XIV. Звездные карты

Таволга с хрустом разворачивает карту и указывает на место в центре, где может быть столица. Он не осмеливается рисовать на древней бумаге, и мне в этом видится странное поклонение, какое бывает у многих суеверных крестьян перед колдовством, только Таволга ведь магик… Он откашливается. Направленные на него взгляды явно смущают парня. — А вот интересно, — говорит он, стараясь удержать ровный голос, — что Золотая столица должна быть примерно посередине эльфских земель! Если мы правы и источник там, то это объясняет, почему проклятие распространяется равномерно, по кругу… — Он рисует пальцем невидимые стрелки в разные стороны. Я бы нарисовал спираль. — И, соответственно, поэтому у многих эльфов было время сбежать, пока не стало слишком поздно. Только некоторые из них бежали не в соседние человеческие княжества. Я стараюсь не думать о холодной воде. Льдинка смотрит в сторону. — У эльфов не было больше крупных городов? — осматривает карту Скопа. — Или мы их не нашли? Разве это не странно? — Ну, вообще-то, если верить древним картам, все их королевство не превышает по размеру наше одно княжество, а самих эльфов и тогда было мало по сравнению с людьми, — признает Таволга. — Большие города были на побережье — это порты. От них мало что осталось. — Я слышал, что со стороны моря исследовать Грани тоже пытались, но такие экспедиции мало кто может себе позволить, — влезает Князь. Припоминаю: у Семиградья выхода к морю нет, с одной стороны Грани, с другой — горы, а через них лежит Лассия, с которой и после заключения мира отношения слишком напряженные. Но мало проблем, которые не могут решить золотом. Университет наверняка мог бы снарядить несколько кораблей в Аквилее, городе-государстве у моря на другой стороне континента, однако гораздо выгоднее отослать отряд из Пограничья, чем делать огромный крюк. — Но со столицей это не сильно помогло бы, — отмечает Таволга. Добраться туда одинаково трудно, с какой стороны ни подойди. Если бы эльфам понадобилось защитить столицу от захватчика, это имело бы смысл. Глядя на карту, я пытаюсь увидеть что-то еще; должно быть нечто большее, какая-то тайная причина, почему ни одной экспедиции не удалось достигнуть разрушенного сердца королевства. Больше всего разведанных деревень и храмов ближе к Граням — занятых разбойниками и чудовищами или же разграбленных, — а у побережья цепочкой тянется несколько портов, как Райко и говорил, все равно небольших — по человеческим меркам. Грани занимают так мало места на карте мира, хотя я с трудом могу ее представить, утопая в белых пятнах в своей голове; они кажутся глубже, не могу поверить, что верхом их можно проскакать за неделю, а то и меньше, если загнать лошадь. Они больше. Должны… пытаются стать чем-то большим. А еще путнику нужно останавливаться и сверять дорогу по картам, чтобы дорога не завернулась губительным узлом, поэтому здесь все завязают, как в трясине. — Там может быть еще одна Грань, это правда, — говорит притихшая Флавия. — Судя по пометкам… Мой дед считал, что есть какой-то правильный путь к столице. — Брешь? — с надеждой спрашивает Скопа. — Или тайный ход, оставшийся после тех, кто эту первую Грань возвел, — говорю я. Тянусь к карте, указывая на несколько точек. — Это что? Тут не написано, но отметки стоят. — Постройки, предположительно, — деловито кивает Таволга. — Непроверенные сведения. Но на более свежих картах тоже ничего. Некоторые маги, которых обучают поисковому колдовству, могут заглядывать вперед… прощупывать. По всей видимости, никто не добрался, чтобы проверить. Или посчитали не таким уж важным. — На войне мы таких колдунов использовали для разведки. Они чуют жизнь, — кивает Скопа. — Вот здесь они почуяли камень. Может, даже колдовство? — Похоже на круг, — очерчиваю я. — Возможно, это башни? Черные башни? Кто придумал их строить — эльфы? — Я знаю только то, что камень добывают в горах при Черном Городе, поэтому эльфам и людям нужно было объединить усилия, — вспоминает Таволга. — Нам говорили, что он очень хорошо проводит магию, как… тепло. Обычно скала просто ломается от жара, фигурально выражаясь, но эта устоит, сколько бы силы через нее ни направили. Поэтому заклинание стоит целые поколения. Лис мог бы больше рассказать про башни, это они с братом таскали черный камень, и связь с ним дала ему бессмертие, которое его не спасло. И все же… Я знаю, сначала Грани хотели строить в несколько линий, но успели завершить только одну, ту самую, что сдерживает проклятие. Следующая распалась — разломалась цепь, несколько звеньев вышли из строя. Но возведение одной линии заняло бы недели, даже если колдуны помогали строителям. Недостаточно времени, если что-то случилось в столице, если чернота полилась из нее. Так близко к ней поставить башни просто невозможно… не верю, что эльфы могли заклинать камень и не поделились тайной с людьми, тратя время на перевозку материалов. Там что-то было еще до того, как эта земля превратилась в кошмар. — Пойдем и проверим, — решает Скопа, проводит четкую линию. — Вот эта точка должна быть недалеко, правда? — Мы найдем ее… — Мы уже видели, что бывает, если эта дрянь тебя захватит, — решительно говорит Скопа. Она волнуется, и я внезапно понимаю, что она боится за меня — за то, что моя душа все же рассыплется, умрет. — Ты не пойдешь один. Я медленно киваю. Ее беспокойство очевидно; мне самому больше не хочется, чтобы кто-то из отряда пострадал из-за нас. Страх обступает со всех сторон. Таволге и Флавии Скопа не доверяет — неудивительно, что союз с Аргентари заставляет ее сомневаться в преданности мальчишки, объединившегося с Флавией по пути, а не захватившего ее в плен, но я не думаю, правда не чувствую, чтобы Таволга замышлял против нас. Он может быть против беспричинной жестокости — Князь бы назвал это слабостью, — но, право же, он всего лишь