Часть 3

      Он опять исчезает по старому сценарию, так между ними уже повелось — внезапно, также как и появился. Он не объяснял ничего, не обещал скорой встречи в этот раз. А ее перестают мучать сны, и она наконец-то высыпается. Рука заживает хорошо и уже через три недели она отправляется на западное побережье Эносимы в компании сапборда и бутылки вини. Она не звала с собой друзей — хотела побыть одна в странном состоянии умиротворения — и заметила, что в последнее время пристрастилась к алкоголю, но ничего не могла с собой поделать и руки сами тянулись к заветной жидкости, разливающейся по горлу теплом и ароматом фруктов.       Лето стояло жаркое. Солнце, повисшее высоко в безумно голубом небе, на котором не было ни облачка, палило безжалостно, не щадя тех редких глупцов, решивших подставить ему свои тела. Куросаки никогда не считала себя глупой, но в этот раз решила, что ей хватит солнцезащитного крема и теперь расплачивалась болью в покрасневшей спине. Жалела ли она об этом? Нет, ни капли.       А пока, пока еще плечи и спина не стали красными, а прохлада воды заглушала жар на коже, доска плавно скользила по зеркальной гладе воды, оставляя за собой едва заметную рябь. Ичиго стояла неподвижно, расставив босые ноги на ширине плеч, чувствуя, как под ними движутся волны. Солнце висело низко, окрашивая океан в расплавленное золото, но она не щурилась — просто смотрела куда-то за горизонт, где небо и вода сливались в размытой дымке. Ветер путался в ее огненно-рыжих прядях, сейчас собранных в высокий хвост, играл с ними, ласково касался обнаженной кожи на теле, оставляя после себя нежные поцелуи. Иногда она меняла позы — садилась на колени и гребла в сторону скалистого берега, чтобы запечатлеть красоту природы на экране телефона, садилась подогнув ноги под себя и уплывала все дальше и дальше от берега вглубь, туда, где под тонкостью надувной доски простирались километры темной холодной воды, закуривала айкос и делала несколько глотков уже теплого вина. Прямо так, из горла. Растягивалась на сапборде во весь рост, спуская ноги в воду по его краям, прикрывая глаза от солнца бейсболкой и просто дрейфовала, позволяя жадным лучам облизывать каждый сантиметр ее мокрого от жары тела, слушала крики далеких чаек, круживших возле берега, плеск воды вокруг себя и песню ветра. Она так и не распечатала тюбик солнцезащитного крема — забыла, поленилась или не посчитала нужным? — зато открыла уже вторую пачку стиков и допила почти все вино, практически не притронувшись к бутылке воды, лежавшей на носу доски.       Когда солнце коснулось воды, она наконец-то вышла на берег. В голове гудела оглушительная пустота — ни мыслей, не переживаний, только покой и тишина, а на плечах чувствовалась сухость — первые признаки солнечных ожогов, которые уже распустились красными пятнами на спине, но она еще их не видела.       Темнело. Первые звезды зажигались над океаном, отражаясь в воде такими же неяркими точками. Она свернула полотенце, взяла доску под мышку и пошла вдоль пустынного пляжа, оставляя за собой следы, которые утренний прилив сотрет без остатка, будто ее и не было здесь вовсе.       

