани, если меня исцелят. А вы с ней могли бы стать грозной силой на этой стороне, а потом дать отпор магикам из Университета… — В тебе тоже много силы — твоей, не проклятой, — убеждаю я. — Это красиво. — Люди не говорят так, — вздыхает Скопа. — Не считают убийство и битву красивыми, их это пугает — быть зверем. Этого стоит стыдиться, жестокость отвратительна, если только ты не совершаешь подвиг ради своей родины, ради чести… А что мы здесь делаем? Только убиваем, отнимаем, калечим Грани еще сильнее. Может, они платят нам тем же? Я знаю, что она говорит «нам» вместо «мне». — Мы пытаемся выжить. Желание, понятное и человеку, и волку. Мы не так уж сильно различаемся… Я не знаю, что такое родина, сомневаюсь даже, что Юрай это знал, но я выбрал сражаться на твоей стороне. Скопа часто обращается ко мне не раненой щекой, но я протягиваю руку, вынуждая замедлиться, и разворачиваю ее лицо к себе. Провожу по краю шрама, изгибающегося у рта, наслаждаясь необычным ощущением: тонкая, нежная кожа соединяется с шершавой, выбеленной. Никогда такого не знал раньше, хочу запомнить. Огонь и холод — я не чувствую лица, губы обморожены, и я могу только скулить. В этом нет смысла, потому что подмога не придет. — Это глупо, — жалуется Скопа. — В нашем-то положении… переживать о таком — глупо. Все слишком мелко, — объясняет она, когда я наклоняю голову, показывая, что ничего не понимаю. — По сравнению с Гранями, с этими играми колдунов… С Университетом и группой Жуланки, которая пыталась ему противостоять… Они слишком хорошо вооружены — у них точно есть союзники, они не одни такие! Что-то происходит. Война, которую никто не видел. И когда рядом это… Не стоит мне думать о том, что кто-то может посчитать меня недостойной, разве нет? — Я не считаю так! И люди постоянно о чем-то думают. Даже если я не умею… Сначала это было непривычно: слишком много. Раньше… для нас все было проще: голод, ярость, страх. Понятные, отчетливые переживания. Даже не чувства — это и есть все, это и есть мы. — Ты хорошо учишься, — признает Скопа. Мне не приходилось задумываться о том, насколько она красива по сравнению с другими женщинами. Да и много ли я их знаю? Юрай был одиночкой, поэтому не помнил никого, скорее всего, не отваживался довериться. А может, он спрятал воспоминания о ком-то важном, как и я, когда тьма стерла все? Что бы он сказал о Скопе? Оставался бы в стороне из уважения к атаманше, соблюдая четкие границы между ними, установленные правилами и здравым смыслом? Еленче-военная высоко бы оценила его сдержанность, я знаю. Но почему-то ей нужен я. Представляю: Юрай чувствовал бы ее боль и смятение, не способный закрыться, и молчал. Он всегда молчал, уходил, спал в стороне. Мне вдруг хочется потребовать у него ответов. Это мое или его желание разливается раскаленным железом по груди, чье из нас сердце заходится от тяжести этой любви, когда Скопа всего лишь улыбается? Мы идем неспешно, чтобы проверить тропу, потому что здесь Запретный лес соединяется с краем топей, а нам не хочется потерять лошадей в болоте. Без карты приходится продвигаться медленнее. Скопа могла бы послать со мной Князя, но теперь, без Лиса, ему приходится охранять пленницу и целительницу. Уже не готовый к сражению отряд — люди, пытающиеся беречь друг друга. Отсутствие старика слишком отчетливо ощущается, когда я просыпаюсь с утра и обвожу взглядом лагерь, не заставая его склонившимся над топором. Он точил его каждый раз — и оружие ему даже не помогло. — Откуда ты знаешь про жертвы? — спрашивает Скопа. Ей проще сосредоточиться на чем-то, чтобы не испытывать страха — от разговора ее тревога успокаивается, словно унимаются ледяные порывы ветра. — Я… откуда-то слышал это, возможно. Вдруг достал из памяти Жуланки? И мне кажется, дело не в крови. — Кровь нужна стригоям, чтобы жить, — вспоминает Скопа. — Бессмыслица. — Нужна душа. Но… отделить ее можно тогда, когда человек умирает, мне кажется. Или рождается, — подумав о Райко, предполагаю я. — Оказывается на грани. Когда проклятие стало растекаться по эльфским землям, здесь еще оставались живые — те, кого не забрал лес, кого не увели дивьи, кто не потонул в разверзшемся на месте пастбища болоте. Не смогли покинуть родные края, жизнь теплилась в деревнях, оказавшихся в окружении за ночь выросших деревьев и сгустившихся кустарников. Они голодали, потому что боялись есть отравленную пищу, а кто отваживался — менялся до неузнаваемости, и везло тем, кто сходил с ума до того, как осознавал, что с ним происходило, когда плоть поддавалась Грани, выворачиваясь. Они не покидали королевство: понимали, что некуда бежать, вцеплялись в мертвую землю, которая им уже не принадлежала. Только гной вместо воды, прах вместо почвы, чудовища вместо живых. Звездные боги оставили их, безучастные к страданиям — кто знает, прекратили они отвечать на отчаянные молитвы или же никогда их не слушали, а эльфы этого не замечали? Тогда они стали молиться другим богам: лесу, гнили, разрушению. Таким, как мы, близким, понятным, но одновременно достаточно могущественным, чтобы полагаться на нас. Они приносили жертвы. Своих