студент, выбравшийся из-за письменного стола, чтобы попасть в худшее место на свете. Не старый убийца, как Лис. — Я с ним пойду, — вызывается Князь. — Нет, ты мне нужен здесь, чтобы охранять отряд, — противится Скопа, имея в виду, что Князю предстоит поработать надзирателем. — Я пойду с Юраем. — Прогулка для вас двоих. Чудно. — Не завидуй, — усмехаюсь я, оскалившись, и Райко отмахивается, слегка задев меня по уху. Я перехватываю руку, чтобы отвести ее в сторону, и лязгаю зубами у его уха, заставив невольно дрогнуть — за это Князь тут же пытается поймать меня в захват под локоть, но чуть не оступается. Скопа наблюдает за потасовкой со снисходительной ухмылкой, но я улавливаю отголосок веселья в ее душе. Ей нравится, что хотя бы Князь остается неисправим, и легче думать об этом, а не о надвигающейся на нас ужасной буре. Все равно что упрямо идти в грозу, надеясь поймать молнии в дырявый мешок, как в сказке. Мы просто безнадежны, да? А вот Князь не уверен, что хочет отпускать нас обоих. Задерживается, что-то говорит Скопе. Мне кивает, а потом с сомнением протягивает кинжал, и я смыкаю пальцы на знакомой рукояти слишком торопливо. Удивленный, Князь улыбается: — Мог просто спросить. Я думал, тебе не нужно оружие, когда есть когти и зубы. — Серебро никогда не повредит, — отшучиваюсь я, поведя головой в сторону Аргентари. Князь хохочет. Райко тоже боится отпускать, как будто, когда мы на расстоянии выстрела, все в порядке, хоть я и знаю, что это иллюзия безопасности, в которую он хочет верить, — от той вязкой черноты Князь бы не смог никого защитить. И никто бы не сумел. Но я чувствую себя спокойнее, оставляя Райко приглядывать за остальными, зная, что приказы он всегда выполняет: защитит от угрозы, которой могут стать головорезы Жуланки или лесные твари, и не допустит, чтобы кто-то из подопечных совершил глупость. Но кое-кто все же отваживается. — Я тоже с вами пойду! — догоняет нас Льдинка, когда мы, проверив оружие, разворачиваемся, направляясь дальше по изгибу шепчущего ручья. Скопа замирает, не спеша оборачиваться на крик; я слышу, как она коротко вдыхает — чтобы успокоиться, но это не сильно помогает, поэтому на лице ее играет злость, когда она оборачивается на непокорную девчонку. — Я эльфка, — уже не столь уверенная, напоминает Льдинка, как будто в карточной игре выбрасывает последний козырь. — С Князем ты будешь в безопасности, — говорит Скопа, показывая, что не собирается препираться, что мы должны торопиться. — Я не хочу быть в безопасности — и где, здесь, в этой земле? Я хочу помочь! — Ты лекарка. Ты не должна быть на передовой, — резче бросает Скопа. — Годами учатся сражаться, прежде чем отправиться в бой! Если на нас нападут, ты не сможешь защититься, а то, что ты до сих пор выжила, чистой воды везение, так не стоит искушать судьбу — и Грани в особенности! Грохочущая, открывшаяся провалом бездна страха поглощает ее. — Так и скажите, что я стану обузой! — Атаманша просто боится, что ты погибнешь, — негромко говорю я, и они обе оборачиваются ко мне; Льдинка смотрит с надеждой, а Скопа сердито скалится, и я тянусь к ней, желаю успокаивающе приникнуть призрачным меховым теплом. — У Льдинки есть магия, она может нам помочь, это правда. Но мы — даже мы, понимаешь? — не знаем, что там дальше. Мы все рискуем. На тонких пальцах зажигаются всего лишь искры, детское колдовство. Но я уверен, что Льдинка все равно пошла бы за нами, воспользовавшись тем, что Райко гораздо больше обеспокоен слежкой за другими, чем присмотром за эльфкой. — Возьмем ее, если что, постоит на страже, — предлагаю я Скопе шепотом. — Я обещаю, что буду за всеми смотреть. Она хмыкает, когда угадывает, что под «всеми» я имею в виду и ее. Если глядеть нашими глазами, то все они одинаковы хрупки и беспомощны, их легко сломать; Скопа прислушивается к Граням и пользуется их силой, что разъедает ее, как ржавчина понемногу убивает добрую сталь, превращая саблю в труху, а в Льдинке говорит ее кровь, подстегнутая детскими страхами. Им обеим не стоит идти, но отправить меня Скопа не согласится. Я и сам не хочу вернуться, истекая ночной тьмой, и тогда уже некому будет помочь, услышать, выгнать мрак… И я думаю, что прийти таким хуже, чем сгинуть навсегда. — Головой за нее отвечаешь, — соглашается Скопа. — Которой из? Можешь выбрать подходящую, — дразнюсь я. Скопа стонет негромко, показывая, как неуместно мое зубоскальство. И что ей довольно одного такого шутника в отряде. Но я знаю, что Райко всегда умеет ее рассмешить, и надеюсь, что мне Скопа подарит хотя бы сдержанную улыбку. Атаманша не принадлежит мне, не выделяет среди прочих, а для похода выбирает, потому что я выносливее и сильнее, на случай, если придется биться; но я знаю, как Еленче может заставить меня забыть обо всем одним прикосновением, коротким поцелуем, о котором я буду думать целый день… Занятно смотреть за блеском этих ее граней на тусклом солнце. Она выдвигается вперед, по-охотничьи мягко и неслышно ступая по траве. Здесь кустарники растут клоками, как выпадающая шерсть больного зверя. Впереди я вижу высокие холмы, за которыми вполне могла бы скрыться в тени древняя постройка: развалины замка или еще одно покинутое поселение… Ветер злится, воет, бьет в лицо; так и хочется присоединиться к его тоскливым стенаниям. Скопа загораживается рукой, щурится, и я с радостью замечаю, что глаза у нее светлые, человеческие, а значит, я украл ей еще немного времени. Льдинка упрямо шагает рядом, не жалуясь, хотя она ниже, поспевает за нами с трудом, пока Скопа продирается через высокие заросли. Решила девчонке испытание стойкости устроить? Да нет, просто привыкла мерить по себе испытания. Мельком думаю о том, что мог бы Льдинку и на руках понести, если совсем тяжело придется. — Князь… с тобой не говорил? — спрашиваю я у эльфки. — Он постоянно говорит. — Это