      ***

             Теплый свет лампы дрожал на деревянных стенах домика, окутывая вечер уютом. Жёлтый круг света из-под плетёного абажура окутывал веранду неровным сиянием, то ярко высвечивая потрескавшиеся доски пола, то теряясь в тёмных углах.       Ичиго сидела на веранде утопая в скрипучем плетенном кресле, босые ноги закинуты на перила, гитара лежит на коленях, тонкие пальцы флегматично перебирают струны чисто автоматически. На ней только чёрные кружевные трусы — кожа, покрытая свежими солнечными ожогами, горит, и она раздевается, чтобы не травмировать ее еще больше. Рядом — ведро со льдом и несколько бутылок вина и шампанского, которые иногда она прикладывает к ожогам, когда совсем становится невмоготу, морщится от неприятных ощущений и представляет, как от раскаленной кожи в этот момент поднимается пар.       Она никуда не спешила. Просто наслаждалась вечером, слушала далекий шум прибоя в те моменты, когда переставала перебирать струны, вдыхала влажный морской запах с привкусом соли на языке, разглядывала причудливые узоры света на тяжелых льняных занавесках, тихо шелестевших каждый раз, когда ветер ударял их об перила. Бутылка хорошего вина — белое сухое, с привкусом яблока — стояла рядом почти допитая, пока остальные ждали своей очереди. Она планировала основательно напиться и, может быть, поплавать еще в океане под ночным небом или найти шумную компанию незнакомых ребят, чтобы протанцевать с ними до утра возле костра под звуки громкой музыки, забываясь, растворяясь в этих танцах.       — Что с тобой? — раздался хриплый голос из темноты. Она не вздрогнула, пальцы не дрогнули на струнах, голова не развернулась в его сторону, а он с недоумением смотрел на ее красную, как после удара, спину.       — Ты опять здесь? Надоело уже. — Она не оборачивается, не смотрит на него. Тянется к бутылке на полу, пьет из горла до последней капли и просто разжимает пальцы. Тяжелое стекло падает на деревянные, выцветшие от солнца и соленого ветра, доски пола. В ее голосе нет ни страха, ни раздражения — ничего.       — Ты вся… розовая.       — Это ожог, идиот. — прикрывает глаза, откидывает голову назад в расслабленном движении.       — От чего? — он прищурился, шагнул ближе, замер в нескольких шагах от нее. Его взгляд зацепился за обожженные плечи и острые ключицы, а потом вниз по красным полосам ожогов к изгибу поясницы, к тонкой кружевной ткани, обтянувшей бедра, к длинным загорелым ногам. «Чеееерт».       — От солнца.       Он замирает. Не верит своим ушам, не понимает. Она не обращает на это никакого внимания. Тянется за новой бутылкой, ее пальцы на мгновение замирают в некотором подобии задумчивости, когда она решает, что ей выбрать, а потом цепко выхватывают бутылку шампанского. Девушка открывает ее спокойно и уверенно, бросает пробку на пол таким же небрежным жестом и пьет прямо из горла. Тонкая струйка светлой шипучей жидкости скатывается по ее подбородку и шее.       Он смотрит как дергается ее кадык, когда она делает очередной глоток, чувствует, как по террасе разливается запах цитрусов и зеленых яблок.       — Солнце тебя обожгло? Ты, блять, серьезно?       Она не ответила. Пальцы, скользящие по струнам, вдруг замерли — будто прислушиваясь к чему-то, что слышно только ей. Потом гитара ответила тихим гулом, и Ичиго наклонила голову, прижав подбородок к верхней деке. Левая рука скользнула по грифу и пальцы — длинные, с аккуратным маникюром, так не вязавшимся с ее образом воина, нашли первые аккорды. Ее голос — низкий, хрипловатый, проронил первые слова.       «Обидеть легко, простить очень сложно.       И кое-когда и кое-кого почти невозможно.       И впору решить и всё завершить и больше не думать.       И впору забыть. И впору забыть. И впору забыть».       Ее глаза закрыты, лицо расслаблено, а голова легко покачивается в такт музыке.       