XIII. Обещания

Льдинка робко улыбается, протягивая мне фляжку с водой, но я качаю головой: — Не стоит. Я смогу продержаться и без этого. — Как благородно! Да и болотная вода мне не повредит… не настолько, как человеку, которого разъест насквозь, размывая слизистую горла. Льдинка упрямо смотрит на меня, как на непослушного ребенка, и ненадолго становится смешно оттого, что мы поменялись местами: — Я же целительница. Она старается исполнять свой долг, заботиться об остатках отряда, и это единственная определенность, за которую Льдинка может цепляться. Отступить от этого было бы трусостью. И после Лиса она не хочет никого терять. С неохотой я забираю фляжку, делаю глоток, чтобы она успокоилась. Рассматриваю гравировку на боку, которая изображает старые эльфские руны — те самые, которыми, по утверждению Князя, написана книга, хранящаяся в его семье. С изумлением я понимаю, что могу разобрать знаки; ни за что не прочитал бы на их языке, не повторил бы певучих звучаний, но разбираю смысл: пожелание удачи в пути, не заклинание, но надежда. Мы помним жертвы, принесенные лесу, и то, как легко ломались тонкие эльфские кости — они были истощены, поэтому не сопротивлялись, видели что-то свое на грани смерти, протягивая дрожащие руки к пастям. — Что такое? Вода испортилась? — Нет, нет. — Я торопливо делаю еще один глоток, чтобы вымыть привкус крови между зубов — обычных, тупых, человеческих… — Просто задумался. Я возвращаю ей фляжку, стараясь не выдать сразу, что прочитал надписи. Кое-что придумал, но пока не уверен, что сработает. Почему меня так ужасает мысль о жертвах; так заведено; они все равно погибали… Нет, дело не только в мясе и в пролитой крови, в отнятых душах, отголоски которых я могу отыскать в клубке из клыков и волчьей шерсти. Дело в том, что эльфы пытались сделать из нас, каким значением наделить. Но мы не такие… не то, что… — Что ты делаешь? — удивляется Скопа, когда видит, как я роюсь в седельной сумке. — Ищу какую-нибудь бумагу… и карандаш, — сообщаю я. Не могу не думать о нашем магике. След обрывается впереди, но мне только предстоит рассказать остальным об этом открытии. Я не знаю, значит ли это, что Таволга погиб, что запах его магии перекрыло нечто более сильное, обитающее за Гранями, или просто он выдохся от того, что студентик давно не прибегал к колдовству в пути, берег силы. Но сейчас я сосредоточен на том, чтобы удержать в голове символы, которые змеями извиваются, жалятся, дрожат, тают, как осколки льда на палящем солнце. Видя мое искаженное лицо, Скопа без лишних вопросов подсовывает какой-то клочок бумаги, а грифель я нахожу и сам среди вещей. Наклонившись над камнем, я вожу по смятой бумаге. Криво, неудобно, но что-то складывается. — Это что? Какая-то надпись? — щурится Скопа. — Помнишь, ларец был под полом? — выдыхаю я. — Он был защищен заклятьем… Это же не просто рисунки, это что-то значило! Я только сейчас понял! На эльфском… Привлеченная шумом, Льдинка заглядывает мне через плечо. — У тебя хорошая память, — уважительно кивает Скопа. — Кровь, — говорит эльфка, обводя пальцем символы. Звучит угрожающе, но Льдинка ничего больше не произносит, только шевелит губами, и зловещей пророчицы из девочки с кошачьими глазами и длинными ушами не получается. — Очень неразборчиво… Это старое наречие, — поясняет она, — со временем оно менялось. Сейчас мы только между собой говорим на нашем языке, а на работе надо на человечьем, иначе могут и прогнать. Мама учила меня, но не всему. Наверное, она и сама многого не знала, — с сожалением произносит Льдинка. — Но символ «кровь» я хорошо помню, он в наших учебниках по лекарскому делу. Немногое удалось спасти и унести с собой. — Кровавая магия? — предполагает заинтригованный Князь. Ему нравятся загадки, но никто из нас не знает ничего о колдовстве, поэтому ответить ему некому. Мне кажется, я могу выцарапать ответ из своей головы, но ничего не нахожу, и от отчаяния издаю сердитое глухое ворчание. Лошадь пугается, а Льдинка хватается за поводья и ласково гладит ее по шее, обнимая, чтобы успокоить. — Жаль, остальное не запомнил, — говорю я, глядя на прочие слипшиеся слова — их было несколько, но другие пересекла разветвившаяся трещина в доске, я вижу ее слишком отчетливо, поэтому не могу собрать разлетевшиеся линии. — Жуланка уверена, что в деревне было нечто важное… Какое-то оружие, которое она искала, или его часть. Вдруг эльфы прятали его на крайний случай, но не успели воспользоваться? — Разве это — не крайний? — удивляется Скопа, указав на деревья, которые покрывает жадный мох ржавого цвета. — Почему же тогда бросили? — Не смогли использовать? — предлагает Князь. — Оружие, которым можно убивать обычных смертных, ничего не стоит против Граней. Иначе маги уничтожили бы заразу, не дав ей так далеко забраться. — Если только их самих не уничтожили раньше, — размышляю я. Невозможно, думаю я, подчинить такое… создание? Оно живое; сложно сказать, мы не говорили с ним, но кого стоит считать живым, только того ли, у кого есть речь, — и кто я такой, собранный из воспоминаний и волчьей стайной преданности, повторяющий чужие слова? Потерев висок, я вздыхаю. Мне так хотелось найти для них ответ, но в итоге возникает только больше вопросов. Скопа видит это и обнадеживающе улыбается. Князь остается на страже — не только стоит в ночном дозоре, не жалуясь, что сменяться мы теперь стали реже, но и все остальное время остается начеку. Наклоняя голову, он прислушивается к шорохам в листве, стараясь уловить голоса. — Вдруг это дивьи? — спрашивает он. — Райко, ты же прекрасно знаешь: дивьи не говорят, — стараюсь успокоить я. — И не бросаются на людей! Здесь никакие законы не работают! Я развожу руками. Все-таки бесчувственных дивьих я бы не почуял, даже если те шли бы за нами по пятам, поэтому убедить Князя я не могу, давясь своей честностью, и в нем растет все больше тревоги. Я прикрываю глаза, ощущая, как она переливается через край. Как защитить их всех? Должен был я защищать Лиса от Князя? — Может… может, я просто схожу с ума, — беспомощно говорит он. — Льдинка же