XV. Ворон

Я слышу, как Скопа зовет меня, но не отвечаю. Кажется, сейчас она уйдет, вернется к лагерю, разбитому в разрушенном храме, но я слишком хорошо ее знаю: упрямая и внимательная, она высматривает темное пятно одежды среди растительности и направляется прямиком ко мне. Я сижу, прислонившись спиной к старому дереву, запрокинув голову. Мог бы обратиться волком, затеряться среди Граней, но думаю, что голоса стаи не принесут свободы, только еще больше сомнений. Хочется побыть одному, но я никогда не остаюсь без чужих чувств, голосов, ощущений — они просачиваются издалека, потому что даже в таком растерянном состоянии я продолжаю присматривать за отрядом, как вечный часовой. — Юрай? — зовет Скопа, наклонившись ко мне. Ее лицо смягчается, показывая ласковую улыбку, когда она вспоминает, что мы наедине. — Что с тобой? — Просто… устал. — Ты никогда не устаешь просто так, — спорит она. Вздрагивает, так что мне все же приходится протянуть руку, увлекая ее к себе, в объятия, чтобы перестала сомневаться: — Не в твоем проклятии дело, клянусь, — рокочу ей на ухо, укрывшись за ее волосами. Вдыхаю, греюсь теплом, как старый измученный змей, обвившийся у озаренного солнцем камня. Мне достаточно того, что она рядом, живая и обеспокоенная из-за меня. Скопа доверяется словам, но потом все равно двигается, изворачивается, чтобы устроиться удобнее и взглянуть в мое хмурое лицо. Впервые оказывается так близко, когда мы не спим, прижавшись друг к другу под тканью в тщетной попытке согреться — в походе не до приличий, которые стоит соблюдать до свадьбы. Хотя я хорошо знаю, что Райко думает о таких условностях, — и знаю не то чтобы по своей воле. — Ты говорил с Флавией, она тебя расстроила? — А ты все замечаешь? — огрызаюсь я, защищаясь, но отступать некуда. — Стараюсь. — Она считает, что нашла ответ… один из возможных ответов, — говорю я. Приходится рассказать. — Я не могу вспомнить, чтобы встречался с Аргентари или с кем-то, кто на него похож. Хотя моей памяти в таком вопросе доверять нельзя… сито — и то целее! — объявляю я, с особым усердием расцарапываю себя словами. — Но, если бы мы наткнулись на него, скорее всего, попытались бы разорвать. Забрать его душу — он чародей, у него она сильная. Но у меня нет его воспоминаний. — Кроме тебя, в Запретном лесу много опасностей, — разумно напоминает Скопа. Я благодарен ей за то, что выслушала, не вмешиваясь. Хотя и чую, что она так не думает: не считает, будто мне стоит переживать о своем происхождении, о том, зачем мы понадобились этой умирающей земле. — Есть старая легенда, которую передают между отрядов, — рассказываю я. Скопа наклоняет голову к моему плечу, прислушиваясь. — Будто бы где-то в глубине Граней есть такое место, где можно загадать желание. Никто не знает, храм это, какая-то чародейская крепость, а может, просто поляна с ведьминским кругом из белых грибов или цветущий папоротник. Чудеса и ужасы Грани разнообразны, но ты поймешь, если пути выведут тебя к нему. Мне теперь кажется, что это могли быть легенды о божестве, упавшем с неба: у них всегда люди что-то просят, заключают сделки. — Ничего не дается без платы, — соглашается Скопа. Гладит меня по шее, улыбнувшись. — Те, кто хочет отыскать за Гранями решение всех проблем, наивны — и недели тут не проживут. То есть… конечно, если попросту смотреть, можно разбогатеть, доставая обломки эльфских домов, а может, и артефакты. Скупают сейчас все. Будто чуют, что скоро станет хуже и что Грани станут приносить только смерть. Но, даже если ты на них наживешь денег, Грани тебя не отпустят, я на себе убедилась, — жестко говорит она. — И к чему ты ведешь, Юрек? Я мурлычу, поцеловав тыльную сторону ее ладони. Мне нравится, когда она так говорит: будто мы просто беседуем о чем-то после долгого дня. Словно мы дома. — Может, я и правда загадал, — шепчу я. — Захотел стать человеком. И Грани откликнулись; то, что было ими до того, как падший бог рухнул на столицу и разлил из ран черный гной, то, чем они стали, когда проклятие стало извращать все, чего касается. Люди рассказывают сказки про своих сородичей, обернувшихся волками, а Грани решили посмеяться надо мной, превратив меня в человека? Это ошибка, случайность. Если бы не сила Юрая, я бы наверняка остался чудовищной сросшейся стаей, но… теперь, после разговора с Флавией, мне кажется, что все предрешено, это высший замысел, который невозможно понять. — Эй, — зовет Скопа, — ты слишком много смысла ищешь в бытии человеком, — говорит она, убедившись, что я доверчиво заглянул ей в глаза. — Мы просто рождаемся. Просто погибаем, потому что… получаем по заслугам или оказываемся не в том месте, не знаю. Я пыталась спорить с судьбой: сражалась, хотя могла избрать себе тихую жизнь и остаться дома, завести семью. Пошла за Грани, хотя самое время было успокоиться. Когда на меня эта земля наслала проклятие, я подумала, что смерть меня настигла. Но сначала Университет пообещал мне исцеление, а потом ты подарил надежду. И я продолжаю биться. Я могу прочесть то, что она утаивает между строк: она хотела погибнуть тоже, уйти в сражении, а не чувствуя себя ничтожной, сдавшейся, опустившей оружие после того, что случилось на перевале. Но Скопа привыкла воевать — она должна идти дальше. Даже если придется придумать цель. — Хочешь сказать, все это не имеет никакого смысла, — зачарованно киваю я. — Много что у людей не имеет смысла. Например, любовь, — самозабвенно рассуждает Скопа. — Ты хочешь быть рядом с кем-то — и остальное становится не важным. Киваю. Скопа заставляет меня вспомнить о том, ради чего стоит жить и оставаться собой. — Я думаю, Юрай бы тебя не полюбил, — говорю я со всей честностью, но Скопа совсем не обижается. Хмыкает. — Он… странный человек, скрытный. Был. А мне нравится с вами. Люблю с тобой говорить, слушать Райко. Льдинку хочу понять, она совсем другая. И еще Таволга — мне кажется, ему хочется, чтобы с ним чаще беседовали о том, что ему интересно. Она улыбается, слушая, как я рассуждаю про отряд. Скопа тоже их любит, хотя и не показывает, не говорит напрямую. Удивительно, как легко мне с ней, потому