XVI. Трупный яд

— И это все, что нам может предложить эта земля? — смеется Князь. Его пошатывает, кровь пропитала разорванную куртку слева, но рана была несерьезная. Одежду Райко жалел больше. Когда несколько стригоев прорвались в обход нас, зашли справа, привлеченные ярким запахом крови Таволги, полной магии, Князю все же пришлось взяться за саблю, чего он очень не любил. Ему досталась тощая, иссушенная стригойка с одним оторванным ухом, которую он сумел повалить на землю, ударив в висок посеребренной рукоятью. Они катались в траве, и порождение Грани, хрипя и воя, одерживало верх благодаря нелюдской силе в ее венах, но потом мы рванулись ближе, и клыки одного из нас отхватили ухмыляющуюся всеми клыками голову. — У кого-то слишком длинный язык, — ворчит Жуланка, которую потряхивает после использования магии. — Больше нам никакой беды не надо! — говорит она, как будто Грани могут нас услышать. Если так и случится, то я скорее поверю, что они наоборот нападут снова. Несколько размашистых ударов ее любимого режущего заклинания хорошо проредили строй чудовищ еще на подходе, и некоторые стригои отвлеклись на вязкую, почерневшую кровь сородичей, смешавшись: разума в них совсем не осталось, и они вгрызлись в своих же. Стая с презрением клубилась и ворчала: волки друг друга не грызут, а эти оболочки, жаждущие крови, были хуже зверей. Не хочется признавать, но Жуланка оказалась полезнее нас всех, обрушив на стригоев боевое чародейство, и мы наловчились бросаться на подрезанных ей по ногам чудовищ, пока те пытались подняться. Скопа почти не полагалась на силу мороайки, опасаясь привлечь внимание Граней, поэтому ее задели по плечу, но она быстро оторвала от себя тварь и пронзила сердце саблей, но, к счастью, сами стригои после долгих лет голода были слабы и не могли сражаться так стремительно, как сытый Дракон. — Ерунда, заживет, — отмахивается Скопа сначала от меня, а потом от Льдинки. Я беспомощно оглядываюсь на эльфку, та сердито шипит на Скопу, как котенок. Это скорее забавно, чем страшно, особенно после столкновения с посеревшими покойниками. С ее мертвыми предками. — Больше никого нет, — определяю я. — Но стоит быть осторожнее. — Если они все части Грани, то оно уже знает о нашем приближении, хотя я предлагаю немного его запутать, — подает голос Таволга, конечно, ничуть нас не обнадеживая. Отсидевшийся позади нас во время схватки, он испытывает клубящуюся вину. — Мы можем попытаться укрыться. Это… моя задумка, — краснеет он. — Я хотел ее обсудить с Вороном, но… не успел. Постеснялся. Мы только поговорили про Грани… — Давай-ка к делу, — обрывает Скопа. — Что придумал? Это опасно? Очевидно, красочный поступок Ворона не может изгладиться из ее памяти. Она с большим подозрением смотрит на студентика, как будто жертвовать собой — это обыденность для чародеев. — Нет, я хочу попытаться сделать нечто похожее на амулет, которым мы с Флавией пользовались, когда… прятались, — отводит глаза Таволга. — Точнее, я попытаюсь его размножить. Нам нужна кора! — Ну хоть не какая-нибудь заячья лапка, — бормочет Скопа. — Или стригойская. Эти подойдут? — Она указывает на деревья. — Нужны старые, они напиваются проклятием, питаясь из земли, — спорит Таволга. Я киваю: да, сила божества пронизывает не только все живое, но и растения — с той лишь разницей, что те чаще всего не могут тебе навредить. Но и их мы способны чувствовать. — Вон с той стороны лес больше подходит, — предлагает Таволга. — Выглядит древним. — Ты это понял, потому что он гниет? — усмехается Князь. — Неприветливое место. — Видел хоть одно приветливое существо за Гранями? — поддевает Скопа. — Не знаю. Юрек вот умеет здороваться. Я ехидно клацаю зубами. Добыть себе небольшое прикрытие разумнее, чем сразу прорываться в столицу. Нам не по нраву мысль, что божество все время наблюдает, отслеживая каждый шаг, готовое отослать на нас всех чудовищных созданий, как войска… Возможно, я считаю его слишком разумным, сравнивая с собой, но во мне-то есть крупицы людей, а это создание никогда не было таким, оно мыслит иначе. Воспринимает ли оно нас как настоящую угрозу или просто как добычу, то, что можно поглотить? И все равно с амулетами было бы спокойнее. Скопа соглашается, хотя я подмечаю, как отклонение от условленного плана — дойти до города, прикончить бога — ее волнует. В этот раз мы не тратим время на разведку, каждый член отряда на счету после жертвы Ворона. Мы со Скопой идем впереди, я присматриваю за тем, как она раздраженно дергает плечом. Хочется догнать и переплести пальцы, отдавая жизненное тепло и залечивая поверхностную рану, потому что не станет же она вырываться на глазах у отряда — и выбора не будет, кроме как принять помощь… — Таволга прав, я чую деревья, — говорю я, когда мы ступаем под кроны. — Обычно их сложнее уловить, да и ощущений от них немного. Но чем древнее, тем больше силы и памяти. Так же, как камень, дерево может сохранять прошлое. Только кладка храмовых стен — нечто неподвижное, вечное, просто запись, подобная прочтению книги в эльфской библиотеке. В камне есть обстоятельность и надежность, как и в постройках из него. Воспоминания деревьев слишком изменчивые и уклончивые; если бы я окончательно сошел с ума, то сказал бы, что у них есть свои характеры и предпочтения, что стоит запоминать. Но душ у них нет, а потому это всего