А Гриммджо не дышит. Он никогда не слышал, как она играет, как она поет. Он никогда не слышал, чтобы она говорит такие вещи. Он никогда не видел ее такой…       «– Ты для меня ничего не значишь.       — Но почему тогда ты плачешь? Почему тогда ты плачешь?       — Я для тебя ничего не значу.       — Но почему тогда я плачу? Почему тогда я плачу?» [1]       Гриммджо навостряет уши, напрягает зрение, ему кажется, что он слышит мужской голос рядом с ней, но кроме них двоих в этом пропахшем солью и солнцем домике никого больше нет.       Песня обрывается также внезапно, как и началась. Она не делает паузы, не спрашивает хочет ли он еще, просто переходит к следующей мелодии, будто не замечая, что он стоит здесь, за ее спиной, что он слушает. Гитара звучит тревожно и с губ срываются первые строчки.       «В пропитанном вонью Париже…»       Ее голос звучит ниже, мрачнее, тяжелее, струится в темноту, наполняя пространство словами, которые мужчина слышит впервые, ему кажется, что она не поет, а рассказывает страшную историю.       «Она не дышит, сердце не бьется,       Стынет в руках, его нежное солнце…»       Ее голос, словно дым от костра — густой, обволакивающий, с горьковатым послевкусием. В нем ни капли сладости, кажется, что она выдирает боль из себя и выплескивает ее с этими словами, тягучую и тяжелую, как будто задыхается от ужаса рассказываемой истории.       «День и ночь, рассудок в клочья,       Ты ко мне вернешься точно…»       — Хватит, — свой собственный голос звучит заглушено, на грани слышимости. Он сжимает кулаки, впиваясь ногтями в ладони, но не чувствует боли — об этом говорила Йоруити объясняя разницу между гигаем и человеческим телом? Он снова смотрит на солнечные ожоги у Куросаки, алеющие как свежие раны.       А девушка продолжает петь, она не слышит его или делает вид. На ее лице отобразилось выражение глубоких душевных страданий — губы, влажные от вина, кривились, глаза плотно закрыты, брови сведены к переносице и чуть заломаны вверх от глубины той тьмы, которую она выпускала наружу. Все ее тело выдавало напряжение, будто эти слова рвали ее изнутри.       Его взгля скользил по ней — по обнаженным плечам, чуть блестевшим от пота в свете лампы, по груди, едва прикрытой декой гитары, тяжело вздымающейся, когда она набирает в грудь воздуха перед очередной строкой, бедра чуть раздвинуты, прикрыты лишь тонкой полоской черной ткани, казавшейся слишком хрупкой для нее.       Мужчина смотрит на нее, впервые как на женщину, а не как на соперника, воина, оружие. Он смотрит на изящную шею с едва заметным движением кадыка, на острые ключицы, на узкую гибкую талию, на огненные пряди волос, спутавшиеся от ветра и морской соли, собранные в небрежный хвост на затылке.        Он смотрит и не может оторвать взгляда — слишком красиво, слишком неожиданно, слишком откровенно.       Он вспоминает ее обнаженное тело в своем душе, понимает — сейчас по-другому. Там была борьба, вызов, а что здесь? Слишком пленительно…       Он чувствует, как во рту густеет слюна, а на лбу выступает испарина. Убеждает себя, что это от жары, стоявшей на улице несмотря на близость океана и ночь, но тело предательски сдает его закипающим в груди странным пожаром.       Ему кажется, что он мечется как дикий зверь, запертый в клетке, пытающийся вырваться из душного марева. Ему кажется, что он задыхается под толщами океанической воды, черной сейчас под ночным небом. Кажется, что вот-вот должно что-то произойти, разразиться буря, яростная, беспощадная, уничтожающая все на своем пути, но вокруг все также спокойно и ровно, в дали бьются о скалы волны, а молодая женщина все также продолжает свой рассказ, облаченный в пение.       Кажется, что ее ничего не тревожит кроме истории, срывающейся с губ, кажется, что она не замечает, как рядом с ней заживо сгорает давний враг.       «Но он не дышит, сердце не бьётся       Кануло в бездну желанное солнце       Аромат его сводит с ума всех вокруг       Но убийца желает тепло её рук…» [2]       — Хватит! — рычит он не в силах больше это терпеть.       — Я пою не для тебя, — отвечает она, даже не поворачивая головы в его сторону. Но теперь она хотя бы слышит его.       Она не заканчивает песню, он разрушил эту мистическую атмосферу своим рыком, а он все продолжает падать в бездну, когда она молча поднимается с кресла, скрипнувшего при ее движении, ставит гитару возле, брякнувшую струнами при соприкосновении с полом, прикладывается к бутылке шампанского. Она повернута к нему, прекрасна в своей наготе, ее голова закинута назад, когда она пьет. В этом движении нет пафоса, нет вызова, нет провокации. Он понимает это по ее затуманенному взгляду, по ее неровной походке. Она пьяна. Безбожно пьяна. И открыта ему. Полностью.       Как во сне — в горячем болезненном бреду — он видит свою руку, тянущуюся к ее шее. Чувствует под пальцами жар нежной, бархатной кожи, биение пульса. Он не хватает, не сжимает, просто ведет рукой вниз, к ключицам, замирая в паре миллиметров от ее груди. Его пальцы дрожат, дыхание сбилось, сердце бешено стучит в груди, отдаваясь шумом в ушах.       — Сука, — выплевывает он. Скорее себе, чем ей. Отворачивается, готовый убраться отсюда как можно дальше и как можно скорее. Сбежать. От ее красоты, от ее жара, от аромата ее духов, от собственного чувства в груди.       Он уже делает шаг к выходу, когда чувствует, как она ведет носом по его шее, вдыхая его запах, невесомо касаясь губами. И не выдерживает — хватает за руку, заламывает, толкает ее так, что девушка отлетает и падает, опрокинув кресло. Нестройным звоном струн на пол падет гитара, а он уходит, хлопнув дверью, скрывая за агрессией табун мурашек, пробежавших по спине в тот момент, когда он почувствовал прикосновение ее губ на своей шее.       Дверь захлопнулась с таким грохотом, что деревянные старые стены дрогнули. Гриммджо стоял ощетинившись, как будто пойманный в ловушку зверь, готовый бросится на охотника и разорвать его в клочья, мускулы на спине напряглись в болезненных волнах.       «Убирайся. Сейчас же» — но ступни будто вросли в пол. Его тело, его чертово тело, его предает.       В ушах стоял её смех — хриплый, пьяный, когда она, развалившись на полу, провела ладонью по своему животу, прямо на его глазах. Небрежно. Случайно. Как будто он уже перестал существовать.       «СУКА!» — его кулак врезался в стену, кровь выступила на костяшках. Но боль не принесла облегчения. В жилах стоял жар. Ярость. Желание. Всё смешалось в один клубок, рвущий грудь изнутри. Он резко развернулся, будто хотел вырвать дверь с корнем.       «Любая. Это могла быть любая» — Но пальцы уже сжимали ручку.       Пальцы помнили ее горячую кожу, ее еле уловимое касание губ к собственной шее. Такое, что волосы на загривке вставали дыбом.       «Не Куросаки. Просто тело. Просто плоть» — Он втянул воздух носом — соль, вино, её духи. –«ГРЁБАНЫЙ ЗАПАХ».       Дверь распахнулась прежде, чем он успел передумать.       

      ***

             Терраса опустела. Остались только опрокинутое кресло, разбитая бутылка и тихий звон струн, затихающий в ночи. Ичиго лежала на полу, прикрыв глаза, чувствуя, как мир плывет в голове, как жар ожогов растекается по спине с новой силой смешиваясь с жаром алкоголя внутри и трепетом внизу живота. Губы еще хранили легкое прикосновение к его коже — мимолетное, случайное наваждение, от которого теперь горело все тело.       Она не двинулась с места, когда дверь с тихим скрипом снова распахнулась. Тяжёлые шаги, прерывистое дыхание. Гриммджо стоял над ней, тенью в свете дрожащей лампы. Его глаза горели — не злостью, не яростью, а чем-то куда более опасным.       — Ты… — голос сорвался, стал низким, хриплым. Она не ответила. Молча провела ногой по внутренней стороне его бедра, замирая в нескольких сантиметрах от пульсирующего в штанах члена.       