правда, — вздыхаю я. Что-то теплое зажигается между ребрами, когда ее взгляд светлеет при мысли о Князе. — У тебя есть родня? Льдинка долго молчит, потом угрюмо качает головой: — Они меня выгнали. — Что? Почему? — останавливаюсь я. В спутанных воспоминаниях о тесном бараке я вдруг рассматриваю тоску и много горечи, рассыпавшейся пеплом несбывшихся обещаний. — Ты преступница? — Нет же… Так прежде делали с уходящими на войну, потому что они редко возвращались домой — живыми или мертвыми. А не провести обряд над телом значит не дать эльфу переродиться, поэтому часто слова читают заранее. Они думали, что я умру, и похоронили меня по старому обряду. Для семьи я считаюсь как бы… призраком, меня нет, — говорит Льдинка, поджав губы, кусая и терзая их, пытаясь не проронить ни слезы. — Теперь я думаю: они знали, что тут, за Гранями. Помнили — или Грани приходили к ним во сне, как многим из нас. Что лучше убить себя, чем отдаться им. — Это неправда, — говорю я, коснувшись ее плеча. — Мы со Скопой живем, хотя нас Грани испытывают! И гораздо чаще, чем других! Это жуткая традиция, — говорю я, и Льдинка кивает, радуясь моему сочувствию. Могу припомнить, что невест оплакивают перед переходом в новую семью, но чтобы взаправду считать живую мертвой… отдать ее Граням, судьбе. Их тоже можно оправдать: много детей, нужно обо всех позаботиться, и переживать за дочь, которая по своей воле решила рискнуть жизнью ради золота Университета, сил просто не хватит… И все же не смог бы я так поступить со своими близкими, просто отказаться. Перестать сражаться за них. — Ты возвращалась? — Если честно… то нет, я просто отослала им деньги от имени Скопы, — признается Льдинка. Мне она не лжет — наверное, думает, что не сможет. — Я так страшно на них обиделась! Просто ужасно! Когда вернулась из того похода с атаманшей, на выручку еще сняла себе комнатку совсем в другой стороне от дома, в пригороде. Начала подрабатывать в лавке аптекарской. И сказала себе, что не вернусь! — Могу понять! Слова срываются раньше, и я вдруг сознаю, что правда понимаю. — Юрай… он тоже ушел, — бормочу я, потому что вслух вспоминать легче, как будто рассказывать историю, а Льдинка лучше всех умеет слушать. — У него… кажется, была родня, сестра! Он видел, что их пугает своим даром, поэтому отправился поискать судьбу. Сомневаюсь, что он им писал письма… Для них он тоже наверняка мертв. Он умер. Его убили на болоте; мы выгрызли его душу. — Ты вовсе не страшный, — говорит Льдинка, посчитав, что я из-за этого замолкаю, бессмысленно глядя перед собой. Ощущаю тепло ее пальцев, сомкнувшихся вокруг ладони. — Ни духолов, ни… ты. — Великий волк? — смеюсь я, и она вспыхивает: — Я хотела быть вежливой! Это обращение для властеля! Льдинка отпускает меня и сердито складывает руки на груди — знакомым жестом, напоминающем о Скопе. Та поджидает нас выше по склону, где решает сделать передышку. Я нагоняю ее на изломе холма, прислоняюсь плечом. Льдинка отходит на пару шагов, чтобы сорвать несколько растений — опасности мы не чуем, Скопа не волнуется, а потому оставляем это маленькой целительнице. — Ты ладишь с детьми, — говорит Скопа в задумчивости. — Не как Райко: тот просто дурачится, как со всеми, а дети на это покупаются. Тебе Льдинка доверяет. — Я просто вежливый, — смущенно ворчу я. — Ты никогда не хотела детей? Она чуть наклоняет голову, точно спрашивая, отчего это я интересуюсь. — Я… люди обычно говорят об этом, когда сходятся? — пожимаю плечами, и Скопа замирает: понимая, что я прощупываю лапой почву — для нее, для нас. — Но я имею в виду — вообще. Ты не думала о том, чтобы завести семью, построить дом? Райко мне тут сказал, что ты живешь у него в гостях. — Мы с Димитрием обручились перед войной, это было бы… лишним, — неохотно отвечает она. — А потом я не верила, что смогу еще раз кому-то доверить свое сердце, чтобы не… потерять снова. Родители хотели бы, — предполагает Скопа, а я решаю не вглядываться внимательнее в ее душу. — Я единственная дочь, как и Князь — последний сын. Только у нас нет ни денег, кроме тех, которые платит княжество отцу за его жертву, ни герба, ничего. Никакого долга. И вместе с тем… знаю я, что они думают: что я зря растратила свою жизнь, когда война закончилась. Легко гордиться дочерью, которая защищает родину от лассийцев, но что делать с той, кто отправляется за Грани? Иногда я размышляю, что не создана для такого… — Для семьи? — Для спокойствия, — отрезает она. — А ты думаешь, ты бы вообще мог?.. Ты же не человек. — Ну, я могу украсть нам… Ай, — шиплю, когда она щипает меня за запястье. — А вот Райко решил, похоже, забрать с собой Льдинку — предложить ей… но не думаю, что она откажется. Скопа вскидывает брови, ругается: — Вот ведь придурок… Мальчишка, сука, какой он сам еще ребенок! Его же с потрохами сожрут другие князьки. Ну, ладно Райко, ему плевать, что о нем скажут, но Льдинка там не выживет! Не такая, как она, — многозначительно кивает Скопа. — Эй, не отходи далеко! — кричит в сторону. — Видишь, материнство мне противопоказано: только приказывать и умею. — А мне нравится, — мурлычу, наклонившись к ее уху, чуть прихватив его край губами — и тут же отстраняюсь, невинно улыбаясь. — Позволь Райко самому ошибаться. А лед бывает крепче, чем мы думаем. Полагаю, мы идем туда? — указываю вниз, на густые заросли рощи, в которых угадываются очертания камня — обычного, серого камня, часть стены или укрепления. — Да. Что-то, о чем нам надо знать? — Там магия… старая, не опасная, — прислушиваясь к шороху, угадываю я. — Выступаем? — Раз никакой угрозы… спустимся и посмотрим. Это лучше, чем стоять и гадать. Я иду впереди, внимательно осматривая степь, камни, даже серое полотно неба и мелкие травинки под ногами — поистине, задание для многих всевидящих глаз. Поблизости никого нет, ни чудовищ, ни дивьих, которых иногда можно заметить