лишь отголосок, застывшее отражение на воде. — Это были эльфы, — слышу я негромкий разговор позади. Льдинка встречает интерес Таволги с отрешенным лицом: — Я никого из них не узнала, если ты об этом. — Да ты бы и сам собственную бабку не признал, если бы она превратилась в стригойку! — вступается Райко за девчонку. — Им столько лет… Думаю, мы сделали хорошее дело, окончив их страдания. — Именно, — соглашается Скопа. — Если бы со мной такое произошло… Она не договаривает, но окончание ясно повисает между нами. Она глядит мимо меня, на Князя, но тот вдруг колеблется. Скопа надеялась, что он выполнит приказ — или хотя бы дружескую последнюю просьбу, но он в поисках поддержки смотрит в мою сторону. Князь уже убивал без ее повеления, и кто сказал, что он внезапно не решит пощадить, вопреки словам атаманши? Он ее любит, отчетливо понимаю я, но иначе, не так ласково, как я, когда мне хочется держать ее за руку в мирное время и прижаться спиной к спине во время сражения. Райко просто привык, что Скопа рядом, как сживаешься с мыслью, что рядом есть родная сестра. Что-то постоянное, настоящее, на что он всегда может положиться. — Мне приходилось справляться с такими проблемами, — внезапно говорит Жуланка. Она совершенно не ощущает напряжения, упуская это из виду, и всем почему-то становится легче от ее слепоты. — Один из моих людей сцепился со стригоем. Иногда, если эти твари не находят пропитания, ложатся в какую-нибудь берлогу. Спят, как медведи зимой… не знаю, что они делают. Может, прячутся в засаде? В общем, Щука провалился прямо к нему в объятия. Кое-как отбился, а нам сказал, что на корягу в разведке напоролся, — мы и поверили. Думал, поможет, если чеснок приложить, а лучше съесть побольше его. Глупость, страх и деревенская темнота, вот что это такое. Зарубила я его, как только хрипеть подозрительно начал… — Щука… странное прозвище, — замечает Таволга. Ему все интересно. — Да зубы у него были кривые. Просто ужас какой-то. Мы смеемся. Даже Скопа улыбается. — Я не стану тебя убивать, — поясняет Жуланка. — Это и так напоминает путь в один конец. Намекает, что у Скопы не хватит времени обезуметь. Что определенно очень обнадеживающий взгляд на наши проблемы. Я ловлю себя на том, что усмехаюсь, как дурак, а Скопа свирепо смотрит на меня. Ей все еще не нравится Жуланка, хотя теперь, похоже, она понимает, что я бы на ее привлекательность не повелся. Особенно после Ворона… — Нам нужно зайти глубже, но дальше я сам, — ненадолго беру на себя командование. — Таволга, за мной. Покажешь, какая кора тебе подойдет. — Я… — выступает Князь. — И что ты сделаешь, застрелишь дерево? — успокаивает его Скопа. Не упоминает рану на боку, к которой прикладывала ладони Льдинка, потому что тогда Райко заупрямится еще сильнее. — Пускай идут. Мы чуть позади, присмотрим, если еще какая-нибудь дрянь выползет. Ее доверие приятно, хотя остальные знают, что мы почуем угрозу раньше всех. Но если Скопе хочется приглядеть, отказываться я точно не стану. Кивнув Таволге, я поджидаю его на краю оврага, через который надо перейти. Не хочу рисковать, огибая его, потому что нам почему-то не нравится буйная красная поросль мха. А за Гранями стоит обращать внимание на такие предчувствия. — Здесь растения другие, никогда такого не видел, — делится Таволга, послушно шагая за мной. — Мы это не трогаем, — строго говорю я. — Я и не собирался! — Напомнить тебе про мандрагору? — Это другое, — насупившись, произносит Таволга. — Мандрагора была множество раз описана в справочниках, и она безопасна, если знать, как с ней обращаться! А что это такое… Понимаешь, я скорее летописец, чем естествоиспытатель, хотя именно второго требуют от тех, кто собирается изучать Грани. Якобы им нужны самые смелые колдуны, которые жизни не пожалеют ради знания… — оправдывается он, однако я думаю, что Университет разыскивает фанатиков, которыми легко управлять; если они наткнутся на что-то новое, неизвестное, то сразу же, согласно всем правилам, донесут вышестоящим. Таволга не такой; я вижу, что он отклоняется, выгнув шею, так, чтобы лучше рассмотреть кровавый мох и зарисовать после. — Ой, тебе не кажется, что он очертаниями похож на человека? — с детской искренностью дергает меня за плечо Таволга. Внутри что-то холодеет, но я спокойно киваю: — Да, потому что, скорее всего, он растет на трупе. Не волнуйся, он не встанет, я его не чувствую. Там все мертвое. — Значит, пока он лежит, все в порядке, — испуганно повысив голос, заключает Таволга. — А мы можем идти быстрее? Я усмехаюсь, кивнув. Таволга держится рядом, как послушный щенок. Когда мы проходим мимо изогнутой коряги, старательно приглядывается, чтобы убедиться, что это не притаившаяся змея или еще какая дрянь, которая выжидает время, чтобы впиться в его ногу. Тревожность — качество за Гранями полезное в какой-то степени. Предосторожности никогда не бывают лишними, но это уже напоминает неразборчивый ужас, поэтому я придерживаю Таволгу за плечо, чуть встряхнув, из-за чего он сразу напрягается. Готовится сопротивляться, глянув на меня снизу вверх. Неужели и правда вмиг подумал, что я его завел в чащу, чтобы съесть? — Эй, Таволга? Филипп. Если будет что-то опасное, я предупрежу. Я собираюсь в целости вернуть тебя к отряду, ты мне веришь? Вы моя стая, — говорю я, надеясь, что он — мальчик умный и быстро