что с отрядом она часто общается приказами, но привычки, видимо, не вытравить. — Что бы ты загадал, если бы нашел то место? — спрашивает Скопа. — Ну, представь, что оно правда такое волшебное, без всякого подвоха! Любое желание! Я знаю, что она бы попросила — это очевидно. — Я… не знаю, попросил бы тебе исцеления? — предполагаю я. — Или захотел бы, чтобы Граней не стало! Они не только тебя прокляли, но и многих других, и им тоже может быть нужна помощь! Наверняка Аргентари тоже так подумал, вот и пошел прямиком в столицу. — А если с Гранями не станет тебя? — поколебавшись, спрашивает Скопа. Похоже, это приходит ей в голову только что: резкая, как сверкнувшая молния, вспышка страха. Настоящий ужас. Райко говорил, что она не сможет еще раз потерять… — Я им не принадлежу… Ну, не больше, чем ты, — поясняю я. — Они нас обоих хотят заполучить, но мы — не его часть, ты же знаешь? — Мы — то есть?.. — Ты и я. А ведь, когда я уходил из лагеря, мне хотелось, чтобы она меня нашла, вывела из леса, утянула за руку, как женщины уводят танцевать тех, кто им по душе. Скопа может увлечь кого-то за собой только на войну. Но на слова нет сил, я прислоняюсь лбом к ее лбу, прикрыв глаза. Близость, ее тепло, рука, медленно перебирающая мои волосы, — это успокаивает, и растекающееся по телу чувство слишком человеческое и необъяснимое, как раз такое, чтобы приглушить отчаянный вой в голове. Скопа улавливает это… нечто, изменение во взгляде, то, как я крепче сцепляю руки у нее за спиной. Понимает эту нужду быть с кем-то рядом, не оставаться одному. — Ты был с кем-нибудь? — спрашивает она, прежде чем прикусить мою нижнюю губу, не давая возможности ответить. — Юрай был, я помню… Вы с ней не похожи, — зачем-то говорю я. От нее почти ничего не осталось, только воспоминание о том, как кудри кольцами заматываешь на палец, лежа рядом в постели. Я не хочу думать о том, что украл его жизнь. — Еленче, ты же знаешь, это… странное место. Для любви. — Мы можем умереть. — Справедливо, — усмехаюсь, поцеловав ее мягче. — Я только не хочу, чтобы было неудобно… тебе. Она смеется — легко и весело, обхватив мое лицо руками, чтобы смотреть в глаза. — Ты невыносим, — признается Скопа. — Если так, то пойду утоплюсь… Она кусает, вонзается клыками, сладко-соленая кровь влагой растекается по губам, и я коротко, рвано вдыхаю между поцелуями. Ее пальцы уже вытягивают рубаху из-за пояса, проходятся по ребрам — не ласково, скорее требовательно, изучая узор шрамов, принадлежавших не мне, а прошлому. Свой шрам, резкий росчерк, оставшийся от удара сабли, отметину на шее, Скопа целует, прикасается губами, согревая чувствительное место дыханием. Проводит языком. Я стараюсь не рассыпаться между нашими ощущениями, сосредоточившись на отчетливых, оглушительных вспышках, на отзывчивом теле: вижу, как двигаются сильные мышцы, когда она выгибается, стянув рубаху с вышивкой по рукавам, как она прикрывает глаза, когда я в расплату провожу языком по шее, как она сбивчиво втягивает воздух, когда мои пальцы тоже находят пояс ее шароваров — наученный ей, я знаю, что можно рвануть, освобождая от одежды, показать жажду. Под пальцами горячо и влажно, и Скопа коротко, почти жалобно, так незнакомо, но красиво стонет, когда я касаюсь ее — сначала осторожно, потом настойчивее, подстраиваясь под мерные движения бедер, подающихся навстречу. Я вдыхаю ее стон, ловлю его, пока он не растаял в полумраке рощи, пока Грани не отобрали еще и эту искренность — не отдам им ничего от настоящей Елены Истрати, от моей Еленче. Она разрывает поцелуй, ведет к скуле, прикусывает мочку уха — легко, играючи, но с той долей власти, что мне так нравится. «Мой хороший, Юрек, радость моя», — мурлычет она, голос низкий, густой, как дым стелется у костра, у которого я хочу свернуться клубком. Лес вокруг нас тяжело дышит. Я слышу, как где-то в кроне перешептываются невидимые тени, но сейчас им нечем поживиться. Впервые за долгое время во мне нет страха, остается только она, пальцы, скользящие по моей щеке, губы, влажные и припухшие после поцелуя. Податливый плен ее тела… — Еленче, — выдыхаю я, и голос кажется чужим. — Да, да, можешь, — кивает она. Всего на мгновение я срываюсь, распахнув душу для ощущений: голод, страх, тоска, вина и обжигающая страсть, — все это переплетается колдовским узором, когда мы становимся единым. Она горячая, отзывчивая, живая — такая ослепительно живая, что у меня на глазах выступают слезы, и я прячу лицо в изгибе ее плеча, чтобы она не заметила. Раствориться в ней, исчезнуть, оставить только плавкий жар и ритм, который мы находим не сразу, но, когда улавливаем его, он захватывает нас обоих целиком. Она вскрикивает, запрокинув голову, коса хлещет по спине. Беззащитная, сломленная желанием, прекрасная в своей откровенности — и я проваливаюсь следом за ней в горячую, жадную темноту, в которой нет ничего от Граней, только от нас. Каждое движение отдается в мышцах тягучей истомой, и я боюсь спугнуть это наваждение. — Все хорошо? — Холодно, — вру я, чтобы не показать, что просто хочу подольше ее удержать, но Скопа не торопится отстраниться, как я боялся. — Я только… не хочу тебя отпускать, — признаюсь, тут же сдавшись, — но, пожалуй, в следующий раз лучше добраться до постели… как приличные люди! — Я вдруг смеюсь, отчего Скопа, уже пригревшись в моих объятиях, вздрагивает и смотрит с недовольством, словно я ее разбудил. Оправдываюсь, поцеловав ее в лоб: — Просто подумал, что я-то еще ни разу не спал в кровати! — Сколько еще открытий тебе предстоит… — вздыхает Скопа, улыбнувшись. — Чего ты хочешь, Юрай? Похожий вопрос мне задавал Ворон. Неуверенно оглядываю ее, намекая, что ответ может оказаться куда проще и зауряднее, чем она ожидает; только хочет ли Скопа от меня, чтобы я был обычным человеком, мужчиной, который пожелал быть с ней? Она не выберет слабого, того, кто не сразится с ней наравне. — Я хочу домой, — говорю я, заставив Скопу улыбнуться. — Только, кажется, позабыл, где он. А может, его никогда и не было… Эта земля была нашим домом, но ее извратили, перевернули. Быть может, еще не поздно что-то возвратить.