бродящими у покинутых построек, но я уже предчувствую дрожь воздуха и тяжесть, похожую на то, что мы переживали поблизости от Граней. Слабее себя не ощущаю, лапы… плечи не наливаются свинцом, поэтому я догадываюсь, что эта защитная линия направлена внутрь. Мы с другой стороны Грани — еще одной, возможно, самой первой! А вот на ощущение злого взгляда, направленного на наш отряд, стараюсь не сосредотачиваться, чтобы не тревожиться еще сильнее. Преграда невидима, и мне не нравится это ощущение, когда ты наталкиваешься на нее, застыв, как скованный льдом. Пытаюсь рвануться, но могу только отступить, оказавшись у обеспокоенных Скопы и Льдинки. Грань не пропускает не только нас, но и их, а значит, не делает различий между чудовищами, людьми и эльфами, замуровав столицу. Хочется попробовать, накинуться, впиться зубами, но заигрывать с такой силой опасно. Кто знает, что случится, если завеса падет? — Это похоже на храм, а не на крепость или башню, — с некоторым разочарованием говорит Скопа, остановившись в тени обрушившейся стены. Что делать с защитными постройками, она знает, а вот с эльфскими круглыми сооружениями… — Что там Таволга говорил про черный камень? — киваю я, коснувшись раскаленной стены. — Похоже, не выдерживает. Это место скоро рухнет полностью, и тогда линия нарушится. — Не думаю, что храм строили только ради границы, — говорит Льдинка, которая рассматривает его с такой же настороженностью, как и мы. — Мне кажется, он очень древний! Внутрь? — предлагает она, указав на пролом в стене, который приглашает в него заглянуть. Скопа достает из заплечного мешка факел и поджигает, бросает спичку в траву. В храме растет мелкий кустарник, пробившийся между камней, поэтому я уверен, что нас хотя бы не испепелит на месте — на большее ставить не готов. Скопа вытаскивает саблю, прежде чем шагнуть в узкий проход, хотя в тесном пространстве клинок будет бесполезен. Я задерживаю дыхание, но по ту сторону оказывается только горячий камень и пыль. Встряхнувшись по-песьи, надеясь сбросить нехорошие ощущения, я следую за Скопой. Эльфские храмы строят по одному образцу. Юраю приходилось их изучать вместе с другими отрядами, поэтому я могу представить, что посередине есть широкий молитвенный зал, чаще всего украшенные древними барельефами: растительность, диковинные животные, почитаемые эльфские колдуны и магички, имена которых уже позабыты. От центрального зала обычно идут коридоры, которые тоже замыкаются в круг, — они тянутся к жилым помещениям или к библиотекам. Часто при храме можно найти хранилище древних книг, и многие считают, что для них это были не только места молитв, но и дома для колдунов и ученых, как Университет. Однако редко что-то удается спасти: лес вторгается в древние храмы, портит бумагу, которая съеживается и размокает, а еще те, кто ходит за Грани, не умеют читать по-эльфски, поэтому невозможно угадать, попал к тебе в руки трактат по магии или сборник сказок. Этот храм небольшой — отличается от тех, которые ближе к границе, поэтому сомневаюсь, что тут нашлось бы место для библиотеки. Может, оно и к лучшему: я могу легко представить, как Таволга закопался бы в нее, переводя с помощью Льдинки. Пыль, оседающая вокруг, заставляет закашляться, и я проклинаю свою чувствительность. Пытаюсь хотя бы рассмотреть следы наших предшественников, чтобы не быть совсем уж бесполезным. Оказавшись в центральном зале, Льдинка ахает, когда смотрит наверх. Круглый потолок пошел трещинами от времени, накренился, и его с трудом удерживают несколько прямых колонн, но все равно даже среди пыли и грязи можно рассмотреть древние барельефы на стенах и потолке. Скопа повыше поднимает факел, поводит из стороны в сторону. Странные линии совсем не похожи на традиционные рисунки или руны, которые мы уже видели, поэтому я не понимаю, что древние эльфы пытались изобразить — может, было еще одно, более тайное наречие? Ошибкой было бы считать, что все эльфы понимают друг друга, если жители Семиградья и Лассии говорят на разных языках… Но их королевство слишком мало, бессмыслица какая-то. Я шагаю в пятно рассеянного света, пролившегося сквозь трещины. — Красиво, — говорю я Скопе, она усмехается краем рта, оттягивая шрам: — Впервые вижу, чтобы ты так любовался. Что бы ты сказал о Белом Городе? — Мне заранее нравится фонтан, — смеюсь, понимая, что цепляюсь за крохи воспоминаний Юрая и бережно прячу их от стаи, которая разорвет тонкое полотно памяти. — Здесь тихо, в отличие от площади. Значительное преимущество! — Можем уйти, чтобы не мешать твоему… созерцанию. — Нет, ты — важная часть картины, — улыбаюсь я, подцепив кончики ее пальцев, когда Скопа возвращает саблю в ножны. Льдинка смотрит на нас долгим взглядом. Глаза у нее слегка светятся. Неловкость колючками цепляется к нам, как репьи к одежде. Как и мы, Льдинка шагает по старому храму как чужачка, гостья в мире, обжитом ее предками. Не уверен, дозволено ли эльфам строить святилища за Гранью или они только молятся своим богам… учитывая предрассудки людей о звездах, вслух это делать не стоит. С несмелым восхищением Льдинка касается каменной кладки стены, словно греет пальцы, но, заглянув глубже, я рассматриваю пугающую ее пустоту. — Я ничего не знаю о тех, кто здесь жил, — признается Льдинка, когда я подхожу к ней, угадав дрожащие на ресницах слезы. — Так жаль, что мне не удалось… даже услышать о них! Никто уже о них не расскажет. — Многие выжили, — напоминаю я. — Это главное. — Поэтому вы перестали верить в богов? — спросила Скопа, замерев в ожидании ответа. — Потому что, когда все вокруг рушится, никто не поможет и не спасет? Столь очевидно, что она рассуждает о себе, и Скопа знает, что мы поняли это, даже по долгому молчанию. Льдинка говорит, глядя на линии: — Боги не спасли не только меня, но и мой народ. Возможно, они не могли остановить проклятие, но