сообразит, что волки защищают своих. Таволга соглашается, вздыхает, неловко улыбаясь. Ему и самому стыдно, это ершистое чувство колется в горле. Наверняка, когда он шел за Грани, то мысленно рисовал себя смелым исследователем, непоколебимым ученым, который и в илистое гнездо фараонок залезет, чтобы посмотреть, как там все устроено, и с мертвецом сразится. Но правда оказывается куда непригляднее: студентик вздрагивает от каждого шороха, прижимаясь ко мне, как будто надеется спрятаться под полой тяжелого кожаного плаща, пропахшего табаком Райко и травами Льдинки, — это даже забавно. Может, мне и правда нравится возиться с детьми. Это удивительно: Юрай семьи не хотел, боялся, что ребенку передастся дар духолова, ставший для него бременем. — Когда мы с Флавией шли одни, было… худо, очень, — признается Таволга, тихо шагая за мной. — Особенно по ночам. Я не спал, чтобы охранять нас. По половине ночи не спал! А я к такому не привык, и иногда мне виделось всякое… Наверное, чудилось. Или ветер трепал ветку. Но я будил Флавию, а потом оказывалось, что ничего не случилось, а я — трус. — Грани могут играть с разумом. Для многих созданий безумие такая же пища, как кровь или жизненная сила. Как душа… — Не стоило этого говорить, я сердито прикусываю язык. — Когда я… Когда Юрай начинал ходить за Грани, был не старше тебя, и ему все казалось жутким, а тени превращались в чудовищ. Но со временем… привыкаешь. — Не хочу привыкать, — стыдливо признается Таволга и задевает сапогом какую-то кочку — зло, с оттяжкой. — Я собирался вернуться в Университет. Думал, это испытание. Жертва, которую нужно принести! Я втягиваю густой лесной воздух, вспоминая жар крови на горле. — У тебя есть куда вернуться? Кроме Университета, я имею в виду. Вдруг… все же не получится? Что тогда? Углубляюсь в его воспоминания, не настойчиво, как будто пробую скрипучую калитку. Меня пропускают. Вижу дом, семью, материнские руки — худые и морщинистые, не очень-то теплые. Нельзя сказать, чтобы Таволгу не любили, но я вдруг вижу другой образ, слишком яркий, слепящий, как солнце, в котором он растворяется. Я жмурюсь, недоверчиво тянусь к нему. Пахнет грозой. Искры колются, отбрасывают назад. Всегда позади… — Брат? — понимаю я. — Старший. Таволга не злится, что я залез так глубоко, — напротив, кажется, даже проще ему, что не нужно объяснять словами и терзаться. Когда речь не о знаниях, почерпнутых из учебников, он нередко запинается. Теперь кивает, смотрит с любопытством: хочет знать, насколько многое я понял. — Он тоже чародей, — размышляю я, угадывая, что значит это яркое сияние. Воспоминание о силе. — Ты хотел пойти по его стопам? Или тебя заставили? — Нет, конечно… — Таволга потирает лоб, словно ощущает, как я копался в ее голове, касаясь пальцами, что оканчиваются когтями, плетения мыслей. — Дар часто передается по крови, — произносит отстраненно, строго, как очередной выученный параграф. — У нас он идет по мужской линии. Сначала отец, потом старший брат, а потом я. Хотелось не ошибиться, быть наравне с ними… Я не вижу отца. Таволга поясняет: — Он погиб во время прорыва в Пограничье. Он, как и Жуланка, был боевым колдуном, поэтому его отправили справиться с порождениями Грани, которые напали на одну из башен. Их оказалось куда больше, чем предполагали, потери были большие… Не сравнится с военными, но тогда многие из наших знакомых потеряли кого-то близкого. Семьи магов стараются держаться ближе. — Мне жаль, — искренне говорю я. Сложно соревноваться со старшим братом, но со светлой памятью об отце, герое, еще труднее. — Я теперь задумываюсь… а вдруг он пожертвовал собой, чтобы закрыть Грань? После этого тот участок много лет стоял спокойно. Я пытался найти отчеты, но все было засекречено… — бормочет Таволга, опустив голову. В его голове красным цветком вспыхивает горло Ворона. Может быть, и ради этого он пытался пробраться в Университет? Тайны, которые не дают ему покоя, связаны не только с Гранями. Мне знакомо это свербящее чувство — не понимать, где твои корни. Каково вообще знать своих родителей? Любить кого-то за то, что они есть, за то, что они дали тебе жизнь? Люблю ли я Грани? Какую из их частей, поскольку нечто темное в них, принадлежащее божеству, столь ядовито меня ненавидит, что я ощущаю этот налет злости кожей, как осадок в воздухе. Может, нужно любить эти вопреки — это будет по-человечески? Любит ли Льдинка семью, которая заранее ее похоронила? — Что-то случилось? — спрашивает Таволга. — А? Нет, нет… — У тебя странное лицо. — Спасибо, я его украл, — фыркаю я, вытираю глаза. Ничего не остается на пальцах, никакого осадка, ни одной слезы. Может быть, это не Грани меня ненавидят, поскольку им все равно, а я сам? Но тут я и правда что-то ощущаю, выделяющееся между деревьями. На мгновение колеблюсь, стоит ли говорить Таволге, или удостовериться. Его страх будет отвлекать, как мерцание в уголке глаза. Но я не хочу случайно подставить его под удар, поэтому указываю рукой в ту сторону, и он, насторожившись, как испуганный зверек, тут же прищуривается. Не в первый раз замечаю, что у него что-то неладное со зрением. Может, он считает, что из-за очков его бы за Гранями наемники всерьез не приняли и высмеяли как книжного червя? — Это человек? — шепчет Таволга. — Я бы на это не надеялся. Нет, не думаю. Мог бы начать с вопросов