О слабостях

Тьма. Тишина. Боль. Эти три слова были его верными спутниками последние часы. А может, дни? Ощущение реальности полностью пропало. Он не помнил ничего, что произошло после сражения Поттера и отца. Хотя, кажется, он осознавал, что Люциус этот бой проиграл. Реальность Драко разорвалась. Перед ним была не бесконечная темнота, нет, перед ним расстилался багровый туман — пульсирующий, изменчивый, наполненный обрывками эха и фантомными тенями. Ноги словно были погружены в ледяную воду, омывая его кровью, а дымка, окутывающая его, заполняла легкие так, что дышать было физически больно. К этому примешивался едкий запах железа, будто от крови, смешанный с сыростью камня и чем-то сладковато-гнилостным, навсегда врезаясь в его память, как символ этого места. Может, он спит? Это игра его больного, израненного разума? Вот сейчас он проснется, и всё будет как прежде? Стоило протянуть руку вперед, попытаться ухватиться за обрывки реальности, но тело не поддавалось. Он не видел, но чувствовал. Чувствовал, как с каждым вдохом пелена сгущается перед глазами, как мир сужается до этой ослепляющей красноты. Малфой будто был заперт внутри своего сознания. Он бессмысленно блуждал, прорывался через туман, но картинка перед глазами не менялась. Видимо, он в клетке. В тюрьме. Заперт в собственной голове. Боль. Его вторая реальность. Боль, которая не утихала, не отступала. Она была вездесущей, проникающей в каждую клетку тела, в каждый нерв. Он вспоминал. Кажется, голоса принадлежали не демонам в его голове, а вполне реальным людям. Спустя время, он всё же мог догадаться, что произошло. Орден его обошел. Из диалогов, случайно услышанных где-то на подкорке его сознания, Драко знал, что отец убит. А он сам тут в качестве пленника. Позже его боль приняла вполне реальное лицо. Грюм. Его голос он узнал бы из тысячи. Ублюдок был жестоким, грубым. Драко иногда казалось, что его место среди Псов, нежели среди Ордена. Мужчина пытал его. Пытался что-то вытащить из его сознания, но, видимо, безуспешно. И тогда он ломал его. Кость за костью. Натягивал его нервы. Резал внутренние органы. — Отвечай мне, щенок, — от его голоса хотелось закрыться. Щенок? Он, Драко Малфой, которого боялись, теперь был лишь жалким щенком, заслуживающим пинка. Ярость обжигала горло, требуя вырваться наружу, но тело предавало его. Всё, что Малфой мог себе позволить — истошно кричать. Срывать связки. Когда его горло наполнялось кровью, и Драко начинал задыхаться, мужчина уходил. Пожирателя Смерти лечили, но всегда не до конца. Так, чтобы всё ещё было нестерпимо больно, но не угрожало его жизни. Он молил о смерти, но облегчения ему дарить никто не собирался. Каждый вдох напоминал агонию, тело кричало в беззвучном отчаянии. Иногда Драко казалось, что боль стала его единственным спутником, единственным доказательством того, что он всё ещё жив. Его разум метался, пытаясь ухватиться за что-то знакомое, за любой островок надежды. Но прошлое было искажено, как в кривом зеркале. Воспоминания о детстве, о холодной власти, о гордости — всё это казалось таким далёким, таким нереальным. Теперь он был пленником. Ослепшим. Сломленным. Пытки вырвали из него не только физическую силу, но и часть его самого. Никто не залечил его после битвы, ему добавили новые увечья. И сейчас, когда его чувства были обострены и достигали максимума, терпеть было невозможно. Он постоянно чувствовал присутствие других, но разглядеть их не мог. Слышал шаги, голоса, но они были приглушенными, искаженными, словно доносились из-под толщи водной глади. Драко смог пару раз разобрать среди гула её имя. Он цеплялся за него, как утопающий за соломинку, надеясь разобрать именно её. Не получалось. Гермионы никогда не было среди тех, кто к нему спускался. Порой казалось, что её никогда и не существовало. Что это всего лишь образ, порождённый его сознанием. Последний раз он видел её на Битве за Хогвартс. Три года назад. Она стояла вся в пыли и крови, тащила на себе истощённое тело Гарри Поттера, стараясь при этом отбивать заклинания. Он пошёл тогда за ними. В этом жестоком сражении никто не заметил его отсутствия. Они ковыляли кое-как в Большой Зал, видимо, намереваясь скрыться и подлечить Поттера. Драко держался в паре метров, бесшумно ступая за ними. Тень скользнула по стене, прямо в паре метров от Грейнджер. «Твою мать!» В коридоре их явно было не трое. Миг, и Гермиона летит на пол, подбитая проклятьем, таща за собой Гарри. Яксли. Этот ублюдок возвышался над ней, улыбаясь своими гнилыми