тоже слышала голоса. Это очень странно: убеждать кого-то, что он не обезумел. — Почему бы нам не сойти с ума вместе? Как будто Грани не могут это устроить? Мне кажется, им нравится играть с нами, смотреть, до какого отчаяния можно довести человека, отобрав у него все! О, если они способны чувствовать, как мы, это доставляет им наслаждение. Я такой же, мне нравится смотреть, как другим больно. Грани ко мне обратиться не могут, но мы, блядь, одинаковые! А Еленче… — Князь неосознанно сжимает пальцы на рукояти сабли, но знает, что это не защитит от вездесущих Граней, от отравленного воздуха, разливающегося вокруг, от того, что спит в столице, видя этот кошмар… — Поверить не могу, — шепчет он, отвернувшись. — Я даже не знал, не догадывался, что она переживает! Почему она не сказала? — Боялась, что ты ее отвергнешь, — послушно объясняю я. — Да понимаю! Не дурак, вроде как! Но все равно… Ты знал с самого начала! — злобно говорит Князь, словно всерьез обижается — и это противоречит его предыдущим словам. — Понимал, как она мне важна, и все равно… Хотел почувствовать себя хранителем тайн, а, Юрек? Не только сердце ее, но и секреты тебе подавай! — Это ее тайны, я не имел права… Люди многого стыдятся. Они не такие, как ты… или как я. Скопа не хотела, чтобы в ней видели чудовище, но нам с Князем достаточно поглядеть на отражение в реке; она боялась, что отряд станет сомневаться в ее решениях, в разуме, отравленном черной ворожбой, — и это куда существеннее. Смятение Князя не похоже на ужас, который могло бы вызвать такое признание, и я не замечаю, как с радостью выдыхаю. Князь не боится даже нас, а Скопа и вовсе не виновата в том, что на нее пал подернутый поволокой, темный взгляд Грани. И все же мне теплее от мысли, что Райко не собирается от нее отворачиваться, теперь только сильнее убежденный, что нам нужно отыскать девчонку Аргентари и все выяснить о ее старике-чернокнижнике. Скопа боялась рассказывать ему — своему ближайшему другу, а не случайному попутчику, проводнику. Потому что он ей важен. — Я точно схожу с ума… — Да нет в тебе никакого безумия, задрал, — с досадой говорю я, легко тронув его разум. — Только волнение. — Отвратительно, — ворчит Князь полушутливо; если бы я упомянул о змеиных кольцах страха, он бы наверняка отступил, попытался спрятаться от нашего пытливого взгляда. — Знаешь… когда мы впервые пошли за Грани, мы отправились с ней вдвоем. Я смог устроить так, чтобы нам выдали грамотку, так что все было законно. Ну, как бы. Не знаю, чего я ожидал. Там, у самих башен, лес кажется вполне обычным, скучным даже, потому что крупной дичи в нем нет, если только… тяжесть в воздухе, какая-то липкость. — Понимаю. Разве бывает иначе? И тут же осекаюсь: знаю, что бывает, когда солнце поднимается над горами, когда склоны, покрытые густой травой и пестрыми цветами, словно делают первый вздох. Мне этого не увидеть, но Юраю повезло провести детство в месте, которое было так прекрасно. — Она военная, прошла много битв, а я был всего лишь избалованный мальчишка, привыкший к тому, что все с ним носятся, — припоминает Райко, пропуская мое бормотание; мы оба говорим сами с собой. — Нам казалось, мы делаем нечто удивительное и опасное, хотя мы просто побродили вдоль границы, собрали немного трав, которые продали лекарям. Но тогда мне показалось, что я впервые живу. Мне не хватало этой опасности. Представляешь, когда учили драться, меня никому даже пальцем тронуть не дозволялось! Матушка строго за этим следила, — усмехается Князь, но я вижу в нем какое-то застарелое смущение, стыд за то, что над ним, вполне взрослым для того, чтобы удержать саблю, так воркует мать. Единственный наследник, вспоминаю я. — Потому-то из меня фехтовальщик херовый. Скопа меня легко побеждает. — И она с тобой не церемонится? — угадываю я. — Да уж! И Грани тоже… так мне казалось, — снова став печальнее, говорит Князь. — Здесь все честнее и свободнее, нет нужды мне притворяться кем-то, все эти блядские церемонии… Но это все тоже была игра, — заявляет он. — Я ведь знал, что не слышу Грани. Не подчиняюсь их зову. Даже для тебя я не гожусь на ужин, — смеется он с вызовом. — Мне ничего не угрожало, даже если бы я нарочно пошел плясать с дивьими! А Скопа… она получила только горе и проклятия — все из-за меня. — Не думаю, что она ходит сюда только для твоего развлечения, — говорю я, уловив протянутые ниточки вины. — Ты не центр мира, Райко. Он смотрит на меня, кивает: — Да… знаю. Спасибо, — говорит он. — Но даже если предотвратить я не мог… хоть что-то заметить! Я сочувственно касаюсь плеча, потрепав его. Князь кажется не любителем прикосновений даже от друзей, взятую под опеку Льдинку он только изредка трогает по спине или касается предплечья, когда хочет привлечь внимание. Но он делал похожее — недавно, когда испугался за меня, погрузившегося в сны Жуланки. Я хочу показать то же. Не умею, но подстраиваюсь, перенимаю их привычки. — Скопа сильная, — убеждаю я. — Поэтому… не сразу задумываешься, что она тоже может быть уязвима. Князь быстро кивает, благодарный, что у меня получилось выразить это словами: — Ты хороший человек, Юрай. Ой, иди нахер, заткнись. Хорошая лесная тварь! Ей нужен кто-то, кто станет ее беречь и предостерегать от необдуманных поступков. Еленче привыкла считать, что силой заберет все, что ей нужно, но иногда это путь прямо в пропасть, которую не перепрыгнуть… — Князь вздыхает и тянется за сигаретой. Нетерпение в нем выдает то, насколько это необходимо. Немного пополнив запасы табака после расправы над отрядом Жуланки, он становится менее дерганым, когда берется за самокрутки. — Когда мы познакомились, я пытался было за ней приударить. С военными я прежде не встречался, вот и любопытно стало, по сравнению с дворянками она уж точно отличается, — грустно улыбается Князь, вспоминая былое. — Но Скопа жила в своем горе, и нарушать ее траур казалось каким-то… что ли, нечестным. А потом я и не заметил, что привязался к ней, как к сестре. — И у тебя все еще есть невеста, — сурово напоминаю я, ловя себя на том, что бросаю на Князя