попроще. Задумываюсь, что это люди любят давать всему названия — и друг другу, притом разные. Я знаю, что такое Таволга, как бы он ни назвался. Им стоило прятать от чародеев не сочетания букв, совершенно выдуманных, не существующих, а свою суть, воспоминания, души. Грани заберут их и оставят им пустые слоги, как выеденную оболочку. Вот что оказывается перед нами. Оболочка. — Древесная баба! — ахает Таволга. Смущается: — Ой, то есть… Ну, это наемники их так называют! — Фольклор, — ехидно соглашаюсь я. Сомневаюсь, что лесное существо обидится на «бабу»; для леса слова тоже ничего не значат, улавливаю я в дрожании ветвей. Всего лишь бессмысленная трата воздуха. Но выяснять не хочется. Я бы предпочел избежать встречи, но, когда оборачиваюсь, она стоит напротив. Подается вперед, как будто ветка, которую треплет ветер. Я смотрю на это бледное видение, на тело, сложенное из сучьев, на лицо, покрытое корой. Если смотреть издалека, неровности и правда складываются в прекрасные черты, которые заставили бы любого мужчину упасть перед ней на колени. Я как-то держусь, потому что вижу несовершенства, неумелые подражания. Оно представляет, как должен выглядеть человек… эльф — острые уши мелькают среди локонов из буйной зеленой листвы. Она может повторить изображение, но не содержание. Разум колеблется, рябь проходит по кроне. Оно приоткрывает губы, но не издает ни звука. Когда поворачивается ко мне, то чуть наклоняется. — Оно нас видит? — спрашивает Таволга взволнованно. — Вряд ли слышит. Но как тогда оно… Я указываю под ноги, на примятую траву. Грани едины, как дивьи чувствуют друг друга, так и это древесное существо наверняка ощущает растения вокруг. Так же, как я ощущаю людей? — Пойдем, — я тяну Таволгу за руку. — Или ты хочешь поздороваться? Будь я один, попытался бы заговорить, ведь я снова задумываюсь о том, что могу быть не единственным осознанным созданием за Гранями. Таволга уверен, что больше таких не бывает, но ведь ученые не исследовали ничего за первым заслоном, просто не знали… Я не имею права так рисковать, у нас есть задание, но я встречаюсь взглядом с Таволгой, который с надеждой оглядывается. — Оно не нападает, — напоминает Таволга. — Или подманивает поближе… Очень сложно ухватиться за мысли, — беспомощно говорю я. Несомненно, оно живое, но разум такой же непостижимый и легкий, как у окружающих деревьев. Неудивительно, что я не заметил издалека: пока ее тело сливается с белыми стволами берез, мысли теряются среди шелеста листвы. Вся плоть — трава. Когда мы приближаемся, я чувствую слабый, неустойчивый интерес. Она… оно, должно быть, деревья не знают, в чем различие мужчин и женщин, которое мне теперь представляется куда более… отчетливым и значимым. Так вот, оно смотрит на нас, не моргая, но я только убеждаюсь, что видит оно не глазами. Не знает, для чего они предназначены, но носит их, как украшения. — Не проявляет враждебности, — бормочет околдованный Таволга — не магией, ее бы я почуял, но внезапной, как в сказке, встречей. В то же время я уже замечаю, что он переходит на свой ученый язык, как будто записывает на ходу. — Я думаю, мы первые люди, которых оно увидело. — Первые мужчины? Женская магия эльфов связана с природой. Где-то поблизости может быть алтарь… Если что-то осталось. Возможно, эльфки приходили в лес, и оно запомнило их. — Значит, для мужчин были храмы и круги? Таволга кивает неуверенно: — Мы мало что знаем. Но книги, учебники по магии, они же гримуары, которые приносят из-за Граней, скорее всего, дозволялось открывать только мужчинам. У них очень ярко выражены роды в языке… За созданием мы видим старые деревья, не тронутые гнилью. Я оглядываюсь на Таволгу, задавая немой вопрос, и он соглашается: кора с них может подойти для амулетов. Обычно берут с Матери Леса, но, во-первых, один такой обломок коры у нас уже есть, и для зачарования этого может быть достаточно, во-вторых, под столицей земля лоснится от колдовства, здесь его гораздо больше, и я ощущаю его утробное гудение под корой, там, где течет сок. Не уверен, какого цвета он будет, если ударить по дереву саблей. На мгновение я сомневаюсь, не нападет ли лесное существо, если мы попытается срезать немного коры. Но оно с любопытством наблюдает за нашими движениями, за ножами, которые вонзаются глубже. Оно не понимает, для чего они нужны? Инструмент, придуманный человеком, чуждый лесу. Пока Таволга снимает кору полосами, я стою к нему спиной, лицом к существу. Я появился, зная, что такое предательство и отчаяние, помня, как ножи впились в тело. Быть может, именно это заставляло меня держаться от отряда подальше поначалу, хотя я и не мог нашарить воспоминание. Но это создание, догадываюсь я, не знает смерти, жестокости и ярости, поэтому не пытается уничтожить нас. Мы же, в свою очередь, не убиваем деревья, и это походит на честную сделку. — Отступаем, — велю я Таволге, который помахивает рукой, показывая, что закончил. — Медленно. Если я скажу бежать — не задавай вопросов. Он кивает. На самом деле если что-то ужасное случится, он сбежать не успеет. Куда лучший совет — защищаться магией, однако я почему-то об этом не думаю. Мне кажется, смерть будет стремительнее, чем студенческое колдовство. Но мы расходимся. Напоследок я вспоминаю поверья Пограничья, где люди считают, будто к лесу нужно относиться с уважением. Еще до появления