зубами. — Так, так, так, — протянул Пожиратель, — Кто это тут у нас? Грейнджер не дернулась, когда мужчина жестко схватил её за подбородок, лишь яростно сдвинула брови. Тогда Малфой заметил палочку около своих ног. Её палочку. Она обезоружена. Это пиздец. — Ты хоть понимаешь, как Лорд будет счастлив, когда я приведу к нему Избранного, так ещё и его грязнокровную подружку? — мужчина сомкнул руку на шее Гриффиндорки. — Вот сейчас поймешь, сучка. Он сделал это по инерции. Не задумываясь. Просто выпад вперед — и «Авада» летит Яксли в спину. Это было мгновение. Миг, когда вся его жизнь сжалась до одной единственной точки — её защите. Они встретились взглядами. Её глаза выражали недопонимание, в то же время — бесконечную признательность. Хотелось сорвать маску и кричать: «Идиотка, это же я, Малфой!» Но он лишь отбросил палочку в её сторону. В её глазах, помимо удивления, он увидел что-то еще — тень надежды, проблеск узнавания, которого он себе позволить не мог. Драко отвернулся, не желая видеть, как она поднимается, как дрожат её руки, когда она подбирала свою палочку. Любой взгляд мог стоить ему всего. Малфой направился на задний двор в поисках отца. Сейчас, сидя на холодном, мокром полу, Драко был лишь тенью, потерянной в густом тумане, прислушивающейся к эху своих страданий и единственному, ускользающему голосу.

***

Её встретил тяжёлый и затхлый воздух, ударивший ей прямо в лицо, как только она толкнула старую, скрипучую, едва держащуюся на петлях дверь. Перед ней оказался крутой спуск; ступени, изъеденные временем и сыростью, уносили её вниз, сопровождая её путь неприятным скрипом половиц. Внизу Гермиону ожидала непроглядная тьма. Единственным источником света была её палочка, свет от которой разгонял тени перед ней, которые, как показалось девушке, были живыми. Каждый шаг отдавался эхом в холодном пространстве. Гермиона невольно поежилась. Война научила её быть всё время начеку, хотя она прекрасно осознавала, что никакой опасности это место не несло. Грейнджер сосредоточилась на своих ощущениях и одним мигом нейтрализовала тревогу, которая стремилась охватить всё её тело, отдавая дрожью в пальцах. Тёмные подвалы едва ли могли стать чем-то пугающим. Она столько всего видела за эти годы, что страх перед неизведанным вряд ли мог побеспокоить её сильнее, чем страх оставить дома включенный свет. И то, и другое казалось таким пустяковым. Страшнее было видеть лица погибших, на которых навсегда отпечаталась маска ужаса. Страшнее было видеть лицо матери, только что потерявшей своего ребёнка. Страшнее было знать, что ты беспомощна перед лицом смерти. Да, это действительно было тяжелее пережить. Стены подвала были покрыты мхом и плесенью, их поверхность казалась влажной и скользкой на ощупь. Прикоснуться к ним Гермиона не решалась. Где-то вдалеке слышалось мерное капанье воды, создавая жуткую, монотонную мелодию. Запах здесь стоял гнилостный — смесь сырой земли, затхлости и чего-то неуловимо металлического, как запах старой крови. Гермиона шла медленно, внимательно осматривая каждый угол. Сердце предательски билось прямо в горле. Она никогда не боялась его, но волнение, что сейчас пробивалось из-за стен её окклюменции, давило на её виски, мешая быстро соображать. Малфоя разместили в самом конце. Прежде чем до него добраться, было необходимо преодолеть несколько пролётов, хотя этаж, по сути, был один. План подвала подразумевал собой линию темниц, тянущуюся зигзагообразно на несколько метров под землю, что создавало иллюзию бесконечного лабиринта. Гермиона часто задавалась вопросом, какого черта здесь вообще столько помещений для расположения военнопленных. Их штаб — обычный, ничем не примечательный дом, который раньше, лет сто назад, принадлежал каким-то очень зажиточным людям. Позже Нимфадора поделилась с ней историей этого места: дом принадлежал известной династии волшебников, бежавших в Англию из Аляски. Какое-то преступление против людей, которое так и не раскрыли, потому что дело было удачно потеряно в архивах, семья так и не была наказана. Ходит легенда, что за их деяния Мерлин отобрал у них магию, поэтому в роду стали появляться одни сквибы. Женщина настолько была помешана на чистоте крови, что в конечном итоге просто сошла с ума. Её муж, безумно любивший свою жену, попросил сконструировать эти помещения, уходящие вниз, словно в ад. Они получили название «Камеры непристойных и отвергнутых». Архитектора, который осуществил задумку мужчины, закрыли в одной из них, а затем и всю его семью. Пятерых детей