быстрый, словно бы оценивающий взгляд. Не так ли Скопа смотрела на Жуланку? — Но Скопе ты нужен, это я могу сказать даже без дара. — Как оружие. И я только подзуживаю ее, когда дело доходит до опасности… А ты у нас вроде голоса рассудка, это ей важнее. Да и не думаю, что у нас бы что-то вышло, я уже рассказывал, — снисходительно поясняет он. — Может, и правда из-за души? — Твоя… непостоянность? — удивляюсь я. — Мне, может, тоже хотелось бы кого-то полюбить. Но я не умею. Странное чувство — едкая зависть. Я устало качаю головой: о чувствах я знаю куда меньше, чем Райко; а может, все наоборот, за Гранями все честны — жестоки, но открыты, а Князь привык прятаться за своим положением. Мне кажется, ему просто не хочется верить, что он способен любить, потому что это сделает его уязвимым, удержит от опасностей и приключений, если ему удастся полюбить собственную невесту или другую девицу, а Князь не желает от свободы отказываться. «Избалованный мальчишка», — лезет в голову ядовитое, сердитое шипение. Я улыбаюсь: ну, что же, ему хотя бы удалось мальчишкой побыть. — Постой… А вот теперь я тоже что-то слышу, — говорю я, оглянувшись на лес. Медленно двигаюсь туда, стараясь приглушить шаги — не уверен, замечают ли они нас. Мой слух острее, чем у человека, но Князь доверяется мне безоговорочно. — Постой, я возьму винтовку, — шепчет он. — Они не хотят нападать, — предполагаю. — Иначе давно бы это сделали. Это признание заставляет Князя неловко усмехнуться: ему и приятно получить подтверждение, что все это не было его выдумками, и страшно от мысли, что мы были у кого-то под присмотром. То, что нас еще не убили, показывает, что им что-то нужно; ну, либо то, что следит за нами, немного умнее волколаков, поэтому выжидает. Или предпочитает пожирать жертв живьем, что тоже не стоит исключать. — Предупреди — и потом берись за винтовку, — говорю я, убедившись, что кинжал у него на поясе. — Меня они не прикончат. Если это охотники, которые собираются отбить Жуланку, им не на что надеяться: их осталось слишком мало даже для отряда, только отбившиеся овцы, мы растерзаем их, рванем на себя, затягивая в водоворот, в кружение стаи… Но если с ними тот странный чародей, Ворон, все может оказаться куда сложнее. Не стоит переоценивать себя. Я уверен, что должен сражаться, защитить отряд, но какая-то часть нас вкрадчиво уговаривает, что безопаснее было бы отдать Жуланку — для нас всех, чтобы не пришлось снова приносить жертвы. Осторожно ступая по узкой тропе, Скопа нагоняет меня. Я знал, что Райко не уговорит ее держаться подальше, когда расскажет, что кто-то приблизился к нашему лагерю. Ей и в прошлый раз была невыносима мысль о том, что некто подобрался к нам настолько близко. — Это не люди, — говорю я. Потому что это эльфы, и я замираю, глядя на высокую женщину с золотыми волосами, рассыпавшимися по плечам, с острыми ушами. Мне не приходилось задумываться, что взрослые эльфы выше человека, и нам со Скопой обоим приходится запрокидывать головы, чтобы встретиться с ней взглядом. Глаза сияют янтарем, но слепо смотрят вдаль. Одежда на ней странная: широкое длинное платье, собранное складками на груди и подколотое — покроя, какой не носят уже, а может, никогда и не надевали среди людей. Ни вышивок на подоле и рукавах, ни украшений. Ткань не цепляется ни за колючие кусты, ни за кору деревьев, не тонет в болотистой земле. Несмотря на то, что эльфка должна провести здесь многие годы — прячась от Грани? от лишений, какие переживает ее народ в Семиградье? — на ее одеждах нет следов стирки или штопки. От нее не пахнет ничем. Не чистотой, не просто телом и теплом — ничем. — Вы мертвы? — спрашиваю я у их предводительницы. За спиной эльфки стоят еще несколько женщин, которые держатся на почтительном расстоянии, склонив головы с длинными распущенными волосами. Ее движения кажутся мне замедленными, неловкими. Осмелев, Скопа медленно протягивает руку, пытаясь коснуться плеча, но это не удается ей, потому что ладонь проскальзывает сквозь плоть. Отряхивая пальцы, Скопа в изумлении смотрит на гостью, на ее резкие черты. — Нет, я не хочу! — вскрикивает Льдинка, увидев белые, призрачные образы эльфок, скулит. Она пытается бежать, но наталкивается на Князя, который следует за ней. — Райко, не отдавай меня им! — всхлипывает она, некрасиво растягивая губы. Вот-вот заревет, как маленькая. — Страшно, — шепчет Льдинка. — Они оттуда, из реки! Я моргаю, удивленный, как это девочка сразу догадалась. Лица эльфок безучастны, как будто я смотрю на утопленниц сквозь толщу воды. — Это из-за их близости Льдинка, должно быть, пыталась утопиться, — произношу я, удивленный, но тут же качаю головой, отказываясь от своих слов. Нет, не то… Мы бы почуяли, мы охраняли! Они ее не звали, не пытались убить — мы бы узнали тотчас. Окунаясь в их приглушенные чувства, я теряюсь, но ощущаю неудержимую тягу — уйти, броситься… спастись? Укрыться от жадного взора. Упокоиться навсегда в темных водах, убежать от взгляда Граней. Спасение. Они выбрали гибель, чтобы не измениться? Мне хочется сопротивляться этому решению, выть и ругаться, но я понимаю, что это всего лишь страх. Я боюсь такой судьбы, не хочу сдаваться. Драка до конца мне ближе тихого забвения. Но Грани не отпустили их; неспособные исказить и вывернуть их тела, испортить гнилью, Грани привязали их к умирающей земле, оставив навсегда смотреть за тем, как она гибнет. Таволга говорил, у эльфов нет никакого посмертия — их души остаются здесь. Он был прав. Блуждающие, несчастные души… — Это… не проклятие, не магия, — прикрыв глаза, говорю я. — Страх. Как бывает, когда кошка сбегает из дома, перед тем как разразится землетрясение. Бесплодная попытка сбежать — потому что Грани не остановятся, потому что однажды они преодолеют заклинания черных башен и выльются в бурлящий человеческий мир, от которого останутся только обломки. Не ускакать, не улететь — даже если оседлать вихрь; остается только стылая вода, холодная, тихая, дно, взметнувшийся ил, в котором можно укрыться. — Я вам ее не отдам, — тихо говорю, скаля волчьи зубы, челюсть