Грани рассказывали, что есть древесные духи, которых нужно уважить угощением и поклоном. Дать мне нечего, но я кланяюсь. Медленно распрямляясь, почти что — с замиранием сердца — ожидаю удара. Загривок покалывает; у стаи шерсть дыбом. Древесное существо замирает на мгновение, а потом тоже наклоняется. Я усмехаюсь: просто повторяет, ничего не понимая. Поднимаю руку, слабо помахивая ей, и оно тоже откликается. Надеюсь, не увяжется за нами к лагерю — остальных это только напугает. Когда оглядываюсь, взгляд запутывается в ветвях. — Мне кажется, оно не связано с Гранями, — говорит Таволга. — Они бы наверняка попытались нас убить! — В этот раз нам повезло, — вздыхаю. — Я тоже не чувствовал гнили. Разумом это не назовешь, конечно… — Множественный разум, Юрай! — порывисто говорит он, улыбаясь; Таволга вдруг сияет. — Кажется, я начинаю понимать! Грани могут сломить человека, внушив ему одиночество, сманить к себе. Но ты… вас много, и найти подход к стольким душам зверей и людей ему не по силам. Ну, либо это сделать гораздо труднее и дольше, чем поработить кого-то одного. Так же и с деревьями: перед нами был дух не одного дерева, а целой рощи! Настоящая Матерь Леса! Глаза пылают — хоть сейчас статью пиши. Его предвкушение может водоворотом увлечь и меня, настолько заразительно, но я царапаюсь за подлесок, чтобы не ослаблять длительность. Теория кажется вполне оправданной; слухи ходят разные, наемники верят, что сильные духом удержатся на краю, однако пример Скопы этому противоречит, не могу назвать ее слабее Таволги, которого тогда не тронули. А вот такой простой ответ вполне может оказаться правдой. Чем больше душ, тем сложнее их присвоить. Но люди по сути своей отдельные личности, и очень редко они сбиваются в стаи. — Не рассказывай остальным, — прошу я. — Если… когда вернемся, может, и не будет иметь значения, что именно мы встретили за Гранью. — Тоже думаешь, что Скопа приказала бы убить это… создание? — Таволга все никак не может определиться, как назвать нашу удивительную находку. — Я не могу ее осуждать за такие предосторожности. Что Грани сделали с ней? После такого изменения я бы тоже видел опасность в чем угодно, что пришло с этой стороны… Даже когда она смотрит на меня, иногда в ее взгляде просматривается тень колебания. — Ты жалеешь то создание? — спрашивает Таволга. — Наверное. Да. — Но в нем же нет чувств! — поражается Таволга. — Извини… Я все это время считал, что твое сопереживание происходит из-за того, что мы тебя тоже принимаем. Все очень запутанно. — Когда определишься, дай знать, — посмеиваюсь я. — Не знаю… А вдруг однажды она проснется? Станет настоящим эльфом? Каким-то образом научится им быть? Я бы не хотел отнимать у нее такую возможность. Пусть Таволга считает меня сентиментальным, мне все равно. Он ухмыляется, как будто теперь знает тайну, и меня разбирает улыбка от этого мальчишеского желания почувствовать себя значимым — что-то вдруг понявшим. Не из области науки, строящейся на предположениях и магических законах, а между людьми.

***

Когда мы возвращаемся, Скопа выдыхает и награждает меня улыбкой. Таволга занимается вырезанием амулетов, царапает на неподатливой коре странные символы. Присев рядом, Жуланка наблюдает и иногда подсказывает. Кое-что Таволга делает все же по-своему, но спор не затевает. Издалека за ними присматривает Флавия, которая клянется, что ничего не понимает в магии, но взгляд, направленный на будущие амулеты, кажется мне слишком уж осмысленным. Можно не уметь колдовать, родиться без умения связываться с природными силами и подчинять их, но любой может заучить руны, которые используют в Университете — алфавит искусственный, построенный отчасти на старом языке эльфов. Пока они заняты, Скопа пытается обсуждать стратегию. — Итак, мне нужны те остатки здравомыслия, что еще есть в тебе, Райче, пожалуйста, — просит Скопа, повернувшись к нему. — Мы не можем просто надеяться на то, что переживем первый удар; мы должны бить раньше… — Предлагаю разозлить его, — говорит Князь. — Обычно у меня хорошо это получается. — Уебище, — сквозь зубы бормочет Скопа. — Ты хотела сказать «чудовище»? — предполагает Райко. — Это я, — поднимаю руку. Скопа усмехается. — Из армии я хотя бы могла уволиться, когда осознала, насколько это невыносимо. Но куда я денусь от вас, придурков? — куда-то в сторону вопрошает Скопа. — Попробуем приблизиться к деревне, которую видно на западе. Во-первых, всем нам хочется взглянуть, что там. Во-вторых, я не желаю ночью оставаться на открытой местности. Юрай нас, конечно, постережет, но обороняться куда проще с укреплениями. Насчет того, что все из нас хотят увидеть заброшенную эльфскую деревню, я бы не согласился. Таволга нервно улыбается от нетерпения, Жуланка благосклонна к этой затее, и даже Флавия откликается на предложение, а я догадываюсь: она надеется, что найдет следы деда, если тот выжил и отправился к столице. А вот Льдинка выглядит так, словно ее ударили. Я помогаю ей взвалить на лошадь сумку, полную, но не очень-то увесистую — это травы, которые она собирала по дороге, быстро высушенные ее искристой магией, которая излучает не только свет, но и тепло. Замечаю, что Льдинка смотрит в сторону. — Мне жаль, но выбора у нас нет, — говорю я. — Все хорошо, — слабо отвечает она; конечно же, врет. — Можно ли скучать по месту, в котором