***

— Слушай, неужели у нас нынче принято птичьи прозвища выбирать? — рассуждает Райко, поглядев на разговаривающих Ворона и Жуланку. — Елена, а теперь и эти двое… А мне сказать позабыли! — Тебе твое прозвище подходит. Впервые задумываюсь, что не совсем. Он ведь княжич — сын княгини Скараоцкой, правительницы Пограничья. А от титула бежит за Грани, где нет ни обязанностей, ни звона его имени, открывающего все дороги. Не хочет ответственности за страну, за жену, за фамилию. Здесь он с нами в болоте наравне. — «Княжич» — это не солидно, — поясняет Райко. — Ты просто любишь выебываться. — И тебя люблю, братец волк. Заткнись. Я тоже наблюдаю за чародеями, хотя и уверен, что мы с Райко успеем заметить, если они сговорятся… или если Жуланка попытается выколоть Ворону глаза в припадке ненависти. Мы все время держимся поблизости. Прислоняюсь к стене храма рядом с Райко и увожу у него сигарету, наслаждаясь тем, как горячий дым продирает в груди, слегка напоминает о том огне, полыхающем, как лесной пожар… Князь щурится на меня, когда я прочищаю горло. — Забавное совпадение, вот и все, — негромко говорю я. — А ты что думаешь? Князь пожимает плечами, но уже чувствует, что я не отступлю: — Насчет союза? — И нашей цели. Могу предположить, что тебе не приходилось убивать богов. Оскалившись, Князь этой клыкастой улыбкой напоминает: только людей. — Не знаю, — подумав, говорит он. — Странно это все, конечно, пиздец! Невозможно представить… но я-то знаю, что сказки про сделки с падшими богами — не выдумка, а семейная история. А потому и подобное божество могло это королевство захватить… Я всегда знал, что Грани живые — в своем, извращенном смысле, алчущие и изменчивые. Что они обладают злой волей; теперь я думаю как человек, поэтому желание продлить жизнь, размножиться во многих чудовищах, прорасти дальше и глубже кажутся мне отвратительными. А стая может его понять, и это пугает сильнее. — Ты знаешь что-то о падших богах? — Только то, что они коварны и жадны. И что не стоит пытаться их обмануть при заключении сделки, но это так… советы для безопасности начинающих чернокнижников. Считается, что мой предок был чудовищем тоже, раз заложил не только свою душу, но и всего своего рода, но без этого… без удачи, силы и стойкости перед Гранями, кто знает, не сгинули бы Скараоцкие во время княжеских войн, — рассуждает Райко. — Я думаю, для такого поступка нужно большое мужество. Не знаю, нашлось бы оно у меня… Хотя на проверку оказалось, что жить без души не так уж и страшно, есть преимущества, если не считать… всяких чувств, — выговаривает он, и мне вдруг является зависть во всей ее красе, и я уверен, что Князь каким-то образом может видеть отпечатки поцелуев на моем лице. — Я бы отдал себя, но не хочу жертвовать другими. — Знаю, — вздыхает Князь, опустив голову, словно охваченный вихрящимся раскаянием за свою обиду. — Я никогда не хотел становиться героем, — неожиданно говорит он. — Кем бы я ни вернулся из-за Грани, меня будет ждать трон Пограничья. Но… — Он оборачивается на Скопу и улыбается, взмахнув рукой. — Но я думаю, что смогу пригодиться, если меня Граням не достать. Что, если станет совсем плохо, я хотя бы покажу, что в жестокости моих предков был смысл: только тот, над кем у этого бога нет власти, может его убить, так? Мне кажется, Райко все же пытается сочинить легенду, стать кем-то. Может быть, у меня он научился выдумывать себе смысл. — Ты веришь в предназначение? — спрашиваю я. — Ну… в то, что у каждого есть свое место, — прикидывает Князь. — Сколько ни сбегай, отказаться от своей семьи я не могу. Мать люблю, да и… неправильно оставить ее без наследника. — Тогда откуда мне знать, что делать, если у меня семьи нет? Только эта земля, вырастившая и выкормившая волков, и я знаю, что она страдает, ежедневно, ежеминутно мучается под тяжестью падшего бога. Даже небо не могло его удержать, а земля и вовсе скоро провалится, осыпется, обнажая нечто еще более страшное… Предзнаменования одно другого страшнее. — Никто из людей не знает, что им делать, — поучительно сообщает Князь. Похоже на то, что пыталась объяснить Скопа, — я прислушиваюсь. — Тебя кто-то беспокоит, — заключаю я, коснувшись нитей души. Неудивительно, что во время разговора Князь кажется несколько… отстраненным, не только потому что у него нет простых ответов о судьбе, но и поскольку мысли заняты другими. — Льдинка? — спрашиваю я. — Таволга. Хмыкнув, я киваю. Замечаю, что Князь стал внимательнее к отряду. С Таволгой мне и самому хотелось поговорить, но боялся спугнуть странными вопросами — это к Райко можно подойти с любыми, зная, что он тебя поддержит и разговорится, ему только в радость поболтать. Я киваю ему, чтобы продолжал нести дозор у чародеев, а сам отхожу. Волчьи тени стелются по земле за мной, некоторые цепляются за полу плаща Ворона. Они везде. Мы ждем. Приблизившись к Таволге, я замечаю, что он снова погружен в работу, в записях он находит утешение. Правда, с возвращением к отряду он приободрился, чувствует себя под защитой. Заглянув на страницу, я вижу, что он, очевидно, обойдя храм, зарисовывает здание, выписывает руны, которые складываются, если посмотреть на стены и колонны. Не знаю, способен ли он стать картографом, но архитектором вполне мог бы — с его тщательностью и старательностью. — Думаешь, сработает? — спрашиваю я. — Насчет Грани? Если проход закроем быстро, то должно, — задумчиво говорит Таволга, не может перестать вертеть в руках обгрызенный карандаш. — Я помню слухи, что понемногу наша Грань истончается. Если ее восстановление требует жертв… не удивительно, что никто их не приносит, Университет не стал бы отдавать своих на