Этого оказалось достаточно.       С низким, животным рычанием он наклонился, схватил ее за талию и поднял так резко, что у нее перехватило дыхание. Она не сопротивляется, когда мужчина прижимает ее к стене.       — Ты… Опять здесь? — ее голос хриплый, на выдохе, слова даются с трудом.       Он не отвечает. Его руки держат за талию крепко, болезненно, сжимая до хруста костей. Она морщится, шипит, но не отталкивает его — ее тело слишком расслабленно, слишком податливо. Она хватает его за волосы, тянет назад с силой, кусает за скулу, яростно сжимает зубы на его плече.       — Сука, ты вообще в себе? — рычит он, но сам уже не в силах остановиться.       Его губы грубо прижимаются к её шее, зубы царапают кожу, будто он хочет не поцеловать, а пометить. Она вздрагивает, но не от страха — её тело отвечает ему жаром, бёдра сами подаются вперёд, и он чувствует, что она уже готова.       — Ты этого хотела? — он шипит, ладони скользят вверх, срывая с неё последний лоскут кружева. Он кусает ее за сосок, вырывая из груди судорожный вдох, но она молчит.       — Отвечай, сука! — сжимает руки на ее челюсти, заставляя посмотреть в глаза.       — Да… — в ее голосе нет страха, только дикое желание растекается под кожей раскаленным металлом. Она слышит, как ее голос дрожит, чувствует, как в голове мутится от его прикосновений к ее талии, к ее бедрам — слишком жарко, слишком сладко, невыносимо желанно. Внизу живота сплетается жгучее желание тугим комком, каждая клеточка тела трепещет под его горячими, сильными руками.       Он чувствует, как она дрожит от нетерпения в его руках и это сносит ему крышу. Его пальцы скользят между ее ног, и он чувствует, насколько она мокрая и горячая. Ее плоть пульсирует под его пальцами, она вздрагивает, её тело напрягается, но она не отталкивает его, а наоборот толкается бедрами навстречу его рукам. В нос бьет терпкий запах женского возбуждения, перемешанный с ее блядскими духами.       — Ты. Никогда не делала этого. В человеческом теле. — Не вопрос — констатация факта. Он понимает это по тому, как она задерживает дыхание, как её мышцы сжимаются, когда его пальцы грубо входят в нее и он чувствует — слишком тесно, слишком неопытно, слишком… девственно.       — Заткнись… Он смеется. Его смех грубый, глубокий, перерастающий в звериный хохот, от которого по ее коже бегут мурашки.       — Серьезно? — голос хриплый, торжествующий. Гриммджо наклоняется, его горячее дыхание обжигает ее шею. — Я дважды первый, кто трахнул Куросаки Ичиго?       Ичиго сдавленно шипит, её руки цепляются за его плечи, ноги обвивают его талию,       — Ты… слишком много говоришь… — она дышит ему в губы, и это его добивает.       Его член уже твёрдый, как сталь, и он входит в неё резко, одним движением, заставляя её застонать. Он чувствует, как она сжимается вокруг него — туго, сильно, почти до боли, слышит ее стоны и сбившееся дыхание.        Она не сдерживается — бьется в его руках, отчаянно цепляясь за плечи, выгибается ему навстречу. Он видит, как она закидывает голову назад, зажмуривает глаза, кусает губы и кричит, кричит, кричит. От этих звуков он сходит сума, вбиваясь в горячее податливое тело с животной яростью, каждый раз входя до упора. Между ними жарко и мокро, тела покрыты испариной, блестящей в свете лампы, ее дыхание возле его уха, а медные от пропитавшего их пота волосы щекочут ему скулы.       — Еще… — ее ноги дрожат, сжимая его талию, руки вцепились в плечи в попытке удержаться. Она наклоняет голову вперед, осыпая его водопадом своих волос, дышит тяжело и рвано, отзываясь стоном на каждый его толчок. Кажется, она сейчас расплавится в его руках, сгорит изнутри.       — Узкая… — его голос хриплый, сорванный, губы скользят по её шее, оставляя влажный след, задерживаются на мокрой ключице, касаются соска, целуют, чтобы в следующее мгновение укусить и провести языков, услышать ее «сука» через плотно сжатые зубы.       