раненых и умирающих; они бы так или иначе погибли, они все отходили Граням; я не стал бы, я не убийца, но мы пожирали их души, кормились их телами… В отчаянии от этих воспоминаний смотрю на Скопу, но горе я не могу выразить — и мы не способны тоже, даже если завыть. И десны, и губы в железно-кровавом, привкус этот не вымыть, не спастись. Она обнимает, крепко прижимая к себе. Я вижу, что Скопе тоже трудно, она должна что-то делать. Бить, колоть, рубить. Целовать, гладить по шее, царапая ногтями кожу. Она целует меня, когда ей тяжело и нужны силы; целует, когда счастлива, что мы вырвались из плена; целует, когда я хочу, чтобы расплата за зверя легла на мои плечи. — Не понимаю, — снова говорю я. Скопа ничего не отвечает — может быть, люди сами себя тоже не понимают. Это многое бы объяснило. Мне нравится быть к ней ближе, свиваться рядом, обнимать ее, чувствуя опаляющее тепло и вдыхая запах. Не задавать вопросов кажется лучшим выбором. — Ты не хочешь ее убивать, — заключает Скопа. — Когда ты говорил о жертвоприношении, у тебя было такое лицо, как будто ты охотнее ляжешь под нож. — Правда? На самом деле я даже не вполне знаю, какое у меня обычно лицо. Наверное, не настолько ужасное, если она его целует. — Она бы прикончила нас, как только мы бы стали не нужны. Она заслужила куда меньше скорби, чем Лис. — Мне не нравятся беспричинные убийства, — признаюсь я. — Может, если мы найдем бреши… так же, как в нашей Грани… — На это могут уйти дни, а то и недели. Мне жаль, Юрай, — извиняется Скопа. — Я знаю, сердце мое. Стой! Скопа даже не удивляется и не пугается, несмотря на привычки военной, когда я резко хватаю ее за руку. Она послушно отклоняется, подаваясь ко мне — мое, мое, защитить, — и тут же во мне урчит радость: вовремя успел, пока ничего непоправимого не случилось. Я указываю на землю, где среди посеревшей травы тянутся длинные побеги. Они пробились сквозь мертвую почву, бледные, почти призрачные, но я чувствую в них жизнь, которая вспухает во влажных почках. Их кончики дрожат, словно щупальца, пробующие воздух на вкус, и я осторожно отступаю еще на шаг, несмотря на то, что растения не могут ощущать запахи и звуки. Они не знают, что мы поблизости. — Неужели думала, что только звери могут быть хищниками в Запретном лесу? — спрашиваю я, насмотревшись на смятение Скопы. — Это ловцы. — Человеков? — фыркает она. — Что?.. Ну, вообще-то предпочтений у них нет, поедают они все мясо, что попадет в их сети. Хватают побегами и уволакивают, заворачивают в кокон и растворяют. Придется искать другую дорогу, они обычно часто растут, — с сожалением признаю я. — Не хочется рисковать. Эти почки на стеблях не распустятся цветами: они скрывают тонкие шипы, покрытые ядом, который заставит жертву замереть, пока ее кости не размягчатся. С сожалением Скопа кивает, и мы возвращаемся. В этот раз она внимательно смотрит себе под ноги. Я задумываюсь о том, что ловцы, возможно, стали такими, потому что земля под нами выжжена, опустошена, и немногие растения могут выжить на такой почве, — это еще одна причина отступления и бегства эльфов, которые поняли, что не смогут ничего вырастить и вымрут от голода или станут пищей для Граней, частью их извращенного круговорота. — Что-то у них случилось, — говорит Скопа, когда мы выходим на поляну, на которой оставили отряд. Князь сначала целится, а потом медленно качает головой — я запоздало вспоминаю, что он не может различить нас издалека, понять, что вернулись именно мы, а не порождения Граней. Но Скопа показывает условленный знак, трижды помахав ладонью с поджатым мизинцем. Надеюсь, Князь хорошо видит вдаль и не решится все же стрелять. Несмотря на эти ироничные мысли, я чую сгустившуюся тревогу, словно, пока нас не было, набежали темные грозовые тучи, как в летний день. — Мы слышали голоса, — говорит Князь, когда мы подходим ближе. — Блядство, — отзывается Скопа. — Значит, охотники Жуланку не бросили. — Женские голоса, а у них женщин не было, кроме нее, — уточняет хмурая Льдинка и пожимает плечами. — Совсем недолго… мы надеялись, что Юрай что-нибудь почует. — Это Запретный лес, он живой, поэтому… вычленить что-то может быть трудно. Особенно если не знаешь, что именно ищешь; как тогда, пытаясь отбиться от майастры, я упустил приближение отряда Жуланки. Я виновато смотрю на остальных, но они не обращают на это внимания, только Скопа задевает мою руку плечом, прижимается к боку расслабленно. — Если с ними Ворон, он мог что-то наморочить, — говорит она. — И пойти по следу он тоже наверняка способен. — Если у него хватит преданности… И если не побоится идти к столице, — сомневаюсь я: мне кажется, что заслон возле нее пугает не только меня, но и чувствительных к дыханию Граней чародеев. Правда ли я хочу вести их туда? К границе, на которой придется снова расплачиваться чьей-то жизнью? Жуланка нам враг, но я думаю, что война ее с Университетом, такая далекая от нас, могла что-то переменить. — Придется искать другую дорогу, — решает Скопа. — А тебе, Юрай, надо быть настороже. Не нравится мне, что мы тут не одни. — Я никогда не один, — напоминаю я.