почти выламывается пастью. Граням говорю. Не важно кому. — Вы ее не заберете, слышите?.. Девочка с нами, она не ваша. Не знаю, понимаете ли вы этот язык. Она пойдет куда захочет, а умирать она не желает. Они не станут тащить, цепляясь бледными длинными пальцами за тонкие щиколотки — просто не сумеют коснуться. Но волнение проходит по ним, я слышу плеск реки. Сначала Льдинка тонула в реке, потом с трудом сопротивлялась желанию кинуться с брода, расшибившись о камни. Они почуяли ее, услышали ее громкий, живой голос. Общая кровь привела их по нашим следам. Призраки шли, привлеченные ее мыслями, готовые принять в свой круг. Чародейство Жуланки должно было отпугнуть духов, однако, стоило нам уйти от охотников, они снова потянулись за Льдинкой — вот почему только они с Князем услышали неразборчивый шепот, который не смогли разобрать, потому что говорили призраки на древнем колдовском наречии. Я догадываюсь, почему эльфы не заходят за Грани: если чудовища не доберутся до них, то однажды предчувствие одолеет их и заставит убить себя. Те, кто сбежал в мир людей, уже не помнят этого, но все равно боятся ужасной судьбы. — Прочь, — рявкаю я. Льдинка силится что-то сказать, но избегает даже встречаться взглядом с тенями прошлого. Быть может, эти отголоски кажутся ей знакомыми? Общие черты, чьи-то глаза на мертвых лицах? Райко неумело обнимает ее за плечи, а Скопа по привычке выдвигается вперед, держась за рукоять сабли. Я хочу сказать, что духи не опасны, но слова замерзают. Что-то меняется — теперь они не зовут, а предупреждают. Голоса сливаются в рокот падающей воды, ревут водопадом. Не могут сказать — легкие заполнены холодом, но в груди горячее, тяжелое чувство, — я сипло вдыхаю, кашляю. Испытываю тот же ужас, какой заставил их броситься с берега. — Они думают… верят, что дальше идти нельзя, — говорю я. Препятствовать не смогут, но это предупреждение; вдруг они и правда хотят защитить Льдинку — в смерти или в жизни? — Бежать… не важно, куда, потому что спастись уже невозможно, но только не навстречу. — Мертвые не будут нам указывать! — горделиво шипит Князь. Оскорбленный, он смотрит на призраков. — Они сдались — не знаю, как там у эльфов, а у людей это считается трусостью! Пытается ударить, вывести призраков из себя, чтобы те показали свои настоящие лица, — как считает Райко, кровожадные. Ему хочется показать Льдинке, что ни в коем случае нельзя подчиняться их искушению, даже допускать мысль, что этот выход может быть подходящим. Я не уверен, что они слышат и понимают его. Похоже, единственные, кто сталкивается с течением их мыслей — это мы с Льдинкой. Эльфку соединяет с ними кровь. И нас, пожалуй, тоже… — Что там, в столице, они знают? — требует Скопа. — Смерть. Не гибель в воде, не мучение в лапах чудовищ и искаженных зверей. Нечто большее — Смерть. Знакомый, мучительный привкус. Ответ не устраивает Скопу, но она колеблется. Когда мы собираемся в путь, они остаются бессловесными наблюдательницами, как древние изваяния. От этого у отряда мурашки по коже, хотя я убеждаю их, что призраки не станут нападать. Когда Льдинка оборачивается в очередной раз, собираясь, Князь оказывается рядом, чтобы подтолкнуть ее к лошади. Скопа тоже колеблется, но из-за другого. Она едет наравне, думая, стоит ли начинать разговор, и я едва заметно киваю. — Я говорила, что распущу отряд, — напоминает она мне о разговоре в углублении под древними корнями. — Но потом мы растерялись, и все пошло иначе… никогда не идет так, как нам бы хотелось, — уязвимо усмехается она, словно оправдываясь за судьбу, которая всегда поворачивается к ней черным ликом. — Нечего уже распускать, — твердо говорит Князь. — В одиночку идти — все равно что подписать себе смертный приговор. Да даже если по двое! С этой спящей царевной я вас не оставлю, — клянется он, недоверчиво глядя на Жуланку, привязанную к лошади, поводья которой держит Скопа. Хотя я говорил, что притворяться усыпленной она бы не смогла, не сумел Райко убедить. — А если мы с Льдинкой развернемся, то останемся без защиты нашего волчка… Волчьего Пастуха, — ехидно улыбается он. — Не хочу выяснять, кто первым попытается поживиться: звери или сбежавшие охотники за головами. Тем более, они знают, кто я такой. Так что нам теперь в одну сторону дорога, а уж какой она будет… Я усмехаюсь: опять, что ли, решать? В этот раз у меня есть право голоса, и я, как бы извиняясь, кошусь на спящую Жуланку. Легко представить себя на ее месте. — Можем вернуться, — предлагает Князь. — Грамоты у нас теперь никакой нет, но я думаю, что смогу выкупить нам проход. А какая, блядь, жалость: теперь бы цифры сошлись! — Говорят, если потрясти Князя за шиворот как следует, то на выпавшее золото можно приобрести хорошее имение под Белым Городом, — улыбается Скопа, уклонившись от протянутой руки в перстнях, которая пытается щелкнуть ее по лбу. — Он придумал мне прозвище, но знаешь что, Райче? Ты долбаная сорока. — Делай что хочешь, но за серьгу я буду драться! — Что-то ценное? — спрашиваю я, скосив взгляд. — Он украл ее у гадалки на рынке. Сначала мне кажется, что Скопа издевается, но она серьезна, как и всегда. — И что она тебе нагадала? — почему-то спрашиваю я. Улыбка Райко, потирающего по привычке гладкое кольцо серьги, меркнет: — Сказала, я увижу, как Пограничья не станет. Если проклятие пробьется наружу, все земли станут Гранями, как и отравленные болота вокруг нас. Я качаю головой, намекая: не стоит верить всем гаданиям. Существуй дар предсказывать будущее на самом деле, может, и Граней бы не было никогда. — След Таволги почти пропал, — говорю я, — но мы уже близко, поэтому наверняка найдем его на подступах к столице. А вот живым или мертвым — не знаю, — признаюсь, и они мрачнеют. Скопа старается держаться, не упоминать о потере, но она привыкла полагаться на Лиса, его грубоватую уверенность. Если смерть предателя заставляет ее сомневаться, то что говорить о студентике, погруженном в исследования, словно бы оказавшемся в гнилом болоте по случайности? Я знаю: Таволга может постоять за себя. Возможно, сам не осознает, но короткая схватка с иеле это показала. Однако любая ошибка здесь может стоить жизни. — Я чую место, где он должен был остановиться. — Значит, проверим, что там. Заберем его или похороним, — чеканит Скопа. — А потом двинемся к магическому заслону и посмотрим, что можно сделать. Вдруг, — она смотрит на Жуланку и с усилием отворачивается, — Таволга его для нас откроет?