никогда не жил? Все это могло быть моим домом… Настоящим домом! Даже наполовину сгнившее, оно такое красивое, — шепчет Льдинка, глядя на разводы разных оттенков бурого, кровавого цвета на кронах деревьев, из-за которых мы вышли. — Я скучаю по горам, в которых жил Юрай. Прекрасное, тихое место. Люди, которые друг друга знают поколениями… Он оттуда сбежал, а мне хочется иногда вернуться, — признаюсь я, — но мне кажется, что они еще быстрее раскусят обман и будет хуже. Льдинка понимающе улыбается мне, кивнув. Мне хочется о чем-то поговорить, чтобы отвлечь ее, поэтому я спрашиваю: — Я тут подумал… не бывает же эльфов-полукровок? — Я чувствую себя странно, Льдинка поднимает белые брови, прося пояснить. — Я размышлял, почему твоего народа становится все меньше. Из-за проклятия, конечно. Но людей гораздо больше… — Ты прав: не бывает эльфов наполовину. Некоторые из старших говорят, что боги так рассудили, разделили два народа. Я, как целительница, могу предположить, что дело в несовместимости нашей крови… Даже если получается зачать, такое дитя не выживет, погибнет на самом раннем сроке, что это женщина может даже не заметить, — рассказывает Льдинка. — Поэтому, если кто-то из нас полюбит человека, это будет поводом отказаться от него. — Как от тебя? — поколебавшись, спрашиваю я. Любопытно, насколько стара эта традиция? Во время до проклятия эльфы тоже старались не соединяться с людьми или после падения своего королевства так стали охранять границы своего народа? — О, нет, я могу вернуться… просто не хочу. Пока что не хочу. А имена отступников сжигают, и все должны забыть их, — торжественно напоминает Льдинка. Напоминает, как наемники уходят за Грани, надевая прозвища, как танцевальные маски. Каждый ожидает, что может не вернуться. — Ты из-за Скопы это спрашиваешь? — говорит Льдинка и наклоняет голову набок с таким открытым, девчоночьим любопытством. — Но ты же не эльф! — На какую-то часть… — ворчу, чтобы ее повеселить. — И ты хочешь семью? — удивляется Льдинка. — Мне нравится кого-то оберегать. — Поначалу — ты только не обижайся! — выглядело так, будто тебе невыносимо наше общество, — смеется она, когда я подсаживаю ее в седло, прежде чем усесться позади. Льдинка могла бы сама справиться, в тонких руках есть сила, но мне правда нравится помогать. — Общество незнакомцев — пожалуй, но не тех, кому я доверяю и кого хочу охранять. — Но почему? — тихо спрашивает она. — Вы пощадили меня, когда была возможность убить. Я счел это… проявлением любви. — Из тебя получился бы хороший родитель, — поежившись, говорит Льдинка. — Сердито хмуриться ты умеешь, осталось научиться ворчать, чтобы все носили шапки… — У тебя есть шапка? Как ты отправилась за Грани без шапки? — подыгрываю я. — Ой, нет, ненавижу… Они прижимают уши! Ужасно! — с несчастным видом признается эльфка, а я шутливо поддеваю пальцем кончик ее острого ушка. — Эй! Я запомню это и дерну тебя за хвост, — с достоинством говорит она. До деревни мы добираемся без опасностей, так что от темнеющих домов я ожидаю худшего. Однако эти обветшалые жилища похожи на те, которые я видел ближе к границе: покрытые мочалом странной лохматой поросли, согнувшиеся к земле под невидимой тяжестью. Когда мы подъезжаем, то навстречу пустившейся вперед стае бросается несколько смазанных, искаженных, мокрых созданий. Когда клыки смыкаются на глотках, мы осознаем с человеческим отвращением, что нечто вывернуло сторожевых псов наизнанку. Захотело позабавиться? Или изучало, что там, внутри? Где прячется душа? — Чудовищ больше нет, — говорю я, вернувшись к отряду с железным привкусом на губах. — Деревня пустая, эльфы ушли. Никого не осталось. Слышу, как Льдинка выдыхает, перебирая гриву коня. — Мы слышали, как там что-то скулило, — отмечает Скопа, когда, спешившись, идет ко мне. Лошадь тянется за ней с большой неохотой, словно копыта утопают в земле, — но тут ведь не болото. Она приближается и стирает в моей щеки нечто влажное. — Просто затерянные в проклятии звери, — успокаиваю ее. — Но я думаю, что из эльфов тоже могли получиться дивьи, как и стригои… Нужно быть осторожнее. Мы уже убедились, что пустые дивьи становятся хорошими исполнителями для его воли. Однако пока что амулеты Таволги, которые теперь носят все, прикрывают нас от затуманенного взора падшего бога. Или нам попросту везет. Я киваю Скопе, занимая место рядом с ней. — Не расходитесь, — предупреждает она. После прошлого раза никто не горит желанием отделяться и рисковать. Только Жуланка фыркает, однако не спорит. Пока что продвигаться вместе безопаснее всего, но я все еще ей не доверяю, как и остальные. — Эй, Юрай, а ты где будешь спать? — спрашивает Райко, когда мы выбираем избу на окраине деревни, чтобы устроить походную постель прямо на земляном полу. — Не подумай, я просто тут прикинул… волки — они, зараза, мягкие. Как посмотрю на пол, у меня ребра начинают болеть! — О, ты хочешь себе меховое покрывало, избалованный княжич, — бросает Скопа. — Я не буду спать, — потирая лицо, говорю я. Мне нужно охранять их, хотя усталость наваливается и на меня. Часть этого вязкого чувства я наверняка захватываю от отряда, утомленного долгим переходом, но и нас понемногу оставляют силы. Вдали от Запретного леса, наших излюбленных охотничьих угодий, это ощущается сильнее. А еще это место и близость к падшему богу выпивает