хотя бы… предупредить, рассказать о беде! Тогда больше наших бы выжило. Некоторые ведь продолжали жить в деревнях, не зная, что все вокруг отравлено гнилью! Гонцы до них не доходили. — Я просто слишком привыкла брать в руки свою судьбу, — говорит Скопа. — Сказала себе, что никакие боги мне не указ, поэтому… Дими верил, но не то чтобы ему это помогло, — жестко произносит она, отсекая чувства. — Все это не имеет смысла. Он погиб, хотя молился, а я выжила, это же случайность! Боги отвечают, только если им что-то предложить… Скараоцкие же как-то продали души. — Они хотят верить, — сознаюсь я. — Эльфы когда-то молились нам. Льдинка так и замирает с открытым ртом. — Я слышала сказки, — бормочет она, — о волках, которые приведут тебя домой, если случится заблудиться в лесу. И потребуют плату кровью — той, что ты отдашь по возвращении, своей или чужой. Мне не хочется верить, что хотя бы часть из этих легенд правда, что этим сказкам уже столько лет, что для Льдинки они стали прошлым. Несколько поколений… Две сотни лет, как пало королевство, как построили башни. Отклонившись, я качаю головой, упрямо смахивая ее слова: — Это выдумки. Я же говорю… многим надо верить, не важно, во что. Когда боги остались глухи, они могли бы молиться не звездам, а деревьям или рекам, а выбрали нас. Потому что мы были чем-то настоящим. Близким и понятным. Кормишь зверя, и он привыкнет к тебе. Станет охранять, стеречь твой скот… Голод вел нас к остывающим, как свежие трупы, деревням, а они отдавали волкам мясо и души, верили, что так спасутся, призовут удачу, уберегут себя от более страшной смерти… не важно, все это было сплошным обманом, а бедствие нельзя было остановить, поэтому рано или поздно не оставалось никого. А у нас не было слов, чтобы их переубедить. Не было рта, чтобы сказать, только искаженная пасть, чтобы выть. Слышали ли они пророчества в волчьем рычании? Я осматриваю давно покинутый храм, боясь зацепиться взглядом за что-то знакомое. За изображение… Нет, всего лишь узоры, змеящиеся линии, не имеющие смысла. Должны ли они служить украшением или что-то изображают? — Звезды! — восклицаю я, указав на рисунки. — Вот что это мне напоминает: звездные карты! Часть повреждена, но если представить, что этот обсыпавшийся камень когда-то был цельным, мысленно соединить… Когда стоишь посередине, у возвышения для алтаря — старого, обтесанного камня, — отчетливее видишь. — Точно, — кивает Скопа, присмотревшись; в ней наконец-то пробуждается тот пытливый интерес, который мне нравится. — Только у людей их рисуют точками, а здесь… крестами? Пересечения линий, углы! Поэтому издалека и кажется, что это только причудливый узор. Хочется еще отступить, чтобы охватить все, посмотреть разом, но двигаться некуда, остается только поворачиваться по кругу. Нужно было привести сюда Таволгу… Рисунки кажутся отдаленно знакомыми, хотя найти путь по звездам я бы не смог: и мы, и Юрай привыкли больше полагаться на Грани и ощущения, к тому же, небо часто затянуто тяжелыми тучами над этой землей, даже когда в Пограничье солнечные летние дни. Сейчас, кажется, осень?.. Для нас год одинаков. Я могу вспомнить ту светлую ночь, когда мы со Скопой вместе смотрели на звезды, да и все. Поэтому по эту сторону карты неба редко встречаются, но, вполне вероятно, во время эльфов все было иначе. Мой отряд упоминал про храмы луны и солнца, но звезды тоже были богами — для святилищ поменьше… — Сила исходит оттуда, — указываю на возвышение, на котором установлен камень. Прикасаюсь, но не ощущаю отголоска боли, какой ожидал: боялся, что здесь могли приносить жертвы, но алтарь скорее… церемониальный? Если прислушаться, мне кажется, я слышу голоса, отдающиеся от стен, тоскливые песнопения. Задрав голову, я различаю среди трещин круглое отверстие, сквозь которое видно седое небо, но в ясную ночь оттуда мог литься шелковый звездный свет. — У заклинания должна быть опора, — предполагает Льдинка. — Таволга мне сказал: некоторые рисуют круги и руны, а другие вписывают их в строения или в природу… Так что это все может быть… заклинанием. Повезло, что до храма никто не добрался — не потому, что досюда никто не доходил, кто его знает, но потому, что брать отсюда нечего. В растерянности оглядываемся. Теперь заклинание ощущается иначе, как вбитый гвоздь. Крепкое, не вытащить. — Мы могли бы… разрушить цепь, — с осторожностью говорит Скопа. — Если придумаем, как уничтожить это место, заклинание прервется! И мы сможем пройти! Подорвать бы… Или пушку сюда! Юрай, ты можешь что-то придумать? Твоих сил хватит? — Что? Нет! — испуганно вскрикивает Льдинка, прижимает руку ко рту. — Разве это не значит, что то… ну, внутри… оно вырвется наружу? — Оно не прорвется в мир людей, — убеждает Скопа. — У нас есть свои Грани — и пограничники, которые умеют справляться с тварями, маги, которые укрепят черные башни, если потребуется. Ты думаешь, что эти места могут стать еще хуже? — Да, — неуверенно отвечает эльфка, не выдержав ее взгляд. — За Гранями много людей, таких, как вы. И как я. Обычных отрядов, наемников. Что будет с ними, если оно вырвется из столицы? Они погибнут! — Все, кто идет за Грани, знают, чем они рискуют! — Я думаю, нам не стоит это делать, — говорю я, послушав их обеих. Скопа награждает меня тяжелым взглядом, но не спорит, как с девчонкой. — То, что заклинание еще стоит, значит, что Аргентари нашел другой путь. Если решение — снести все, почему он этого не сделал? — Он мог погибнуть по пути и не добраться сюда, — напоминает Скопа. — Тогда это вовсе бессмысленно! У нас нет его лекарства или оружия. Прорвемся к столице — и что потом? — взываю я. Но, если по-честному, то Скопа права: нам неизвестно, добрался ли он до цели. До того, что хотел уничтожить, если оно существует. Но уж если в наши замыслы входит убить то, что отравляет эту землю, тогда план Скопы