заклание, — бормочет Таволга. Очевидно, последние события и знакомства его заставили сомневаться в честности Университета, однако ученых легко оправдать тем, что они куда полезнее живыми в чародейских башнях, чем мертвыми, ставшими подпиткой для защитного заклинания. Вот тебе и ответ, почему маги и алхимики не ходят за Грани сами: они слишком важны. — Куда проще отослать солдат княгини и мелких боевых чародеев перебить нечисть, — соглашаюсь я. — Но я спрашивал не про теорию, а про то, сможем ли мы… — Ворон утверждает, что да. Говорит, что мы с Жуланкой вместе удержим заклинание, а он будет с этой стороны. Гармония! Как на весах. Чародей, стоящий двоих… Но нужно учитывать, что Таволга всего лишь студентик, а Жуланка ослаблена после сонных зелий и нашего колдовства. И все же мне не хочется представлять, как Ворон может ударить нам в спину, тогда это значит, что никто его не остановит. — Ты когда-нибудь слышал про разумных тварей из-за Граней? — спрашиваю я. Таволга продолжает постукивать карандашом по странице. Я вижу, как его пальцы оставляют темные, словно бы выжженные следы в книжице, на обломке карандаша, на лице, когда он неловко приглаживает волосы. — Думаешь, он может быть одним из таких? — понизив голос до заговорщического шепота, спрашивает Таволга. Глаза вспыхивают от интереса. — Не уверен… Тогда бы мы что-то почуяли, распознали в нем одного из своих, — предполагаю. — Я спрашивал о себе. Мне… тоже интересно. Знаю, принято считать, что все чудовища безумны, одичавшие, позабывшие свою человечность. Исцеленный Дракон — исключение, нечто удивительное. Но что не так со мной; что мы такое? Никто не даст мне ответов, и я даже не знаю, готов ли к ним. Вот Флавия сказала, что этот мир породил нас, чтобы противостоять черноте проклятия, чтобы наши когти рвали божественное тело. Могу ли я стать чем-то большим, чем оружие? Пойти с ними, быть мужем Скопе, другом Князю, Льдинке и Таволге… Да что там, я даже с Вороном и Жуланкой готов подружиться, если это докажет, что я нечто большее, чем теория старого чародея. Хотя бы попытаться! Я, надеюсь, не худший человек… Жаль, что их всех мы уведем навстречу смерти. — Всегда ходили разные легенды, — начинает Таволга, устроившись поудобнее. Ему приятно видеть, что я внимаю с почтением. — Люди хотят верить, что в их родных и близких, поддавшихся зову, что-то осталось от них прежних, что их еще можно вернуть. Деревенские суеверия. Например, я в одном сборнике легенд вычитал, что жители одного села верили, будто волколака можно расколдовать, назвав его по имени! Надеюсь, никто не погиб, пытаясь, хотя… Если встретил волколака за Гранью, считай, уже обречен, потому что где-то рядом окажется стая! — Таволга смотрит на меня, убеждаясь, что его увлеченный рассказ меня не задел и что я не собираюсь кусаться. — Они говорят, то, что многие твари зовут их, чтобы съесть, значит, что они еще что-то помнят. Но это могут быть отголоски… а еще Грани умеют чувствовать. Забирать себе то, что им досталось. Переживания, страхи, даже яркие, цветастые воспоминания. Я киваю, соглашаясь. Было бы странно верить, что голоса, которые слышит Скопа в завываниях ветра над степью, на самом деле принадлежат ее погибшему мужу и растерзанному войной отряду. Но мы испытаны, закалены Гранями, поэтому не поддаемся на эту ложь, а какой-нибудь крестьянин, чья жена вместе с грудным ребенком уползла навстречу Грани, будет с надеждой ждать ее возвращения. И не приведи боги они правда придут — или призовут его к себе. — Сойки могут повторять звуки, которые издают другие птицы, — вспоминает Таволга из какой-то другой книги. Его мысли — целая библиотека. — Я слышал, что был такой чародей, что научил их повторять слова. Но то, что мы различаем за Гранью, всего лишь акустический эффект… извини — эхо! — Я знаю, что это такое, — отмахиваюсь я. — И значит, ничего? Даже слухов о том, что за Гранями может быть настоящая жизнь? — Мне жаль, но нет, — непреклонно говорит Таволга. Хотя бы за честность я ему благодарен. — И я не думаю, что Университет это скрывает: кто-то из наемников наткнулся бы на подобное, рассказал бы. Сочинять они все могут, но чаще всего это поверья: воскресшие родственники, древесные бабы… Чушь, — немного задаваясь, заключает Таволга. — Тогда никто не знает, кто я такой… Таволга в задумчивости кивает. Я знаю, ему хотелось узнать больше обо мне, но я сам ничего не помню о своем происхождении; первые дни, недели, а может, и годы слишком расплывчаты, неосознанны. Словно мы понемногу учились мыслить, собирали крупицы душ, чтобы составить из них себя. — Я не хочу про это писать, — вдруг говорит Таволга, отложив записную книжку. — То есть мне-то хочется, чтобы не забыть! Но будет плохо, если кто-то про это узнает. Потому что… ну, мне хотелось бы представить бумаги Университету. Если мы сможем уничтожить божество! Какой это будет прорыв! Я передам дневник… или, надеюсь, если мы погибнем, то кто-то однажды найдет его… Им не стоит знать про тебя. — Послушай, — вмешиваюсь я, — возможно, тебе не стоит вообще ни о чем рассказывать учителям? Признание в убийстве Граней, что были источником знаний и силы для чародеев… разве это не смертный приговор? Но Таволга говорит с ученой снисходительностью: — Все будет в порядке! Никто просто не понимает… Про Университет столько же поверий, сколько про Грани, и все они такие же выдумки! Но я хотел сказать, что сохраню твои тайны, можешь не беспокоиться, — возвращается Таволга. — Я думаю… они пожелали бы тебя изучить. — Если бы ты привел меня в Университет, это подарило бы тебе место среди студентов. Возможно, даже среди младших преподавателей, — замечаю я. Конечно, ведь