из меня силы. Голод ощущается отчетливее, но я не жалуюсь, поскольку, когда мы собирали припасы у погибших людей Жуланки, Скопа рассчитывала, сколько мы сможем унести, без учета меня. Когда нашли Таволгу и Флавию, нам и так пришлось урезать доли. — Не хочешь осмотреться? — предлагаю Скопе, пока остальные устраиваются на ночлег. — Ты это всерьез? — Ну, в прошлый раз оно не пыталось нам навредить, пока мы не тронули ларец, — припоминаю я. — Пока мы не вытащили его из тайника, я и вовсе его не чувствовал! Так что, если не станем касаться ничего лишний раз, будем в безопасности. — Это же не предлог остаться наедине? — вкрадчиво спрашивает Скопа. Я насмешливо мурлычу. До захода солнца еще есть немного времени. Скопа сомневается, но я знаю, что ей хочется взглянуть, что осталось в нетронутых домах эльфов. Таких, как будто они исчезли только вчера. В избе, где мы решили заночевать, не находим ничего необычного, кроме еще одного изображения звезд-богов на старой, почти рассыпавшейся деревянной иконе. Ее Льдинка, поморщившись, выносит во двор. — Ты что-то чувствуешь? Откуда нам начать? — спрашивает Скопа. Мне нравится, что она доверяет моим ощущениям. Втянув воздух по-песьи, я указываю в сердце деревни. Мы проходим мимо опавших заборов и буйно разросшихся садов, которые выплескиваются на дорогу, сверкая разными оттенками на листве, будто бы покрытой пленкой. Одну кочку на дороге я обхожу по широкой дуге. Не нравится она мне. Скопа улыбается, шагая за мной след в след. Ее военная осторожность и точность предостерегает от рисков; я ощущаю, что она все еще чувствует вину за то, что обнаружила тогда тайник, хотя на ее месте мог бы оказаться кто угодно. Когда мы оказываемся перед домом, рассматриваем высокое, в два яруса, здание. Вокруг слюдяных окошек распускаются резные узоры. Эта деревня точно больше и богаче — сразу видно, под столицей. Через дорогу длинное строение с широким двором, обнесенным оградой, на которой вьется лоза с крупными красными ягодами. Предполагаю, что это мог быть постоялый двор с корчмой. По нашу сторону несколько крепких домов, в которых могли проживать важные эльфы: староста, жрец, колдун… От дома напротив я ощущаю ядреный, немного раздражающий запах мела, сладковатый привкус лаванды и сушеных трав, слабый стон колдовства, оставленного без присмотра. — Да, эльфская магия, — усмехаюсь я, приблизившись. — Он пытался оставить тут преграду, обсыпал порог солью, но за столько лет остались только отголоски. — Не нравится мне здесь, — говорит Скопа, поежившись, и я приобнимаю ее за плечи, поцеловав в щеку. На что она упрямо выворачивается и целует в губы. Руку кладет на шею, перебирая короткие волосы. Заглядывает в глаза: — Пообещай: если там будет что-то опасное, как в прошлый раз, мы сразу же уйдем. Я не смогу еще раз с тобой сражаться. А я не уверен, что второй раз смогу сохранить крупицы рассудка и не разорвать ее. Киваю, хотя клятвы бессмысленны. Однако замечаю, что Граням не нравится эльфская магия, которая становится слабеньким, но все же довольно раздражающим заслоном перед течением проклятия. Возможно, если бы больше эльфских колдунов уцелело, мы смогли бы отвоевывать у Грани земли? Я пробую ногой поскрипывающий порог, доска отходит. Скопа мрачно наблюдает, как я, простучав пустое место, вскрываю его ножом, но внизу оказывается только россыпь серебряных монет, похожих на те, которые Скопа подбирала в другой деревне. От трав остался прах, но я могу уловить крапиву и зверобой. Защита никуда не годится против настоящих чудовищ, но незваных гостей вполне может отвратить. — Кажется, эти более древние, — замечаю, посмотрев на чеканку. С одной стороны голова эльфской владычицы, а с другой — звезда. Одну монету я зачем-то прячу в карман. Серебро — самый чистый в магическом смысле металл, проклятие к нему просто не прирастает. Возможно, эльфы уже знали это до открытий Аргентари? Я перекатываю круглую монету, потирая гладкий край. В узких сенях темно, я вижу неплохо — темные углы и брошенные лавки, сундуки, одежда, — однако я жду, пока Скопа зажжет факел. Она выбрасывает в сторону спичку. Наверх ведет лестница, однако я думаю, что там могут быть хозяйские спальни, которые не столь интересуют меня, потому что впереди я вижу прилавок, а за ним — множество полок, громоздящихся на стене. Книги, склянки, какие-то странные предметы — скажем, я понятия не имею, для чего нужно переплетение нитей, в котором мелькают перья, косточки и камушки, и оно свалено внизу, как рыболовная сеть, однако я догадываюсь, что узлы означают сплетенные заклинания, а еще среди веревок, что совсем меня изумляет, бьются спутанные чувства… сны, видения… Я не позволяю увлечь себя в дрему. — Для Университета это должна быть настоящая сокровищница, — бормочет Скопа. Она, как и я, оказывается совершенно растеряна, однако наметанным глазом осматривает колдовские устройства, алхимические приборы — наверняка прикидывает стоимость. — Должно быть опасно тащить это с собой, — убеждаю я. — Пока нас кое-как скрывает Таволга и амулет, эти эльфские штуки будут сиять, как целый сигнальный костер. Можем захватить что-нибудь по пути обратно, — говорю, стараясь вести себя так, словно не сомневаюсь: нам доведется вернуться. — Беда в том, что у нас нет хорошего оценщика, который сказал бы, что из этого — ценные эльфские