***

Мы находим их в овраге. Местность здесь низинная, непривычная — нам не нравится, что нет даже тени, в которой можно затаиться, жалкие кусты гнет к земле ветер. Кружим рядом, принюхиваясь, с легкостью отличая колючий, грозовой привкус колдовства Таволги — он остается на его одежде, оседает на вещах, скрипит вместе с карандашом по бумаге. Вблизи отчетливее. Таволга устал, магия застарелая, как засохшая кровь в уголках его глаз. Если напасть, тут-то его путь и окончится; мокрый язык облизывает пасть. Он ведет записи — смешно, дозорный из него неважный, даже не замечает, что к ним приближаются. Когда его окружают волки, шорохом лап предупреждая, Таволга медленно складывает карандаш, убирает записную книжку в сторону. Будто это важно — не запачкать записи, даже если его разорвут. Бледный, отощавший — скулы, точно у черепа. Наблюдение, которое не свойственно стае — для нас это просто человек, пропахший огнем и чуждой силой, но я признаю, что беспокоился за студентика. Не хотел и его уложить на землю и закрыть ему глаза. За прошедшие дни у него не было возможности пополнить запасы за счет убитых разбойников, только делить то немногое, что лежало в его седельной сумке. Кислый запах страха пропитывает его грязную одежду. Мы вбираем его вместе с потрескивающим воздухом. — Доброй ночи. Ты… хочешь поговорить? — неуверенно спрашивает Таволга, когда драки не случается. Я выступаю вперед, кивнув. За моей спиной нет отряда, мы легко оторвались, утонув в малиновых сумерках, когда я сказал, что нужно разведать путь. Уговариваю себя, что эта ложь никому не повредит, а может быть, даже спасет несколько жизней. Таволга не один. Две усталые, почти выпитые Гранями лошади выглядят как ожившие скелеты, на которых надели седла. Трава на равнине серая, ничего питательного в ней нет. Смотрю правее — там съежившаяся у тусклого костра тень. Когда гляжу на нее, плохое предчувствие морозит пальцы — там у Флавии спрятано оружие, она держится за рукоять ножа под одеждой. Не убьет, но, ударив в шею, ненадолго оглушит меня, лишит сознания. Видела ли она, как Скопа пыталась срубить мне голову? Нет, тогда она уже убегала… — Скопа с остальными будет позже, — говорю я Таволге. — Мне и правда… хотелось многое обсудить. Рад, что ты жив, — ободряюще улыбаюсь я. Решаю не говорить, что выглядит он плохо: грязные волосы спадают на лицо, щека ободрана. — Это во многом заслуга Флавии, — неловко говорит он. За Гранями не принято признаваться в слабости, но Таволга хочет объясниться. — И карты очень помогли. Вы попали в ловушку?.. — Встретились кое с кем, — отвечаю уклончиво. — Мы с Флавией тоже… столкнулись, — бормочет Таволга. — Случайно! — Мы ее преследовали, — с княжеской усмешкой напоминаю я. — Неудивительно, что ты ее нашел, продолжив идти по ее картам. Вот как они смотрели бы на Флавию. Спасение, решение проблем. Добыча. Сбежавшая пленница, которую правильно будет вернуть… Правильно — для кого? Подходя, кружа, как стая, я стараюсь не делать резких выпадов. Всем хочется найти тайны ее деда, спрятанные за Гранями. Если вдуматься в то, что Лис говорил… чародеи редко сами являются в мертвые земли, им куда сподручнее послать несколько отрядов, а значит, если хочешь спрятать что-то от Университета — схорони это за Гранями. Вряд ли Флавия знакома с Жуланкой, иначе охотница, разыскивающая творение Аргентари, обеспечила бы ей защиту и безопасный проход к столице. Но я догадываюсь, что таинственный артефакт — или что бы это ни было — Жуланка решит использовать против магиков, развяжет войну. Флавия, однако, этого не хочет. Она пошла одна, сильно рисковала, но не хотела, чтобы кто-то узнал о ее походе. Дело в семейной привязанности, не до конца ясной нам — и почему же кровь так много значит? Или она рассчитывала найти никакую не силу, а старого чародея, давным-давно пропавшего, вернуть его домой? В ее сгорбленной фигуре я вижу знакомое одиночество. Кто еще у нее остался, кроме сгинувшего за Гранью Флавиу? Она ведь знала, что может не вернуться, и никто ее не удержал. — Здравствуй, — говорю я, присев у костра и протянув руки к огню, чтобы погреться и показать, что клинка у меня нет. Обман: я сам себе оружие. Но Флавия чуть наклоняется вперед, чтобы лучше меня видеть и слышать. — Кажется, мы так и не здоровались ни разу по-настоящему? — Я слышала, что создания Граней могут пройти в дом, только если ты их пригласишь, — негромко говорит Флавия. Все еще смотрит из-под волос, хмурая и неприветливая. Однако не пытается отрезать мне голову, и я ей благодарен. — Поэтому опасно приглашать в гости чужаков, явившихся после захода солнца. Матери в Пограничье рассказывают это детям так часто, что никто не задается вопросом: а ты уверен, что это твой дом? Вдруг однажды обернешься, а окажется, что это дом чудовищ. — Но и отказывать прохожим в помощи не стоит, — напоминаю. — Иначе… как знать, вдруг это боги прогуливаются по земле — и они, несомненно, будут глубоко обижены и нашлют беду на твой дом. Я не принадлежу Грани, хотя я здесь родился, — говорю я убежденно. — Мы не связаны с проклятием, возможно, поэтому Грани так злы на нас, и они… оно враг мне так же, как любому человеку, как тебе. Дракон сказал, что твой дед сделал подобное с ним. Разорвал связь. Ты с ним знакома?.. — Я находила записи о нем, но как дед этого добился, я не знаю. Я показала ему семейное кольцо, — поясняет Флавия. Серебро мелькает у нее на пальце. Раньше я его не видел; за щекой прятала, понимаю я, когда воспоминание холодом отдается во рту. Магии в нем нет, но фигура на печатке приметная: луна. — Говорят, Грань боится серебра, — замечает Таволга, усевшись между нами. — Только делать из серебра клинки не получится, слишком мягкий