Это сводит его с ума. Еще никогда, ни одна женщина не дарила ему такого наслаждения. Его дыхание такое же тяжелое, как у нее, руки скользят по ее мокрому напряженному телу, пальцами ощущая, как трепещут ее мышцы, как она вздрагивает от каждого его движения, как сжимается вокруг него, туго, жарко, тесно, руки гудят от приятной усталости под весом ее тела — она болтается на нем, крепко сжимает его бока своими ногами, хватает его за волосы, то оттягивая назад, заставляя запрокинуть голову и кусая в шею, то притягивает к себе, подставляя уже свою. Она оставляет на нем свои метки, как он на ней — свои.       Она задыхается, её тело сжимается вокруг него, пульсируя в такт его яростным толчкам. Каждое движение зажигало новую искру — жгло, распирало, заставляло кричать.       — Я… не могу… — её голос сорвался, пальцы впились ему в плечи, оставляя царапины.       Внутри всё напряглось — туго, горячо, невыносимо. Волна накатила внезапно, смывая мысли, заставляя выгнуться в немом крике. Мышцы сжались спазмом, удерживая его внутри, а он рычал, чувствуя, как она кончает — влажно, беспомощно, без остановки, цепляется за него так сильно, что он теряет контроль. Последний толчок был глубоким до дрожи, животным. Горячая волна залила её изнутри, а он прижал её к стене, удерживая, пока их тела дрожали в последних судорогах наслаждения.       — Кончила, как шлюха, — бросает он, прежде чем отступить.       Его пальцы разжались внезапно, отпуская девушку. Ичиго на мгновение замерла, ее руки соскользнули с его мокрых, мускулистых плеч, повисли безвольными плетями вдоль обнаженного тела, и она сползла вниз по стене, когда колени подкосились от слабости, накатившей на нее.       Это была не просто усталость — ее будто вывернули наизнанку. Тело била мелкая дрожь, как после тяжелого боя, но вместо адреналина на нее накатила тяжелая, липкая слабость.       Мужчина отшатнулся, будто обжегся. А она сидела, обхватив себя за плечи, цепляясь пальцами за обожженную кожу. В голове стоял гул, как будто рядом что-то взорвалось и ее накрыло взрывной волной, контузило.       «Я… сама этого хотела» — кто бы знал, каких усилий ей стоит это признание. Это не случайность. Не «так получилось». Это она провела ногой по его бедру. Это она позволила ему прижать ее к стене. Это она обвила его ногами, когда он вошел в нее. Но самое страшное — ей понравилось.       Не так, как было шесть лет назад — механически, холодно — когда она залезла на него от неразделенных чувств другого мужчины, в попытке заглушить свою боль, в надежде отвлечься. Нет. Каждый толчок, каждая грубая ласка, каждый его рычащий, сдерживаемый стон — все это расплавляло ее изнутри, разжигало огонь между ног, от которого теперь горели щеки.       Ичиго прикрыла глаза, откинув голову на стену, обнажая шею, покрытую синеватыми пятнами от его зубов, чувствуя, как он стоит над ней, смотрит.       Он видел, как она сползает на пол, когда его пальцы разжимаются — не резко, не со стоном, а медленно, плавно, будто вся ее ярость и сила наконец вытекли вместе с его семенем, блестевшим теперь на внутренней стороне ее бедер. И это бесит. Он ждал ярости, криков. Ждал, что она вскочит, перевоплотиться в шинигами и бросится на него с мечом, в желании убить. Но она молчала. И он чувствовал себя… Обманутым?       Сука. Это же Куросаки. Та, что билась с ним столько раз, та, что оставила на его груди шрам. А теперь сидит, как тряпичная кукла.       Он резко отстранился. Не хотел, но не мог не заметить, как дрожали ее плечи, как водопад медных волос скатился на лицо, как она прикусила губу.       Мгновение и она смеется, закидывая голову назад, ударяясь затылком о стену. Отдельные волоски цепляются за шероховатости старого дерева, когда она трясет головой из стороны в сторону. Ее смех — тяжелый, гортанный, с горечью где-то на периферии сознания.       — Убирайся, — прошептала она, но в голосе не было сил даже для ненависти.       Он рывком хватает первую попавшуюся бутылку с пола и швыряет ее в стену над головой девушки. Стекло разлетается вдребезги, осыпая рыжую голову осколками, но Ичиго не шевелится, продолжает хохотать, обнимая себя за плечи и Гриммджо кажется, что этот смех отдает безумием ее Пустого.       Он уходит, не проронив ни слова, споткнувшись о гитару, струны которой жалобно взвыли при ударе, хлопнув дверью. Резко. Также резко, как все его движения, также резко как он вбивался в нее, выбивая из легких воздух, вырывая стоны. Он не останавливается. Не оглядывается.       А Ичиго впервые за долгое время просто позволяет себе чувствовать. ***       Гриммджо выскакивает с душной террасы, как ошпаренный. Сердце стучит в грудной клетке гулко, яростно, грудь ходит ходуном. Его пальцы все еще жжет ощущение ее кожи, на языке вкус ее пота и желания, а нос забило запахом ее ебаных духов.       «Тварь» — сжимает кулаки до побелевших костяшек на пальцах.       «Это не Куроски» — руки предательски дрожат, не от волнения, от чего-то другого, когда он достает пачку сигарет из заднего кармана джинс.       «Просто тело» — чиркает зажигалкой, вдыхает едкий дым.       «Просто ебаное тело. Любое» — затягивается до хрипа, будто пытается выжечь из легких ее запах, но он все равно чувствует его, даже сквозь дым. Он засел на подкорке, забил его нос так, что не вдохнуть.       Он курит одну за другой сидя на берегу, вглядываясь в темную бездну океана, пытаясь унять дрожь. Слушая, как неподалеку у костра собралась шумная компания. Парни и девушки чуть старше его шинигами, загорелые, с бутылками пива в руках, смеются, перекрикивая громкую музыку. Осознание приходит яркой жгучей вспышкой, когда он ловит себя на мысли «Как я ее назвал? Моя шинигами?» Он ревет, как раненный зверь, яростно сжимает в кулаке пачку сигарет, бьет кулаком в скулистый берег, разбивает руки в кровь, оставляя на камне трещины.       Инстинкты — обостренные, животные — улавливают движение и — сука! — ее запах и он замирает, прислушивается, ищет ее взглядом в темноте.       Куросаки Ичиго спускается от своего домика вниз к пляжу, направляется прямиком к шумной пьяной компании. Ее шаги широкие, размашистые, голова опущена вниз, будто она внимательно разглядывает песок под босыми ступнями. Шинигами в длинной бесформенной майке, надетой на голове тело, прикрывающей верхнюю часть ее бедер. Даже в темноте он видит, как алеют ее обожженные плечи. Волосы распущены и все также спутаны, в руках она сжимает свою гитару. Она ровняется с ребятами возле костра, что-то говорит, улыбается и они тут же расступаются, приглашая ее в свою компанию.       Кто-то протягивает ей бутылку текилы, она отпивает из горла, не вытирая губ, берет гитару, садится прямо на песок, скрестив ноги в позе лотоса. Его взгляд скользит вверх по внутренней поверхности ее бедра и теряется в темноте теней. Ее пальцы настраивают гитару, выкручивают колки на головке грифа, пальцы перебирают струны, когда они прислушивается к их звучанию, оценивает. А потом бьет по ним — резко, хлестко, почти рвет. Первые аккорды — бодрые, летние, слова сначала тихие, все нарастающие и ускоряющиеся. Ее голос — звонкий, задорный и уже через пару строчек вся компания дружно подхватывает песню под нестройное улюлюканье.       И только Гриммджо слышит в этом голосе надрыв.       Она поет громко, отбивает ногой ритм в такт гитарному бою, смеется — хрипло, гортанно — когда кто-то фальшивит.       Гриммджо не хочет смотреть, не хочет слушать. Но не может оторваться.       