бежавшей семьи разместили на каждом уровне отдельно, чтобы те смогли прочувствовать всю степень одиночества, ведь такие люди, как они, не могли воспитываться в условиях, достойных настоящих магов. Ослепленная своей ненавистью жена похищала детей-сквибов по всей стране. Говорят, что камеры могли содержать по пять человек одновременно, поскольку детей стало со временем так много, что их просто невозможно было расположить по одному. Здесь их пытали, били и унижали. Редко кто держался в этих стенах больше полугода; истощённые детские организмы просто не выдерживали. Тогда их тела замуровывали в стены этих коридоров на глазах других детей. Однажды мальчику, которому на тот момент уже было полных пятнадцать лет, удалось выбраться из темницы. Это был один из родных сыновей этой семьи. Парнишка в полночь пробрался в хозяйскую часть дома; одним махом он разбил стеклянную бутылку и её горлышком вспорол отцу горло. Мать мальчика так сильно обезумела в этот момент, что схватила сына и потащила назад в темницы. Там, на глазах у десятков детей, она стягивала с него кожу, лоскуток за лоскутком. Поджигала его пальцы. Писала по его телу наточенным клинком, не позволяя тому умереть. Женщина каждый раз приводила его в сознание, когда тот терял его от боли, заставляя почувствовать каждое её действие. В конце она бросила в него проклятие, которое буквально заставило его кровь свернуться внутри него. Он умер, а на следующий день мать раскромсала его тело на кусочки, сварила и раздала пленникам на обед. Те отравились проклятым мясом и погибли в течение недели — все шестьдесят пять беззащитных созданий. Волшебница ещё месяц помещала всех детей в холодные камни этих пролётов. Когда добралась до камеры своего сына, убившего её мужа, то громко рассмеялась и самостоятельно вспорола своё брюхо. Её кровь окропила пол, навсегда впечатываясь в дух этого места. Говорят, что крик её ребёнка всё ещё можно услышать в этих стенах. Но стоит ли бояться, если это лишь одна из легенд об этом месте? Судя из того, что говорила ей Тонкс, Драко как раз поместили в камеру, где всё произошло согласно легенде. Символично, не так ли? Ужасное место для ужасного человека. Подходя ближе, она чувствовала, как температура в этих стенах падала с каждым её шагом. Как здесь вообще можно было находиться постоянно? Холод пробрал её до костей, и она уже пожалела, что не прихватила с собой что-нибудь тёплое, ведь даже согревающие чары не имели возможности согреть. Гермиона уже могла распознать его слабые стоны; прерывистое дыхание, которое доносилось из глубин этого склепа, в полной тишине эти звуки эхом раздавались на три пролёта выше. Подвал сужался по мере приближения к его камере. Потолок, казалось, нависал над головой, создавая ощущение полного заточения. Стены были неровными, сложенными из грубого камня, кое-где даже проглядывались залежи глины. Его место заточения было буквально метр на метр. В одном углу виднелась куча гниющих тряпок, служивших, видимо, постелью для него. Другой угол был пуст, но казалось, что раньше там что-то стояло, оставив лишь влажные следы на полу. Воздух был таким плотным и спертым, что невольно хотелось зажать нос. В одном из углов стояло небольшое ведро, видимо, служившее ему туалетом. Звуки внешнего мира сюда не проникали, оставляя его наедине с собственной болью. Паутина полностью покрывала потолок, делая его ещё ниже. Стоя здесь, явно расположиться было невозможно. Вся окружающая обстановка давила на неё, вызывая желание поскорее уйти. Но интерес брал над ней верх: с момента просьбы Люпина прошли сутки и ещё пара часов с того момента, как Орден покинул штаб, оставляя её совершенно одну с военнопленным внизу. Сегодня она не обязана была его проверять, но её пытливый ум не смог заставить сидеть на одном месте. Малфой лежал посреди камеры на холодном, мокром полу, свернувшись в комок. Его некогда дорогая, безупречная мантия была порвана, полностью испачкана грязью и кровью. Она с трудом могла поверить, что это тот самый Драко Малфой, который всегда выглядел так безупречно, словно сошёл с обложки журнала. Теперь он был не более чем жалкое, сломленное существо, лишенное всего, что делало его Малфоем. Он дышал прерывисто, словно каждый вдох давался ему с трудом, сопровождаемый тихим, влажным хрипом. Даже во сне его брови были сдвинуты в болезненной гримасе, а губы слегка шевелились, будто он пытался что-то сказать, но слова застревали где-то в горле. Лицо, обычно такое бледное и надменное, сейчас было покрыто россыпью синяков и