металл. Хотя задумки такие были! Приходили с ними кузнецы в Университет, но нарушить законы мироздания и сделать серебро другим мы не можем. Можно выковать сердцевину, как у Князя в кинжале… — Он смотрит на мой пояс и, смутившись, не находит ножа. Я никак не попрошу его обратно — не умею просить; может быть, Райко мне не хочет его отдавать? — Но что если это еще и иносказание? — щелкает пальцами Таволга. — Грань боится Аргентари! Вот что первые чародеи, ходившие сюда, знали. — Тогда каким образом он здесь пропал? — спрашиваю я. — Если бы он знал, как разорвать связи проклятия, оно бы уже исчезло? Но с каждым годом становится все тяжелее… — Он мог просто умереть, — вздыхает Таволга. Неосторожный шаг, просмотренная опасность — и секрет исцеления теряется, остывает на его костях. Как он погиб? Почему не был достаточно осторожен, зная, какой ценностью обладает? — Он ни о чем не писал определенно, — заговаривает Флавия. — Возможно, боялся, что Университет найдет его труды и присвоит. Думаю, многое сжигал. Я нашла их в библиотеке, заметки, вложенные в книги, и не сразу расшифровала. — И ты не знаешь, где он может быть? Куда в последний раз ходил? — Он пошел к столице, вот и все, что я поняла, — признается Флавия. — Я думаю… он верил, что может победить Грани. — Ударить в самое сердце… Таволга поникает, как будто собирался сам высказать эту догадку, а теперь расстроен, что эта мысль оказалась не такой уж сложной для лесной твари вроде меня. Аргентари научился исцелять их жертв, но… сколько сил тратится на то, чтобы вылечить одного стригоя? Не уверен, но цена должна быть высокой. Вместо того, чтобы отсекать эти ветви от Граней, он попытался свалить все дерево разом. Звучит немыслимо: чтобы один человек, даже чародей, смог остановить проклятие. Это не удалось всем колдунам эльфов. Но кто сказал, что годы, проведенные за Гранями, прошли для Аргентари бесследно? Что он не поверил в необъятную силу своего чародейства, когда смог вытянуть из кровавой трясины безумия хотя бы Дракона? — Ты не просто так пришел. Тебя послала атаманша, чтобы нас напугать? — хмурится Флавия. — Мы устали, почти выбились из сил. Вы нас догоните. — Я хочу заключить сделку, — говорю я, улыбаясь. Таволга подбирается и смотрит на Флавию. Я не чую между ними связи — ни дружеской, ни плотской. Они просто выживают вместе, не доверяют, и поэтому Флавия не подмечает его движения и пропускает это предупреждение. Но страхи Таволги напрасны: я не хочу обманывать, и мне не доставляет удовольствия играть с чужими жизнями. — Мне нужно это исцеление, чем бы оно ни было, — прошу я. — Взамен я попробую договориться со Скопой, чтобы тебя не тронули и не отвели в Университет. Мы за Гранью, никто не узнает, что здесь творится, — убеждаю я, ветром касаясь ее напряженных, стальных плеч. — Мы сможем убедить, что ты погибла на болоте. Выдадим им что-нибудь незначительное, например, твои карты. Или, к примеру, Жуланку. Я подумаю об этом позже. — Университет не прощает тех, кто его предает, — криво усмехается Флавия. — Это мы со Скопой обсудим позже. Ты отсидишься за Гранью, а потом исчезнешь — куда тебе захочется. — Так вот чего ты хочешь? — вдруг спрашивает она, словно все поняла. — Тебе нужно стать человеком? Окончательно оторваться от Грани? Я чуть наклоняю голову. Нет, думаю я, нам нельзя расставаться, нас не разъединить, от мысли об этом ноет-плачет-надрывается в груди. Это все притворство — разве мы не оборачиваемся, когда представляется возможность, чтобы вдохнуть гнилостный, но такой свободный дух леса, чтобы впиться в животное мясо, пропахшее болотом? Я не хочу лишаться этого — боюсь и того, что дар духолова пропадет вместе со стаей. Что тогда от меня останется? — Да, — говорю я. Надеюсь, что хорошо научился лгать. — Возможно, Грань я не перейду, но можно найти прореху, и мне нужно… стать одним из вас. Жадное, мелкое чувство подсказывает, что я не впервые думаю об этом. Что я лежал рядом со Скопой, вдыхая запах ее волос, и представлял, как приползаю к ее порогу. Ей нельзя остаться за Гранями, спрятавшись в одной из брошенных изб, и она не смогла бы жить здесь, в беспрестанном кошмаре, даже если бы ей не угрожало безумие мороайки. Но я могу последовать за ней. Быть с ней. Я бы так хорошо притворялся… пока какой-нибудь прохожий магик не увидел бы случайно нашу тень, волочащуюся следом. Нужно чем-то жертвовать. — Выбор у вас небольшой: за мной отряд, и они расшаркиваться не станут, — добавив грохота железа в голос, говорю я. — Ты не станешь с ними сражаться, Таволга, — замечаю я, и он отводит глаза — испуганный, не способный на предательство, в отличие от Лиса. Жаль, Таволга не знает, что я уважаю его за эту уязвимость. — Ты знала, что так будет, — киваю я теперь уже Флавии. — Нельзя постоянно убегать: если не мы, то другой отряд тебя нагонит, а охотников здесь много. Скольких еще Университет пошлет? Нужен обман, ложь, в которую все поверят. А мне удавалось соврать даже себе. Когда они соглашаются, я неспешно выдвигаюсь навстречу отряду. Сознание рассеивается: я все же опасаюсь, что Флавия или Таволга сделают что-то глупое, поэтому отчасти мы остаемся рядом, блуждая по оврагам, пугая их шорохами. Это неплохо: страх заслоняет мысли о побеге. Быть в нескольких местах сразу сложно, но я стараюсь собраться. Скопа поднимает руку в предупреждающем жесте, чтобы отряд остановился, но узнает меня. Я приглашаю ее спешиться и поговорить — наедине, и она приближается ко мне, неся в груди зловещую тяжесть начинающейся грозы. Райко провожает ее взглядом, не отрываясь. — Ты их нашел, — угадывает она. — Да. Еленче, послушай, — прошу я. — Дай мне все устроить. Тебе не нужна девчонка, ты же и сама понимаешь, что Университет хочет другого. Я ее расспросил, и она нихрена про дела своего деда не знает. — Она может врать, — хмурится Скопа, сложив руки на груди. — Может, вполне, — соглашаюсь я, хотя скрыть подобное от меня было бы сложно. Однако не стоит Флавию недооценивать — в прошлый раз Скопе стало это уроком. — Но я сомневаюсь, что она сможет повторить или даже объяснить