разумных тварей никто не видел. — А то бы ты со мной пошел! Я не люблю рисковать головой, если ты не заметил! — отважно высказывает Таволга, и я усмехаюсь, кивнув, будто признаю его исключительную храбрость. — Но я думаю, того, что мы узнали, и так будет предостаточно. Я записал то, что Ворон говорил про Грани, про падшего бога… — Ну, спасибо, — неловко бормочу я. Неужели я все отчетливее мечтаю о том, чтобы найти приют в доме Князя, а может, обустроить свое жилище со Скопой? С Еленой. По ту сторону — она просто Елена. Я качаю головой, чтобы прогнать лишние мысли, обманчивые, как игра света на воде, которая заставляет поверить, что на дне лежит золото… но там только быстрое, резкое течение и острые камни. И я ощущаю покалывающее нетерпение Таволги, которое значит, что у его есть какая-то великолепная догадка. — Я не знаю, что точно произошло… Но едва ли тебе помог Аргентари, судя по словам Льдинки, ты гораздо старше первых экспедиций. Застал еще эльфов, которые медленно вымирали на этой земле… жуть, конечно! — Ближе к делу, — умоляю я. — Да, точно! Ну, я подумал: если люди превращаются в чудовищ, теряя рассудок, то что если чудовища превращаются в людей, его обретая? Таволга замирает, торжествующе улыбнувшись. Он явно смакует эти слова. — Это… бессмыслица какая-то, — выдыхаю я. Князь бы сказал: полная херня. Я отчетливо слышу его голос в голове. Да и Скопа, наверное, тоже не выразилась бы точнее. Упаси боги его писать так же научные работы; да его же снова отчислят! — Никто не может этим управлять, это не решение… — Это ответ! — спорит Таволга. Как оказывается, мальчишка очень ревниво относится к своим выводам. — Сначала ты обрел личность стаи, потом… себя. А потом с помощью дара духолова вырвался от Грани. Вдруг ты сам себе внушил, что можешь быть свободным? Ты же заколдовал себя, убедив, что ты человек. Значит, на тебя эта сила тоже работает! Я — то, что получилось из Юрая, пережеванного волчьими пастями. Думать об этом больно, но я заставляю себя сосредоточиться на словах Таволги. Возможно, если я смог убедить себя — нас — в том, что мы можем освободиться из жадной хватки Грани, то и других смогу? Но сколько я помогаю Скопе, даря ей силы, ничего не меняется, она не вылечится навсегда. Может, потому что я не знаю, что именно должен вложить? Я хочу, чтобы ей стало легче, но этого явно недостаточно, чтобы избавить ее от проклятия. Вмешиваться же сильнее, впиться глубже слишком страшно… И это, пожалуй, слабость, которая приходит с человечностью, потому что волк без сомнений отгрызет свою лапу ради свободы, что уж говорить о чужой. — Если еще что-то придумаешь, расскажи мне обязательно, — прошу я, и Таволга кивает, радуясь тому, что наконец-то может быть полезен.

***

Когда мы выступаем, это напоминает паломничество. Отзвуки старых молитв и заклинаний еще слышатся в камне, словно застывшие во времени, они царапают наши уши. Впервые задумываюсь, что после сошествия падшего бога здесь стало тихо, и стае это нравится. Ничего не отвлекает. Но события странного исхода, когда божество воплотилось в мире, не предназначенном для него, тоже впечатались навсегда в это место. Теперь я отчетливее различаю следы старого заклинания призыва, поверх которого возводили защиту. Ничтожная попытка не остановить, а задержать распространение проклятия. Если бы у них не было подготовленного круга, может быть, никто бы не спасся. Размышляю от скуки, верил ли Юрай в богов. И если да, то в каких? Насколько тяжело было человеку, не принятому другими людьми, отыскать себе бога, который ему ответит? Мне повезло; правда, не сказать, что люди эти обычные и на них было легко наткнуться. А вот верой я никогда не отличался. Во время путешествий за Гранями учишься полагаться только на себя: те, кто уповает на божественную помощь, тут не выживают. Мне ближе взгляды Райко и Таволги, хотя я и не злюсь, как Льдинка, которая обижается на богов за то, что не спасли ее народ. Наверняка есть множество других стран, которые были разорваны и сожжены во время войн, и они тоже не получили божественного избавления. Боги, говорит Князь, — опасные, коварные создания, которых мы не сможем постичь, и они ничем не отличаются от созданий Грани, так же не похожих на обычного человека и зачастую превосходящих его в силе. Так же похожи на нас. Если расчеты Аргентари были верны, то у нас есть хоть какие-то шансы против умирающего падшего божества. Скопа касается моей руки, проходя мимо, чтобы встать рядом с Вороном, встретив опасность первой — как она считает, это ее обязанность. Бежать она не станет, даже если посмотрит в лицо бога. По ту сторону нам ничего не угрожает, судя по ощущениям, но я не исключаю, что непроницаемое защитное заклинание может приглушить чутье, и тогда мы делаем шаг в неизвестность — в самую глубокую воду. Ворон взмахивает руками, точно разминает пальцы. Князь ухмыляется, наблюдая за ним: считает, что чародей красуется, а вот Таволга смотрит неотрывно, парня потряхивает от тревоги. Флавия держится в стороне, но рядом с ней Льдинка, которая опасливо оглядывается и успеет предупредить, если что-то пойдет не так. А если Жуланка рядом со мной захочет разрезать нас всех пополам заклинанием, уверен, я смогу это заметить. Все потому что я единственный, кто способен оторвать ей голову, если она попытается напасть. Должно ли это вдохновлять?.. — Он готовит боевое заклинание, — определяет Жуланка, и я ощущаю привкус страха. Она тоже опасается — этого лика Ворона. Может быть, страх скрепляет этот странный отряд. — Незнакомые жесты. Не Университет. Никогда не видела, как он колдовал… — признается она. — Но мне всегда казалось, что он слишком