артефакты, а что — барахло, выставленное для того, чтобы впечатлить покупателя. Старьевщики любят так делать, — поясняет она. — Но… я удивлена. Что же тогда мы увидим в столице? Я тоже смотрю, как загадочные устройства поблескивают металлическими частями под светом факела, когда Скопа медленно поводит над столом. Они почти не заржавели. А вот стеклянные округлые и вытянутые колбы покрыты густым слоем пыли зеленоватого оттенка, что предостерегает нас от прикосновений. Несмотря на защитные заклинания колдуна, нечто витает в густом, немного прогорклом воздухе. Мы так давно за Гранями, что перестаем это замечать. — Книги! — спохватившись, говорит Скопа. — В них же нет магии? Значит, унести их безопасно… Только надо понять… — Сходим за Льдинкой, пусть прочитает нам заглавия, — предлагаю я. Книги тоже можно очень задорого продать любителям истории, но теперь я считаю, что пусть лучше они попадут на полку к хвастливому князю, чем окажутся в Университете. — Посмотри, в порядке ли они, а я пока… Заметки на столе. Я вижу, что это раскрытая книжица, бумага, скрепленная скобами, куда более простая, чем записная книга Таволги, но общий смысл тот же: рисунки, торопливые записи, странные знаки на полях, которые смог бы расшифровать только владелец. Из-за этого понять что-то еще труднее, не говоря уже о том, что даже эльфы могут не справиться с языком предков. Шепот впивается мне в уши: кажется, если поддаться, прислушаться, то я могу уловить стук шагов мага, кружившего у стола, различить его торопливое бормотание, скрип карандаша… Но я слишком насторожен, помня об опасности вокруг, чтобы позволить себе утонуть в чужой памяти. Если я и способен понять, то это картинки. Перелистнув страницу, я тут же хватаю Скопу за руку: — Смотри! Это же тот ларец! И руны… Не уверен, такие же или не совсем, но… — Хочешь сказать, что его могли сделать здесь? — удивляется Скопа, наклонившись ближе. — Да чтоб его… Ты что-нибудь понимаешь? — Давай-ка все же сходи за Льдинкой, — решаю я, чтобы не гадать. Не хочу рассыпаться, воскресив в себе память какой-то из жертв. Потерять себя, ничего не знающего про старые языки, оказывается настолько ужасно, что я хватаюсь за край стола, чтобы устоять, пока Скопа уходит, чтобы привести эльфку. Буквы рассыпаются перед глазами. Я отдаленно слышу, как Скопа настаивает, чтобы Таволга не заходил в дом, а вместо этого следил за окружением. Подозреваю, она боится, что студентик попытается что-то стянуть, как было с мандрагорой; когда маячит возможность что-то изучить, Таволга напрочь забывает об осторожности. У нас есть заботы поважнее, чем следить за ним. Когда Льдинка осторожно подходит, я киваю и отодвигаюсь. Показываю на ларец: — Надо понять, что это такое. — Тут… да, полная надпись, которую ты рисовал, — выдыхает Льдинка, восхищенно рассматривая пыльный, грязный стол, рассыпавшиеся по нему бумаги, ломкие от времени. — Они верили, что это кровь богов! — Но легенды говорят, что кровь — это ихор, который светится в небе по ночам, — удивляется Скопа, которая тоже затаивает дыхание, хотя никогда не признается в этой жажде узнать правду. — Проклятая кровь… больная кровь? — предполагаю я. — Когда люди умирают, то кровь у них тоже становится ядовитой? — Ты имеешь в виду трупный яд? — уточняет Льдинка. Я смущенно ворчу: сам бы хотел знать, что я имею в виду. — Это не совсем кровь… Скорее уж… гниль, то, что получается при разложении тела, если оно долго лежит. — Что ж, у богов были многие столетия на разложение… — Здесь написано, что первые, — Льдинка хмурится, водя пальцем по строчкам, — э-э, озера были найдены в лесу… Не уверена, возможно, речь про Запретный лес. Тогда понятно, почему с этой гадостью мы встретились там. — Это же еще до падения божества, — предполагает Скопа, глядя на обстоятельные записи, на заметки, благодаря которым колдун собирал защитное заклинание, впоследствии написанное на ларце, способное сдержать такую мощь. — Ничего не понимаю… Как они могли изучать его, если еще не призвали? — Я думаю, оно капало с неба, скапливаясь в озера и отравляя лес, — говорит Льдинка после недолгого чтения. — Со временем эти места могли превратиться в болота, — предполагаю я. — Оно умирало и должно было вот-вот упасть. Люди говорят, что можно родиться под счастливой звездой, но что насчет звезды, которая умирает прямо у тебя над головой, прибитая к небосводу? Может быть, они все были обречены, но колдуны ускорили падение? Я оглядываюсь, гадая, знал ли эльф, живший в этом доме, какие последствия могут быть у их заклинания. Что большая часть их народа не выживет. Гордыня привела умирающего бога к ним, желание возвыситься с помощью его силы, пока не стало слишком поздно. Если бы они просто решили покинуть эти земли… — Эй! — слышу я резкий окрик Князя. — К нам гости! Мы переглядываемся, прежде чем выбежать наружу. Райко не стал бы развлекаться и разыгрывать, и все же Скопе до последнего не хочется верить, что он говорит правду, когда указывает куда-то в густую тень под деревьями. Я глубоко вдыхаю стылую гниль вечера, от которой что-то ноет в горле, качаю головой: — Только один гость. — Как скажешь. Хороший мальчик, — насмехается Князь, чей хищный взгляд устремлен вперед. — Это же хорошо? — колеблется Таволга. — Вспомни, где мы, — напоминает ему Скопа. Теперь мы все с тревогой всматриваемся в сумерки.