для них колдовство Аргентари. Даже если ее станут пытать, она ничего дельного не выдаст, а это значит… никакого лекарства, — развожу руками я. — Я должна принести им это самое лекарство, чтобы они испробовали его на мне первой, — вдруг смеется Скопа, и мне хочется прижать ее ближе, но я знаю, что она оттолкнет, бросится в отчаянии. — Звучит почти что честно! Они не рассказали ей, что именно она разыскивает, чтобы у Скопы не возникло искушения присвоить это спасение себе? Я не уверен только, что без умов великих колдунов Университета это возможно. Аргентари был талантлив, если сумел сделать такое; магики годами и столетиями изучали Грани в своих кабинетах. А что у нас есть? Недоучка и боевая чародейка, которая нарочно спутает что-то, чтобы нас уничтожить. — Я пытаюсь защитить тебя, — честно говорю я, и поджатые губы чуть смягчаются. Скопа старается подавить признательность, которая тянется ко мне лучами теплого весеннего солнца; ей хочется злится, что я вмешиваюсь не в свое дело. — Ты атаманша, ты решаешь, — киваю я, вторя ее мыслям. — Но ты позволила Райко спасти тебя в той драке. И я хочу помочь тебе. Ловлю за руку, сжимаю иссеченные шрамами пальцы — она не противится. Скопа слишком устала, и я снова различаю в ней выжженный след чернеющего проклятия. С каждым днем он словно бы становится отчетливее, и подаренных сил уже недостаточно. Однажды даже нас не хватит. — Спасибо, — вздыхает Скопа. Обняв меня, она ненадолго задерживается, чтобы положить голову на плечо, пока я глажу ее по волосам. — Это выматывает. Сражаясь на войне, ты знаешь, что наступит мир, потому что люди не могут драться вечно… останется только выжженная земля, а этого не желает никто из генералов и правителей. Рано или поздно договоры будут подписаны — даже если мы их не увидим. Но с Гранями… битва никогда не закончится. Я слышу это во всем: в твоих волках, в шорохе листвы, даже в ветре. — Знаю, — успокаивающе мурлычу я, сцепив руки у нее за спиной. — Мы уже близки к разгадке. Все пути ведут в столицу. — Пока что все говорит о том, что мы сгинем там, — шепчет она. — Не притворяйся, что не чувствуешь тяжесть его взгляда. Того, что хочет заманить нас к себе. Почему ты улыбаешься? — хмурится Скопа, искоса глядя на меня. — Потому что ты, похоже, единственная женщина, которая будет говорить о военных планах, когда ее обнимают. — Будто бы ты знаешь много женщин, — подначивает она, вздернув подбородок. Пожимаю плечами, прежде чем с ворчанием поцеловать ее. Мне нравится, как она непокорно кусается, как будто совсем не боится — я не хочу, чтобы она боялась, — и еще ее резкость, с которой Скопа притягивает меня за воротник плаща, чтобы удобнее было целовать, наклонив к себе. Ни за что не признаюсь, что я все время думаю о том, как бы не ошибиться. Вкус губ терпкий, как у зимней рябины. Слишком много колдовства, расплескавшегося между нами, сильное тело, вжимающееся ближе, и я с трудом вспоминаю, что нужно дышать, но, может быть, это верное время, чтобы побыть не-человеком — лишь бы вжаться в ее обжигающий рот, спуститься поцелуями по линии челюсти, слабо укусить в шею. Я глажу ее по лопаткам, поддерживая. Слишком редко удается побыть наедине — и мне хочется спрятать ее подольше, украсть у Граней, отвести от отряда. Но я не могу забыть о том, что нечто смотрит на нас из сумерек. — Если мы станем целоваться у всех на виду, Райко будет вести себя как мальчишка и жить тебе не даст со своими шутками, — сказала мне в прошлый раз Скопа. В ней много страхов — в том числе показаться человеком. Но мне нравится смотреть, как она поправляет растрепанные волосы, застегивает ворот, будто сердится за мою несдержанность, но сама улыбается, оживая под прикосновениями, щеки вспыхивают краской — я и не знал, что так может быть, а теперь хочу увидеть больше. Я не уверен, сколь многое Скопа мне позволит, а еще чувствую себя дурацким мальчишкой, кусачим щенком — глупо, бесконечно глупо так подставляться Грани, показывая, кто тебе дороже всего. Этот мир привык только отбирать. — Не будем заставлять их ждать, — с неохотой произносит Скопа, коснувшись моей щеки напоследок. — Ты же не собираешься обмануть Флавию? Я бы хотел знать заранее. Скопа усмехается, словно я читаю ее мысли. — Сделка есть сделка. Я не разделяю взгляды Райко на такие обещания, для меня это не игра. И я видела и более странные союзы… — качает головой Скопа, пока я ласково перебираю ее пальцы. — Хотя бы до столицы мы дойдем вместе, клянусь. Когда мы возвращаемся к отряду, она идет впереди, чтобы встретиться с Флавией. Я не тороплюсь: им нужно время, как мне кажется. Я уже достаточно вмешался, а теперь Скопа должна говорить сама и обсуждать условия договора. Все, что у нас есть, это слова и остатки чести… Но я рад, что все так вышло, что Флавия решила ко мне прислушаться, возможно, поскольку я был внимателен к ней в прошлый раз, а Скопа не разозлилась, что я стал говорить от ее имени. Или от безысходности. — Ты не сказал нашему студентику, что случилось со Старым Лисом? — спрашивает Князь, наблюдая издалека. Он хмурится, поглядывая в сторону стоянки Флавии и Таволги. В руках у него винтовка, и я уверен, что он беспокоится за Скопу. Он снова видит перед собой седой затылок Лиса, пальцы опять лежат на спусковом крючке. — К слову как-то не пришлось, — признаю я. Это ложь: мне хотелось сделать вид, что все в порядке, что ничего не изменилось; Лиса это не вернет, но в голове Таволги он все еще жив. Может, это и жестоко, потому что мальчишка ожидает его увидеть, а будет вынужден выслушать вести о его смерти. — Мы можем сказать, что он погиб во время побега от Жуланки. Чародейка даже не сможет это оспорить: лежала без чувств, потому что Скопа ее силы выпила, да еще и нечеловечески тяжелой рукой приложила. После такого что угодно почудится. — Врать нехорошо, — замечает Льдинка. Мне вдруг становится стыдно смотреть в яркие глаза с вертикальными зрачками. — Дорогой ребенок, капля лжи — это не самое худшее, что я делал, — сквозь сцепленные зубы говорит Князь. — Мне казалось, тебе плевать, что о тебе думают. Почему