не кажется таким ужасным: открыть путь, нанести удар, освободить Грани. Но мы даже не представляем, что нам предстоит сделать. — Здесь кто-то есть, — говорю я. Черные тени волков вырастают из влажного мрака, сочащегося по стенам. Они взмывают в разные стороны, когти скрежещут по камню. Рыскают, сужая круги. Я задвигаю назад Льдинку, а Скопа кладет зашипевший факел на землю и занимает место подле меня, снова выставив перед собой саблю, а от ее тени расползается могильный холод. Я не ожидаю, что сзади, с каменного алтаря, раздастся вежливое покашливание. Ворон с насмешливой улыбкой встречает меня, и тогда я улавливаю от чародея смутное торжество и гордость, что он смог все так провернуть, ловко проскользнув нам за спину. — Что?.. Чтоб тебя, — рычит Скопа. Она оказывается ближе, держит наравне с его сердцем саблю. — И как ты там оказался? Что ты за фигляр такой? Увидеть верхом на алтаре Ворона я не ожидаю — в соответствии с птичьей кличкой он удерживается на грани, выгнувшись, и нахально смотрит на нас. Теперь мы в большинстве, но он чародей, поэтому Скопа не спешит рубить. — Ах, кажется, мне стоило дождаться приглашения? — глумливо уточняет Ворон. — Такие тут обычаи? — Как тебе удалось спрятаться? — снова спрашивает Скопа. — Значит, это тебя волнует больше всего? А если бы я сказал, что у тебя есть всего три вопроса? — подперев щеку ладонью, несколько обиженно спрашивает Ворон. Я наблюдаю за тем, как искры загораются и гаснут в его темных глазах. — Ну ладно! У меня просто есть вот такой хитрый амулетик… блядь, нет, не тот, постойте-ка, — он наконец достает из-под рубахи кусок коры; я мельком вижу другой, железный, в виде звезды, прежде чем тот ныряет за черный воротник. — Это часть тела Матери Леса, поэтому поисковая магия на моем месте видит дерево, — хихикает Ворон. — Полезная штучка, а? У вашей беглянки есть похожий, никак, подарил ей кто, — подмигивает он. Вот почему Жуланка не могла их с Таволгой найти? Я вздыхаю, даже разочарованный, что разгадка оказалась такой легкой. — Те, которые я встречала, подделка! — говорит Льдинка. Матерями Леса называют самые старые и крепкие деревья, которые растут достаточно долго, чтобы обрести подобие сознания. Грани меняют и их. Мало кто может подобраться к ним близко, уклоняясь от ударов колючих ветвей, но Дракон или Ворон вполне могли бы такой кусок коры заполучить. Это объяснимо — в отличие от того, как ему удалось проскользнуть мимо нас. Способен ли человек не чувствовать ничего? И это значит, что Ворон совсем нас не боится. Это, думаю я, очень-очень плохо, потому что иначе угрожать ему нечем. — Для чего ты здесь? — продолжает допытываться Скопа. — Ты преследовал отряд? — Потеряв своих попутчиков, я решил, что держаться поближе к вам будет безопаснее всего. И, к слову, это вы ответственны за то, что я остался без защиты! Ну, я не переживаю о Жуланке, если ты этого боишься, — бравирует Ворон, и я вполне готов поверить в его слова, но сдерживаю сердитое ворчание: как она может для него ничего не значить, если я еще ощущаю сладкий запах ее магии от его волос? — Она взрослая, сама разберется. Я уже говорил, — обращается он ко мне, — что я путешествую, люблю смотреть на разные места. У нас нет ничего, кроме нашей свободы и смелости, — пожимает Ворон плечами. — Или безумия, как вам больше нравится. У вас тут сложности с Гранью? Я бы мог помочь, — предлагает он. Не издевается, обещая сделку, но это не значит, что ему можно верить. — Ты знаешь, что в столице, раз не побоялся приблизиться, — угадываю я. Чародей способен ощутить тяжесть дыхания загнанного туда проклятия. Он выглядит взволнованным не из-за разговора с нами, который ведет как поединок, а из-за того, что оказался поблизости от границы. — И хочешь, чтобы мы… прошли дальше? В чем твоя выгода? — Мне бы хотелось, — прорезается улыбка у Ворона, кривая, как птичий клюв, — чтобы вы прикончили то, что за первой из Граней. Это будет почти что милосердие… Я знаю, как пахнут живые трупы. Вся эта земля никак не отмучится. — Хватит говорить загадками, — просто обращается Скопа. — Ты работаешь на Университет? — Упаси боги! — Он всплескивает руками, едва не падает с алтаря. Артист — я сердито огрызаюсь. — Еще не хватало с этими книгочеями связываться! Я не смогу их заговорить, это будет совершенно ужасно… Они сами кого хочешь запутают. Этими своими бесконечными существительными… Где мы с вами, по-вашему? В публичном доме? — вызывающе скалится Ворон, неожиданно прервав бормотание. Теперь мне кажется, что он безумен, но как-то по-своему: едкого запаха разложения я от него не чую, как бывает с больными, Грани его почему-то не трогают, сторонятся, а значит, Ворон свихнулся самостоятельно. Разочарованный нашей нерешительностью, он вздыхает: — Нет, мы в храме… в том, где молились богам, которые висят на небе, — указывает он на рисунки созвездий, складывающиеся в завораживающие линии. — А чего больше всего хотят верующие? О чем просят? — Чтобы боги ответили им… — все же говорю я. Дыхание перехватывает; мне не нужно притворяться человеком, чтобы жить, но все равно невыносимая боль поселяется под ребрами, когда я слишком долго так стою, обратившись в изваяние. Скопа наклоняет голову, ожидая четких разъяснений. Но по расширившимся глазам Льдинки я догадываюсь, что эльфка уже поняла. — Грани — это божество? — проговариваю я, словно это святотатство — говорить такое в пустынном храме. — Хочешь сказать… древние эльфы призвали нечто?.. Настолько могущественное? Никто не видел богов! — Одного из падших богов, — кивает Ворон, словно я всего лишь студент, правильно ответивший преподавателю. Меня злит эта небрежность, когда ткань мира трещит по швам. — Они, видно, считали, что смогут обрести силу, заключить сделку. Цепь храмов вокруг столицы, выстроенная кругом, — это не Грань изначально, внезапно понимаю