мелких ссадин. Тело его было скованно, будто от долгого пребывания в одной позе, и, возможно, от глубоких ран, о которых она только догадывалась. Его обычно светлые волосы были слипшимися от пота и грязи, ниспадая на его лицо. Порыскав в кармане, Гермиона достала старый ключ, вежливо предоставленный ей Грюмом. Тяжело провернув его в скважине, она попыталась открыть проржавевшую дверь, с чем успешно справилась лишь с третьей попытки. Решётка издала отвратительный скрип, и Гермиона напряженно подняла свою палочку, ожидая, что Малфой сейчас подскочит от громкого звука. Но он даже не пошевелился. Грейнджер аккуратно, медленно подступала к его телу, словно ожидая нападения хищника. Но Драко всё так же крепко спал. Осторожно присев рядом, она осветила его искажённое лицо светом своей палочки. Он был так бледен, что казался почти прозрачным. Казалось, что даже малейшее прикосновение могло причинить ему невыносимую боль. Гермиона решила осмотреть его, пока была возможность. Она знала, что его пытали. От этого её сердце сковывало чувство вины, хотя она не имела права испытывать хоть что-то по отношению к мужчине, лежавшему сейчас перед ней. Гермиона всегда испытывала глубокое отвращение к насилию и пыткам, считая их не только жестокими, но и унизительными методами, разрушающими весь смысл существования Ордена. Её принципы строились на уважении к человеческому достоинству, и любое проявление садизма вызывало у неё отторжение. Пытки у неё ассоциировались с Пожирателями Смерти, и такое грехопадение Ордена было для неё сокрушающим. За это они считали её слабой. Но разве человечность — это слабость? Когда стало ясно, что для получения информации от пленных они прибегают к суровым методам, Гермиона молчать не смогла. Девушка подошла с этим вопросом к Кингсли, считая его наиболее авторитетным членом Ордена. — Кингсли, мы не можем продолжать так, — начала она, её голос дрожал от сдерживаемых эмоций, — Это не то, за что мы боремся. Мы не можем опускаться до их уровня. Мужчина, уставший и с лицом, омрачённым последними событиями, лишь покачал головой. — Гермиона, мы на войне. На кону стоят жизни, судьба всего нашего мира. Иногда приходится принимать трудные решения, чтобы выиграть хотя бы немного времени для нас. — Мы превращаемся в тех, кого преследуем! — её голос стал громче, привлекая внимание других, — Разве победа стоит так дорого? Мы уничтожаем не их, — Гермиона подняла глаза, заглядывая Кингсли прямо в душу, — Мы уничтожаем себя в первую очередь. — Если мы не выбьем из них информацию, сколько ещё невинных погибнет? Ты как никто другой знаешь, сколько жизней мы уже потеряли. — Но есть границы! — девушка не отступала, — Есть черта, за которую нельзя переступать. Это не вопрос морали, это вопрос того, кем мы станем после всего этого. Не станем ли мы чудовищами? — Ты идеалистка, Грейнджер, — ответил Кингсли, его взгляд был холодным, — В этом мире выживают те, кто готов действовать. Мы не можем сантиментам помешать нам одержать победу. Она смотрела на него с разочарованием. Глубина отвращения с того дня поселилась в душе Гермионы. Её саму когда-то пытали на полу Малфой Мэнора, навсегда запечатлев воспоминание на её коже о той ночи. Больше Гермиона этот вопрос не поднимала, но каждый день плотно сжимала челюсть, чтобы не обругать Орден. Сейчас, наблюдая за телом Драко, она всё же разрешила проникнуться к нему сопереживанием. Ордену назло. Пусть бесятся. Наложив диагностирующие чары, Гермиона ужаснулась. Его кости были переломаны почти на всех пальцах, потеря крови была критической, и, кажется, одно из его лёгких вообще не функционировало. Его голову окружал красный, густой туман. И только сейчас она вспомнила, что он ещё и ослеп. Каково это? Потерять один из самых важных сенсорных органов? Каково это жить в кромешной тьме? Каково терпеть боль и пытки в этих стенах без возможности увидеть, что вообще с ним происходит? Наверное, ему было страшно. Чувствовать боль и не иметь возможности что-то предпринять. Понял ли он, где сейчас находится? Или может, ему объяснили? Судя по тому, что видела Гермиона, ему была необходима срочная медицинская помощь, которую ему никто не оказал. Как они вообще хотели чего-то от него добиться, если он буквально умрёт к концу этой недели без помощи? Странно, что в окружающих его условиях его не одолела пневмония. Гермиона хотела позвать его, но вместо этого протёрла его лоб рукавом рубашки, смазав его кровью. «Так нельзя», — крутилось в её голове, пока она не расслышала слабое: — Гермиона?