удачлив. Нам удалось схватить нескольких разведчиков Университета… Есть задания, которые они не доверяют даже преданным слугам вроде твоей атаманши, — поясняет Жуланка. — Многие не слишком хорошие маги хотят выслужиться, надеясь, что за усердие их возьмут под покровительство. Я знаю и без чтения ее чувств, что она намекает на Таволгу. Она ничего о нас не знает, убеждаю я себя, и людей она понимает не очень-то хорошо, если не рассмотрела в таком близком ей Вороне его истинных стремлений. Пока я смотрю в других, есть те, кто думает только о себе. Жуланку сложно назвать самовлюбленной, в ее голове роятся сомнения, но она верит в свои цели больше, чем в себя. — Так вот против тех колдунов Ворон всегда держался так, будто знал, что они не могут ему навредить, — заключает Жуланка. — Я думала, он хвастается. А оказывается, и правда мог бы их убить несколькими движениями, но скрывал это. Резал их исключительно ножом. Может, забавлялся? — Почему ты мне это рассказываешь? — уточняю я. — Хочу, чтобы ты понял, почему я никому не доверяю. Включая его, когда он говорил о божественной магии. — Если хочешь сбежать, сейчас самое время, — подсказываю я. Жуланка удивленно оглядывается, возможно, считая, что я с ней играю. Издеваюсь, как Райко любит делать: отпустить и посмотреть, как жертва падает, подскальзываясь, тщетно пытаясь спастись. — Перейдем на ту сторону — пути назад не будет. Если ты собираешься с нами сражаться, я предпочел бы решить это здесь. Она усмехается, рассматривая меня. — Хороший ход, — говорит Жуланка. — Ты влияешь на мой разум? Заставляешь меня присоединиться к вам? — Нет, — лгу я, — я удерживаю тебя от ошибок. Потому что всех ты не убьешь: я видел, ты не способна на это. Твое человеческое тело разойдется по швам, если ты попытаешься, — мурлычет многоголосый хор. — А если останется хоть один из нас… — Ими ты тоже не управляешь, — перебивает Жуланка. — Я наблюдала. А все-таки… Впервые вижу такое сборище безумцев в одном месте. — Ну, ты, вроде бы, не первый день за Гранями, — улыбаюсь я. — Люди умеют договариваться — это их несомненное достоинство, — добавляю, осмотрев остальных. — Поэтому у меня есть для тебя предложение. Поможешь нам победить — и я помогу тебе с Университетом. Разве ты не этого хотела? — уточняю, встретив ее позвякивающее недоверие. — То, что вы делаете, разозлит Университет. Ты спасаешь свою шкуру, Волчий Пастух. Не без этого. Похоже, битвы с ними не избежать, если Скопа не принесет им исследования Аргентари; легко догадаться, что падший бог нужен им живым, они хотят, чтобы ничего не менялось. Они присваивают артефакты, они научились сшивать души людей и зверей, создавая вырколаков, повторяя кровавые чудеса этой земли. Их целью было не убить его, а исследовать, узнать больше о Гранях и об эльфских легендах, в том числе об их верованиях. Не хотел ли Университет призвать себе еще одно божество? И куда оно должно было рухнуть, на Белый Город? На земли Скараоцких? Мысли об этом пробуждают незнакомую, горючую ярость. Наш отряд с трудом добрался сюда, но если бы лучшие колдуны Университета устремились этой дорогой… Только Аргентари оказался достаточно смел, чтобы отказаться от всех возможностей, подаренных Гранями, и прикончить гнилую тварь. Такую же, как твари, которых оно создает. — Твоя атаманша на это согласится? Я ей не нравлюсь. — Видишь на мне поводок? Я говорю от своего имени. — Значит, ты один, — заключает Жуланка. Мы не одни, сердитый шепот шуршит в ушах. Стае она тоже не нравится, но людям часто приходится работать с теми, кто им не по душе, верно?.. Ей нужно обещать больше, даже если это только слова, которые перестанут иметь значение, когда мы вступим в пасть мертвого бога, как пришедшие добровольно жертвы. — Если выживем, я смогу уговорить будущего правителя Пограничья, — обещаю я быстрым шепотом, наклонившись к уху Жуланки. Я знаю, что Князь обернется, он слишком ожидает подвоха, чтобы такое пропустить. — Я слышал, это его предок подарил власть Университету, значит, Райко может ее у них отобрать. — Не думаю, что ты хорошо знаешь, как работают законы! — Жуланка почти закатывает глаза. Но я ощущаю ее заинтересованность — не бьющий прибой, а осторожно ползущие волны. — И как ты его убедишь? Магией? — Ну… — Хочу верить, улыбка получается застенчивой. — Я надеюсь, Райко купится на то, что это будет охеренно весело. Жуланка фыркает помимо воли. — А еще я тут подумал, — посерьезнев, заявляю я, — Университет вполне может захотеть избавиться от свидетелей нашего похода, от всего отряда. Мы слишком много знаем. И тогда выгоднее бить на опережение. — У Скараоцких есть солдаты, — признает она. — Это лучше, чем наемники за Гранями. — Ничуть не уважаешь людей, которых ведешь? — Вы не знаете, что такое Грани, — отвечает Жуланка. — Не только твари мечтают тебя сожрать, но и люди тоже. То, что ты наткнулся на этих жалких созданий, упивающихся своими несовершенствами, — твое везение, Волчий Пастух. Я знаю людей, которые зарезали бы тебя просто так, забавы ради. — Думаю, я тоже их знал, — бормочу я. Чужие шрамы на моем теле напоминают о себе. — Ты идешь с нами? — Стоит убедиться, что его слова не были бредом безумца, — неопределенно отвечает Жуланка. Пока мы говорим, Ворон заканчивает долгую подготовку к заклинанию. Убедившись, что чародейка крепко задумалась над моими словами — еще бы, ведь мы распалили ее интерес, — я отхожу, чтобы держаться поближе к чародею. — Бить по защите грубой силой — разве это разумно? — сомневаюсь я. — Я думаю, он старается ускорить события. Понемногу защита ослабляется… Ворон просто увеличивает разрушения, — поясняет Таволга, увлеченный действом. Усмехаюсь: именно так, и Ворону это нравится. Проще всего было бы разрушить храм, как предлагала Скопа, но тогда не получится восстановить Грань. Поэтому Ворон решает атаковать сам щит. Пальцы рисуют в воздухе; он не разменивается на чертежи мелом. На ладони Ворона вспыхивает белая молния, которая начинает трещать, разбрызгивая искры. Остальные отходят, но не Скопа, которая медленно ступает перед чародеем. Глядя на нее, я буквально ощущаю напряжение в ногах, тело, готовое к броску. Ворон коротко двигает пальцами, посылая молнию вперед, и она разворачивается огненной плетью, хлещет по невидимой преграде. Я слышу гул, недовольный, медленный. Передо мной мир распадается. Пролом в защите небольшой, неширокий, но верхом можно проехать. Пока края разреза тлеют магическим огнем, можно видеть их очертания. Сила колотится в руках Ворона, пытается вырваться, и я торопливо взлетаю в седло, поднимаю к себе Льдинку и резко взмахиваю рукой, показывая, что медлить нельзя. Мы готовы к переходу, некоторые едут по двое: я с чародейкой, Скопа забирает к себе Флавию. Лошадей для пополнившегося отряда не хватает снова, потому что изможденных коней, на которых ехали Флавия и Таволга, мы решаем оставить, а я замечаю, что они слишком напитались Гранями и что их мясо опасно есть. Выживут они на воле или изменятся, уже не важно. Воздух ощущается гуще, чем обычно, и мне не нравится его жженый запах, однако боли от соприкосновения с ним нет, и мы спокойно переступаем через разлом в границе. Со всех сторон меня обнимает тревога отряда, и от нее некуда бежать. У нас ни искры надежды — на то, что получится вернуться. Ворон замирает позади. Как и было условлено, он не переходит, а снова поднимает руки, продолжает заклинание. В этот раз он внимательно следит за краями разреза. Мы спешиваемся, по обе стороны от меня встают Таволга и Жуланка, протягивают руки, неуверенно переглянувшись: они оба не умеют работать в паре, один из-за неопытности, а другая — из-за непомерной гордыни. Надеюсь, пояснений Ворона хватит. Прилив силы едва не сносит нас, и я ощущаю, как тяжесть магии ложится на плечи чародеев, как скрипят их кости. Таволга едва не сгибается пополам, но я торопливо поддерживаю мальчишку, стараясь тем, как стиснул плечи, напомнить, что ему есть за кого держаться. Жуланка сама справляется, хотя и закашливается, в горле клокочет кровь. Долго они заклинание не выдержат — вот почему потребовалось строить башни, камень куда надежнее. Хотя глаза режет от пристального взгляда на ворожбу, наблюдаю, как медленно Грань стягивается, как залечивается рана. Мгновения текут неспешно, кажется, что прошло много часов, прежде чем я протягиваю руку и наталкиваюсь на призрачную преграду, убеждаясь, что все сработало. Радоваться рано. Я даже пальцами чувствую, какая она хрупкая: может разрушиться от удара первого же чудовища Грани, которое сюда приползет. Они всегда чуют разрывы, устремляются к деревням в Пограничье. Да даже от резкого порыва ветра заклинание может пасть! Холодок страха сковывает загривок: и что же мы натворили? Быть может, со временем Грань окрепнет? Но тогда придется сторожить ее, оставаясь рядом, а у нас нет времени… Чародей по ту сторону взмахивает рукой, привлекает внимание. Я смотрю на Ворона, не понимая, чего он хочет. Прощается? Хочет что-то сказать, но слова замерзают на губах? Меня зовут остальные, боятся, что Грань навредит. Она создана против таких, как мы. Но мне нужно увидеть, что он сделает; теперь я задумываюсь о том, что если отряд каким-то чудом выживет, то кому-то — нам — придется снова проводить их через Грани. Нужно будет… В руке у Ворона блестит нож. Кровь, жертва… Я цепляюсь за мысли, которые нитями расходятся, распадаются. Потому что он вбивает нож себе в горло и падает, и Грань пологом обрушивается между нами, треща и воя от хлынувшей силы. Я ощущаю, как горячая кровь заливает грудь. Это мои пальцы царапают кожаную оплетку рукояти. Это я не могу вздохнуть, пока бьюсь на земле… Я хватаю Жуланку на бегу, силой удерживая на месте. Она ничего не говорит, просто пытается броситься в блеск заклинания, помочь, спасти… Когда я, выждав, выпускаю ее, Жуланка просто ударяется ладонями о магический щит. Я ощущаю, как вспыхивает ее магия… — Не вздумай! — Нечеловечески быстрым движением Скопа оказывается рядом, сабля касается шеи Жуланки раньше, чем та успевает моргнуть. — Если ударишь по Грани, все это будет напрасно! — Будто бы все и так не напрасно, — говорит она, медленно отступая от щита. — Здесь ничего нет! Такая же степь! Никакого города! Я оглядываюсь. С этой стороны все еще видно стену храма, поросшую зеленью. С другой я вижу высокие холмы. Редкое солнце выходит, чтобы на мгновение осветить золотые купола и шпили эльфской столицы. Этого хватает, Жуланка умолкает, медленно опускает голову. — Он сам на это решился, — тихо говорю я. — Он хотел что-то нам доказать, и у него это… блядь, получилось. Я все еще потрясен. То, что я не мог читать Ворона, меня пугало, а теперь думаю, что мог бы предугадать, понять его намерения. Если бы дольше поговорил с ним… Но меня напрягали его многозначительные ухмылки, прищур темных глаз, словно он знал все тайны. Он понял, кто мы на самом деле, а значит, был опасен. Мне стоило бы радоваться, что одна из угроз устранилась сама собой, но мне тоже хочется вернуться. — Вы… были вместе? — спрашиваю у Жуланки. Она потрясена, но разговор помогает ей собраться: — Он был лучшим, что здесь можно найти, — самоуверенная усмешка мелькает на ее лице. — Мы редко могли друг друга понять, но он меня… успокаивал. Не словами. Ну, ты понимаешь… — Она долго смотрит на меня. — Я его, наверное, тоже. Не знаю