я. Это призывный круг, как те, которые чертят мелом, нервно обмахивая пальцы. Не уверен, у кого подхватил это волнительное воспоминание: у Таволги или у древнего чародея, ступавшего в этот храм. Они хотели могущества, но… что-то пошло не так, и все королевство погребло под проклятием. Сделка не была заключена. А возвращаться на пытку божество не согласилось. — Я не знаю, что там случилось, — кивает Ворон, вдруг приняв серьезное выражение. — Понимаете ли, здесь важно не только желание кучки обнаглевших магов, но и самого божества. Падшего бога, который тысячелетиями висел распятым на небосводе, истекая ихором… И который вцепился в призыв всеми своими искаженными конечностями. Настолько, что протащил себя в этот мир, все свое ощутимое тело, истекающее чернотой ночи. А богам не положено здесь быть, — просто говорит Ворон, и что-то древнее и зловещее смотрит на меня его непроницаемыми черными глазами; холод подлеска, мрак, прячущийся между хвойными деревьями. — Это нарушает все законы. Мир не выдерживает. Появляются, как говорит Таволга, аномалии. Выверты природы, подчиненной искажениям. Пока однажды, в последний день, наш мир не прорвется окончательно, став огромным разрезом. Или вывернется наизнанку, и я не знаю, что хуже. — Но… чего он хочет? — не понимает Скопа. — Ну же, Волчий Пастух, чего он хочет? — смеется Ворон, снова издеваясь. Я облизываю пересохшие губы. — Жить, — говорим мы. — Питаться душами. Разрастаться дальше, набираясь сил. Настолько, чтобы однажды бросить вызов другим богам — тем, что прибили его к небу. Последнее желание не наше — подхвачено у разума, что прячется вокруг. Но вот остальные… Льдинка вдруг смеется, как будто что-то хрустит и бьется под сапогом. Смотрит на мучительно съежившегося меня, вздрогнувшего от отголосков рева стаи, отразившихся от каменных стен, потом на Скопу, которая порывается поддержать меня, а потом она смотрит на свои руки — боится навредить, вытянуть тепло, когда я так уязвим, что не смогу защититься. Наконец, Льдинка глядит на Ворона, который наслаждается зрелищем. — Ты лжешь, боги не могут быть… такими! — срывающимся голосом обвиняет Льдинка. — Для зверя человек — все равно что бог. Думаешь, волки способны нас понять? Почему сегодня кто-то пощадил его, приползшего к избе к перебитой лапой, а назавтра пришел другой человек и застрелил хищника? И как они могут понять наши желания? Любовь, — указывает он на Скопу, которая позволяет мне опереться, обняв за пояс, — преданность, предательство? Так же и боги для нас — лишь создания иного порядка. — И ты хочешь его убить! — Скопа, как всегда, выбирает план, выбирает действовать. Ее голос дрожит рядом со мной. — Почему ты сам не отправился за границу и не прикончил?.. — Что один чародей может против божества? — одергивает Ворон, нахмурившись. — Я пытался сказать об этом Жуланке, но, думаете, она стала слушать? Даже если она мне поверила, война с Университетом ей важнее! И она тоже пользуется Гранями. Прячется здесь, вне досягаемости магиков, наверняка собирает артефакты, оставшиеся от эльфов, а еще хотела найти то, что можно использовать как оружие… Не выгодно ей убивать Грани, но кажется, что это выбор «кто кого». Кошусь на Скопу. Теперь она знает, кто ее враг, кто пытается подчинить ее себе. Забрать душу не по договору, а полностью выпив и превратив в чудовище без мыслей и стремлений. — Если не прикончить его, оно не остановится, Ворон прав, — шепчу я. — Он не лжет. Даже если странный чародей способен меня провести, мы знаем истину. То, как запертое в клетке божество царапается, растет, крепнет, надеясь однажды проломить все границы. А пока что — смотрит глазами всех своих созданий, как глядело через наши глазницы. — Тогда проклятие спадет? — требует Скопа. — Не узнаем, если не попытаемся, — говорит Ворон. — Так что, вам нужно пройти дальше?

***

— С добреньким утречком, блядь, — говорит Князь, похлопывая Жуланку по щеке. — Если что, блядь — это не ты, не надо на меня так смотреть. Блядь — это про утречко, потому что за Гранями других не бывает. На случай, если ты забыла, где мы, я всегда готов напомнить… — Воды, — сипит чародейка. — И… заткнись ты уже… Льдинка подносит ей фляжку, внимательно следя, чтобы она не захлебнулась. Растрепанная, сонная, Жуланка представляет собой жалкое зрелище, ничуть не напоминая блистательную чародейку в алом плаще. Не помню, куда он подевался. Теперь она пытается отдышаться. Я замечаю, как Жуланка напрягает руки, пытаясь освободиться от заколдованных Таволгой веревок, но разочарованно откидывается. Ее взгляд находит Ворона. — Он убедил нас, что ты нужна нам для того, чтобы пробраться дальше, — говорю я, указав на чародея. Со спокойным, почти отрешенным видом он глядит сквозь Жуланку. — Но я не хочу с тобой ссориться. — Дай угадаю: если я пойду против вас, ты отгрызешь мне голову? — зло бросает Жуланка. — Я верю в твою сознательность. Потому что я способен тебя прикончить, ты права, а точнее — мы вместе, — я показываю на Скопу, прикосновение чьих ледяных рук она еще должна помнить, и на Ворона. Разбивает ли его предательство сердце Жуланке так, как Скопа мучается из-за Лиса? Сдается мне, Ворон верит, что они все еще на одной стороне, сражаются против Грани, но в глазах чародейки я вижу слепую ярость. Но я продолжаю: — Если ты сбежишь, то останешься один на один с Гранями, а мы совсем близко к столице. Оно не просто убьет тебя — поработит. Мы знаем про падшее с неба божество. — Он рассказал вам свои бредни? Ворон изображает обиду: — Хоть кто-то решил послушать! — Боги говорят с людьми, — напоминает Князь. — И готовы заключать сделки. Как еще ты объяснишь то, что произошло с Гранями? — Даже Университет не знает точных ответов!.. — начинает Таволга, но все остальные шикают на него. Не время для научных споров, но Таволга считает, что момент для дискуссии найдется