же с Таволгой иначе? — спрашиваю я. Хотя за показной легкостью, с которой он говорит про свою жажду, может скрываться что-то серьезнее. Волнение вихрится в его голове. Я похлопываю его по плечу и чуть киваю в сторону Скопы; мы несем дозор, наблюдая из теней, но Князю лучше отвлечься, думать о ней. — Нам нужно доверять друг другу, — говорит Райко. — Не знаю, что там дальше, но Грани умеют играть с разумом. Чем меньше между нами разногласий… — И для этого нам нужно лгать? — не понимая, спрашивает Льдинка. — Я так злилась на Лиса… Я хотела, чтобы он расплатился! Даже на Жуланку я так не сержусь, — говорит она. — Обращалась с нами как с пленниками, как с врагами, и все было понятно! А Лис… он же врал нам! Готов был к тому, что Юрая зарежут! — Льдинка с ужасом смотрит на меня. — И все равно… тоскливо бывает, — совсем тихо произносит она. — Взрослый мир сложный, — протягивает Князь. — Мир людей сложный, — поправляю, осклабившись. — Да, он вообще полное дерьмо. И мы знаем главное: я убийца, Юрай — чудовище с сотней пастей, а ты… — Я Лирэнн, — говорит она, пожав плечами. Я оглядываюсь, видя что-то решительное в глазах: могу вспомнить, что эльфы имена считали священными, тайными, а теперь сохранились суеверия. Может быть, поэтому за Гранями имена не называют; наши с Райко она знает, поэтому выходит честно. — Просто целительница из нижнего города, которая решила заработать, а продаваться мне не хотелось. И я слышала про прославленную атаманшу Елену Истрати, которую не убили ни война, ни Грани. Я восхищалась ей. И сейчас тоже. — Ты слишком мелкая, чтобы знать, чем зарабатывают девушки, — жалуется Князь. — Я лечила этих девушек! Я стараюсь не усмехаться: конечно, в его мире юные девицы вышивают гобелены и играют на старинных эльфских арфах, пока настоящие остроухие выцарапывают себе жизнь. Я смаргиваю пелену чужой злости. Льдинка, несмотря на внешнюю хрупкость, таит в себе много ярости. — И все же о Таволге ты тоже переживаешь, — понимаю я. И правда: пока мы шли по следу, Князь все время о нем думал. — Таволга вечно витает в облаках и не заметил бы, забредя в волколачье логово, если бы ему по дороге попался интересный цветочек, который надо описать, — издевается Князь. — Но он не такой, как мы с тобой, убивать он не умеет. Знаешь, иногда я думаю… вся эта история про заваленный экзамен — херня. Мальчишка в нее верит, но я считаю, они просто отбраковали его. Выкинули прочь. Он не гений, но старательный. Им нужны или самородки, или безжалостные бойцы, которые будут выполнять приказы. Взгляни на Жуланку. — Ага, только она ненавидит Университет больше всего на свете, а Таволга готов на все, чтобы вернуться. И кто из них ученым полезнее? Райко пожимает плечами. Заглядывая в него, как в зеркало, я думаю, что он просто завидует мальчишке, которому хочется познавать мир, увидеть Грани, прекрасные и ужасные одновременно, попытаться совершить что-то великое. Повернувшись к нам, Скопа взмахивает рукой, как было условлено. Все в порядке, и незаметное напряжение, сдавливавшее мне грудь тисками, отпускает, медленно отступая. Льдинка отходит, чтобы осмотреть Таволгу и Флавию: они не в лучшем состоянии, им нужен отдых, а может, кто-то из них и ранен. Сложно понять, пробившись сквозь толщу усталости. Райко улучает время, когда мы остаемся вдвоем. — Значит, мы все ближе? Скопа не переживет, если придется бросить тебя здесь, — говорит Князь, пока мы готовим лошадей. — Я же видел, что с ней было после смерти мужа. Еще раз она не справится. Я бы многое отдал, чтобы не начинать этот разговор. — Я не человек, — напоминаю. — Справимся с этим заслоном — может, и Грани сможем разомкнуть? Или найдем дыру, — убеждает Князь. — Защитное заклинание осыпается от старости — я знаю, это моя мать отправляет людей сражаться с прорвавшимися тварями. — Даже если я окажусь на той стороне, мне нужно будет… что-то есть, — говорю я. — Кого-то. Души, Райко… — Думаешь, с той стороны мало преступников, которые ничего лучшего не заслуживают? — говорит он уверенно. Усмехаюсь: стоило бы ужаснуться самой мысли, но Князь знает, как сводит с ума голод, и мы мерно рычим, признавая его жажду. — Там гораздо больше людей, чем за Гранями, — говорит он. — И подонков среди них предостаточно. Заманчиво; да он ведь нарочно меня искушает, зная, что я хочу услышать! Именно те слова, которые я повторял бы себе, будь я посмелее! Я различаю то, что кроется за его словами: обещание дружбы и помощи, такое неподдельное и искреннее, что глаза режет от золотого света. В Райко нет лжи, это я с самого начала говорил. Скопа старается не задумываться наперед, потому что боится, на самом деле она ужасно напугана тем, что случится дальше. Он считает, что будущее может перекроить — как тебе нравится. — Ты мой друг, я бы тебя не бросил, — обещает Князь. — Это охереть как обидно: когда у тебя есть все, а ты не знаешь, что сделать для тех, кто тебе дорог, — признается он, глядя в сторону, на Скопу. — Хоть ты мне позволь что-то изменить, брат. — Я… спасибо, Райко, — сдаюсь. Князь быстро обнимает меня, похлопав по спине. — О Льдинке ты тоже хочешь позаботиться? — угадываю я. — Жизнь у девчонки не сахар, — кивает он. — Может, я смогу сделать ее немного лучше? Льдинка о других так сильно переживает, если кто и заслуживает теплого дома и беззаботного будущего, это она, а не мы. Учитывая ее наследство… не стоит ей опять ходить за Грани — вдруг некому будет вытащить? Не могу не согласиться, тихо ворча. — Матушка будет в восторге, — вздыхает Князь. Неловкость царапается, как мелкий зверек, но он широко улыбается ей наперекор. — Здравствуй, я вернулся целым и невредимым, у меня есть брат-волк и эльфский ребенок, они будут жить с нами! — Я бы хотел жить со Скопой, — хмыкнув, сознаюсь я. — А у кого, по-твоему, остается она, когда бывает в Белом Городе? Дом большой и скучный — пиздец, — смеется Князь, — я всегда рад друзьям. Пожалуйста, воет что-то в его голове, пожалуйста, не оставляй меня. Раздавать обещания легко — беда в том, что мне хочется в них верить, особенно — на пороге Золотой столицы.