***

Драко Малфой, с привычной для него небрежностью, скользил по коридорам Хогвартса, словно призрак, видимый лишь ему самому. Но шаги часто вели его не к другим факультетам, не к тренировочным площадкам, а к одному конкретному месту: библиотеке. Именно там, среди бесконечных рядов книг, испускающих запах старой бумаги и пыли, он находил свой тайный, странный интерес. Его целью была не книга. Его целью была Гермиона Грейнджер. Сегодня был как раз тот день, когда Драко, необременённый делами, вновь оказался с ней в этом месте. Он наблюдал за ней из-за высоких книжных полок, кружа вокруг массивных столов, где студенты склонились над пергаментами. Что-то в её одержимости знаниями, в её сосредоточенности, даже в том, как она поправляла свои непослушные волосы, заставляло его возвращаться сюда снова и снова. Драко смотрел, как она склонилась над книгой, хмурясь над сложным текстом. Через пару минут её глаза вспыхнули, говоря о новой разгаданной головоломке. Его присутствие было скрыто, как тень. Она поднимала голову, но он быстро отводил взгляд в сторону, не позволяя их взглядам пересечься. Краска заливала его щёки только от одной мысли о том, что она могла смотреть на него в ответ. Он был наблюдателем, тайным зрителем её интеллектуальных поединков, её маленьких побед над непокорными знаниями. Эта библиотека стала для него личной гаванью. Здесь было тихо, и он мог находиться рядом с ней столько, сколько считал нужным. Это было его тайное, скрытое от всех увлечение, нечто, что Драко не мог объяснить даже самому себе. Он представил, что могло бы быть, если бы она позволила ему сидеть рядом, соприкасаясь локтями. Может, она бы позволила ему положить ладонь на её коленку? Или закинуть руку на спинку её стула? А может, они бы выбрали кресло, скрытое от лишних глаз в конце библиотеки: он расположился бы на нём, широко расставив ноги, усаживая Гермиону на свои колени? Она бы читала ему вслух, переходя на полушёпот, пока он ласкал её нежную кожу за ушком, больно сжимая в своих руках её талию. Это уже было нездорово. Он одержим. Он болен на всю голову. Эти мысли были запретны, отвратительны, даже опасны. Но они захватывали его, словно водоворот, унося в мир, где Гермиона Грейнджер не была врагом, а чем-то совершенно иным — чем-то, чего он желал всем своим существом. Он чувствовал себя грязно, но одновременно и живо, как никогда прежде. Ткань на его брюках уже натянулась, лишь от одной мысли о её присутствии рядом. От её воображаемого запаха, которым, будь его воля, он бы только и дышал. Подняв голову, Драко обнаружил, что её взгляд прожигал его тело. Она сложила руки на груди, оторвалась от книги и ухмыльнулась, поймав его взгляд. Что это с ней? Смотрит так, словно он ей нужен. Словно он — не пустое место. Его руки вспотели, потому пришлось протереть их об ткань брюк. Но Гермиона так и не разорвала их зрительный контакт. Драко вытянулся как струна, готовый бежать куда подальше от этого места, когда она резко поднялась со своего места и направилась в его сторону. Какого черта? Он хотел предъявить ей её странное поведение, съязвить, защищаясь от неё, но не мог вымолвить ни слова. Сейчас она всё поймёт. Посмеется над ним и плюнет ему в лицо. Она знает, что он наблюдает за ней уже полгода. Это конец. Блять. Но Гермиона стояла к нему вплотную и молчала. Всё так же прожигала взглядом. Её неземной аромат наполнял его лёгкие, и он сдерживал попытку закатить глаза от удовольствия. Когда её пальцы, мягкие и тёплые, коснулись его лба, Драко замер. Это было похоже на признание его существования. Её рука скользнула по его коже, и он почувствовал, как всё его тело напряглось в ожидании, в надежде на что-то большее. Она провела руковом по лбу, словно что-то стирая с него. Что за…? — Гермиона?