уж, что он во мне нашел, потому что положение его в отряде лучше не стало, его побаивались из-за того, что болтал он непонятные вещи и — это было заметно — любил на людей кидаться, только повод дай. Это странно. — Говорить теперь о нем? Жуланка кивает, слепо глядя перед собой. Мы отходим недалеко. Нужно придумать, как двигаться дальше, но карты не помогают, по эту сторону сплошные белые пятна. Если Аргентари и пробрался через первую из Граней, то не вернулся, чтобы нанести эти места на бумагу. Скопа с надеждой обращается ко мне, но я качаю головой, мы неслышно огрызаемся, неуверенно переступаем лапами. Стая не охотилась по эту сторону щита, поэтому все здесь кажется незнакомым, даже земля, ставшая более топкой под сапогами. Не удивлюсь, если, нажав посильнее, смогу выдавить из почвы липкую черноту, как гниль из раны. Здесь все пропитано его духом. Негде спрятаться. После гибели Ворона все молчат, не смеют переговариваться, а не только Жуланка мучается. Князь закуривает, и никто не жалуется на резкий запах дыма. Я бы тоже перехватил у него самокрутку… Но отвлекаюсь на шум; мне кажется, что даже мои человеческие уши дергаются, улавливая приближающийся к нам ужас: шорох, шарканье, шипение. Скрежещущий, резкий звук. — По полудню, — резко говорю я. — Будут здесь через несколько минут. Скопа отнимает у Князя сигарету, давит каблуком. — Да блядь! Ну, я бы успел! — жалуется Райко. Лениво снимает винтовку с плеча, но, несмотря на его мальчишеское поведение, я замечаю, как нечто голодное разгорается в разных глазах. — Справа и слева, — указывает Скопа. — Я посередине, Князь, ты прикроешь — только голову мне ненароком не отстрели, очень прошу. — Обижаешь, — мурлычет он. Я с изумлением осознаю, что Скопа показала на меня и на Жуланку. Я-то знаю, что драться придется, и стая поет и счастливо воет, когда Скопа приказным рычанием отправляет нас в битву. А вот второй она выбирает Жуланку, которая мрачно смотрит на Скопу. — Доверишься мне? — удивляется она. Смеется, считая атаманшу наивной. Жуланка не позволила бы своим людям даже на мгновение в ней засомневаться. Скопа хмурится: — Если только ты силы не растеряла. Та готовится огрызнуться, но Скопа разворачивается к Флавии, которая придерживает ослабшего после заклинания Таволгу, пока Льдинка над ним хлопочет, пытаясь вытереть кровь, стекающую из носа, ушей и уголков глаз. Я уверен, что, если Таволга откроет рот, то окажется, что и он полон красного. Его потрепало сильнее, чем Жуланку, хотя и в ней я чувствую надлом: не знаю, из-за смерти Ворона или из-за того, что Грань выпила ее магию. — Кто из вас умеет драться? — уточняет Скопа. Флавия с осторожностью поднимает руку, ничего не говоря. Стоило догадаться: без какого-то умения она бы долго за Гранями не продержалась, пока не попала под лапы обезумевшему зверю. Не зря связывали, даже без магии она могла бы перерезать отряд. Хотя сомневаюсь, что она настолько хороша. — Присматриваешь за ними, — велит Скопа. Когда мы разворачиваемся, занимая условленные места, звук становится громче, невыносимее. Я вдыхаю гнилостный запах, и Жуланка тоже дышит ртом, кривится, узнавая: — Стригои, — говорит она раньше, чем я. — Почуяли добычу, значит, — размеренно произносит Скопа. — И как они тут выжили-то? — Кусали друг друга, — предполагаю. — А значит, эти твари еще злее и сильнее. Мысль о том, что это всего лишь проклятые мертвые тела, жаждущие крови, оказывается почти радостной. Я ведь боялся по-настоящему, что мы столкнемся здесь с тем, что даже нам не по зубам, с незнакомыми созданиями. Но не стоит обнадеживаться: это лишь первое из испытаний, которое готовит преддверие столицы, древнейшая земля. Я замечаю, что плечи Скопы расслабляются — она думает о том же; замечаю короткий кивок — сухую просьбу беречь себя. Хочу коснуться ее, поцеловать на удачу. Думаю о том, как все оборвалось в груди у Жуланки, как будто ей перерезали горло… — Юлия, — произносит Жуланка. — Что? — Меня зовут Юлия, — терпеливо говорит она и усмехается, показывая, что думает о суевериях. Это она здесь чародейка, она может кого-нибудь заколдовать с помощью настоящего имени. Становится не по себе: кажется, она думает, что может здесь умереть. И предпочитает погибнуть под своим именем, а не птичьим прозвищем. Ей не стоит прощаться так с нами — есть ли ей, о ком жалеть? Кроме Ворона? Я зачем-то касаюсь ее плеча, стираю страх и смятение, вытягиваю злость и направляю стрелой против близящихся чудовищ. Я не должен так играть с чужим разумом, это неправильно, но я даже не смогу попросить прощения после, когда — если — все закончится: для нашего же блага Жуланка… Юлия должна думать, что пошла с нами по своей воле. Из-за любопытства, страха перед будущим или последней жертвы Ворона, решившего, что это важнее, чем он. Может быть, чем все мы. И мы особенно. Волчьим острым зрением я вижу стригоев издалека. Это стремительные, сухие тела, на которых истлела из-за прошедших веков одежда. С Драконом их роднит только то, что с них сползает посеревшая, мертвая кожа, а под этой оберткой я чую только безбрежную жажду. Пальцы оканчиваются длинными когтями, поэтому им не нужны сабли и кинжалы. Рты полны клыков. Хочу предупредить остальных, чтобы не подставлялись, иначе оторвать стригоя получится только с куском плоти, но вдруг понимаю, что их уши такие же острые, как у Льдинки. Конечно, кого еще мы могли встретить так глубоко, как не самих эльфов?.. Бывших обитателей столицы. Это не эльфы, уговариваю я себя, это чудовища, сломанные падшим богом. Их просто нужно упокоить, что следовало сделать уже давно. Я замечаю, как безумно Жуланка улыбается. Радуясь, что может выпустить отчаяние.