всегда. У Жуланки нет ответов, но я думаю, она их и не искала. Ей нужен понятный, удобный враг. Она может охотиться на отряды, посланные магиками, устраивать подставы для них, красть у них артефакты. Не замечая, что это ничего не меняет. А вот выяснил ли правду Университет… сложный вопрос, который я не могу прояснить ни в разуме Таволги, взбудораженном новыми знаниями, ни в мыслях Ворона, которые все еще не поддаются мне. Ворон откуда-то выяснил тайны этой земли. Веры ему нет, но рассказывает он складно. А Таволга — отчисленный мальчишка, что он может знать? Ничего ценного ему не доверят. Но Ворон с его умениями мог подняться выше, прежде чем не наткнулся на что-то настолько ужасающее, что заставило его сбежать за Грани… Не тем ли путем прошел Аргентари? — Вы не заставите меня действовать по вашему плану, — говорит Жуланка. — У вас вообще есть план? — У тебя нет выбора, — отрезает Скопа. Она кивает мне незаметно, показывая, что можно отступить, чтобы не пугать Жуланку. Если я тихо повлияю на ее волю издалека, будет куда незаметнее. Жуланка, вполне вероятно, считает обычного духолова личиной, которая скрывала лесное чудовище, и не догадывается, что я правда обладаю даром. Боится оторванной головы, но не посаженной в нее мысли. Пока силы равны, пока возле нас несколько чародеев, Жуланка не станет вырываться — и веревки Таволги ее ослабят. Это тонкая работа — переделать чьи-то желания, но я цепляюсь за ее страх, в задумчивости наматывая его на коготь, как на веретено. — Ты ведешь нас на безнадежную битву, — говорю я, когда Ворон отходит выкурить сигарету. Как ни странно, это самая понятная и человеческая из его черт, не вызывающая у меня вопросов, и я прикуриваю от протянутой руки, на которой вспыхивают искры. Если надеялся напугать — не доставляю ему удовольствия. — Еще и не пойдешь с нами? — Нужно два источника силы, — объясняет Ворон терпеливо. — Это же основы! С той и с этой стороны… — Равновесие, — киваю, делая вид, будто что-то понимаю. Поставил бы, что он из Университета. Надо найти Князя и с ним поспорить — хоть какое-то развлечение перед смертью. — Нам нужно не только проделать брешь, как хочет твоя атаманша, но и закрыть ее, как только вы окажетесь с той стороны. Для этого придется проявить немного жертвенности. — Ты… — Я изумленно смотрю на Ворона. — Решил замуровать себя? Рехнулся? Грани свели тебя с ума и ты тоже слышишь голоса? — О, мои голоса бы тебе не понравились, Волчий Пастух, — почти мурлычет он. — Нет, жертва — это нечто большее. Не обязательно оказываться в подвале, в общем. Суть в том, чтобы отдать безвозмездно. Эльфские чародеи верили, что останавливают нечто ужасное, и правда смогли его… Как ты там говоришь? Его задержать. Мне, если так посмотреть, предстоит нечто куда менее героическое: залатать небольшую дыру, которую мы проделаем. На случай, если у вас ничего не получится. Мне нечего ответить — не знаю, уважать его самоотверженность или испугаться. Подвоха в нем нет, и это странно, но я понимаю, что привык думать как все окружающие, как люди с их дрязгами и мелкими желаниями. Ворон прав: если не сделать что-то, жизни не останется, ни людей, ни эльфов, ни зверей, ни даже деревьев. Ничего отдельного, только слипшаяся, медленная, мучительная Смерть. Но почему это должны быть мы? Мы-отряд, мы-стая. А здравый смысл подсказывает, что не сбежать, только в реку, не спрятаться, только в подножия корней, докуда зараза тоже прорастет, просочится. Выбора нет не только у Жуланки: Грани не отпустят Скопу, а значит, и меня вместе с ней. Так себе из меня спаситель. — Почему я? — снова повторяю, когда Ворон отходит. Не в героизме дело… Кое-что еще не дает мне покоя. Почему Грани целились в меня? Почему пытались завладеть, а не убить, как прочих? Они прибирают себе сильные души, а во мне… слишком много душ? Я — всего лишь сонм обреченных, вечно скитающихся по болоту. — Мой дед оставил кое-какие записи. Я вздрагиваю, встречаясь взглядом с Флавией. Мне приходит пугающая мысль, что за суматохой, пока Ворон объясняет Таволге и Жуланке, что им делать, чтобы разомкнуть первую Грань, все позабыли о девчонке. Она могла бы снова попытаться сбежать, но где-то поблизости Князь, а простреленная нога — впечатление незабываемое. Флавия ищет меня, а я могу думать только о том, что мы ее ведем на смерть. Впрочем… разве она не сама сбежала за Грани? Мы исполняем ее мечту — отыскиваем наследие Аргентари или же выполняем его последнее желание. — Ты говорила, — киваю я. — Вспомнила что-то еще важное? — Сначала я ничего не понимала, да и он не мог написать многое, на случай, если чужие доберутся до бумаг. И про богов я тогда ничего не знала. Но похоже, что он верил… не в божеств, а в силы природы, — усмехается Флавия, стоя рядом со мной и глядя на пробившиеся во дворе храма деревья. На корни, разрывающие камень. — Он думал, что нет никакой высшей силы, нет вечного. Природе это противно: она рождается и умирает, снова и снова. И это правда: ведь другой бог когда-то победил этого и приковал к небу… должен был убить, но оставил, чтобы поиздеваться. Но здесь, на нашей земле, оно оказалось единственным центром силы. Источником. Ворон прав: равновесие. Сила и противодействие ей. Я внимательно слушаю, пытаясь понять, к чему она ведет. Теперь, когда она озарена догадкой, Флавия в своем стремлении познавать похожа на Таволгу. Вижу, почему они могли поладить. — Он считал, что природа сама найдет лекарство от того противоестественного, что меняет ее. Выработает защиту. Или… вырастит хищника, который способен бороться с другим зверем. Задача лишь в том, чтобы отыскать его. — Ты… ты говорила, он пошел к столице? Пепел просыпается между пальцев, падает к отравленной земле. Я не вижу ее лица. — По направлению к столице. Или к Запретному лесу, что под ней. Я думаю, он разыскивал тебя, Волчий Пастух.