Кто-то включает колонку, когда песня окончена, и начинается безумие. Музыка гремит так, что дрожит песок под ногами, а в центре этого безумия рыжая шинигами. Она танцует под одобрительный смех окружавших ее парней, как будто никто не видит, как будто здесь никого нет кроме нее, как будто это последняя ночь в ее жизни. Ее руки скользят по телу, взметаются в воздух, опускаются вниз по ногам, когда она садится низко, разводя колени в сторону, чтобы в следующее мгновение вскочить, выгнув спину. Она закидывает голову назад, обнажая горло, глаза закрыты, грудная клетка ходит ходуном. Иногда она теряет равновесие, утопая в собственном безумии, и тогда ее ноги заплетаются, и она покачивается, падает на песок и смеется — горько, отчаянно, на грани истерики.       Мужчины свистят, кричат «Давай!», подносят к ее губам текилу, и она пьет, не касаясь руками, давится, кашляет, капли стекают по подбородку. А он вспоминает, как силой заливал ей водку в рот — чтобы унизить, подчинить себе, показать кто тут главный. Она рвет горло, почти срывается на крик, подпевая звучавшей из динамиков песне:       «Один из нас забудет планы наших судеб       Победителей не судят, проигравшим буду       Один из нас не сможет оборвать всё с прошлым       Вероятность просто ложь, ведь снова проиграю я» [3]       Раскачивается в такт музыке, выгибается до параллели с землей и кричит, кричит в высокое бескрайнее небо слова песни. Кто-то хлопает ее по бедру, кто-то пытается притянуть ближе, но она только смеется и отстраняется, продолжая двигаться, как будто завороженная музыкой.       Гриммджо давит окурок в песке так сильно, что кости в пальцах трещат, пока она сгорает на его глазах, падает на холодный песок, сжимает его в ладонях, смотрит как он утекает сквозь ее пальцы.       Она встает внезапно — так, что песок взметается, запутавшись в ее волосах. Никто не останавливает её — все слишком пьяны, а она слишком чужая в их компании. Океан перед ней не вода, а жидкий мрак — вязкий, бездонный, готовый поглотить в свою пасть, забрать в недра своих тайн. Он вскипает пенными язвами, бьется о скалистые берега, облизывает песок пляжа. Волны не катятся, они судорожно дергаются, как тело в предсмертных конвульсиях.       Где-то за горизонтом молния вспарывает свод небес электрическим копьем, на мгновение освещая темные воды, и тогда видно, как далеко она уже зашла — колени, по пояс, по грудь — будто медленно себя топит. Нарастающие волны бьют ее в грудь, пытаются оттолкнуть, выбросить на берег, но она упорно идет. Прохладные волны приятно лижут обгоревшую на солнце спину, налетевший ледяной ветер почти ласково касается ее тела и уносит с собой жар ее раскаленной кожи. Ичиго отталкивается от песчаного дна и замирает на волнах, раскинув руки в стороны.       Гриммджо не решает идти за ней. Его поднимает с камней иная сила. Не мысли, не страх, ни ревность. Предчувствие. Какой-то внутренний инстинкт.       Небо свернулось в свинцовые складки, как старая кровь на бинтах. Волны не бьются о берег — они скребут его когтями, оставляя рваные раны из пены. Воздух густой от соли — им не дышат, им режут лёгкие.       А она — уже только тень на фоне воды, только рыжий мазок, который вот-вот смоет этот ненасытный мрак.       Он врезается в толщу воды, как нож в горло врага. Вода вздымается, черная, как ее клинок, но ему плевать — он хватает ее за волосы, выдирая из океана, тащит на берег, несмотря на ее попытки вырваться. Она орет, бьет его в лицо локтем — он ловит руку, выкручивает за спину до хруста суставов.       — Пусти, ублюдок! — она пытается вывернуться из его стальной хватки и снова бьет — в этот раз ногой в колено.       Тогда он бросает ее на берег, впечатывает лицом в песок, давит коленом между лопаток — она хрипит когда спина угрожающе прогибается под его весом, царапает землю, но он заламывает вторую руку выше, пока кости не начинают скрипеть, а с ее губ не срывается крик боли.       Он не говорит ни слова, но она спиной чувствует его ярость, от которой стынет кровь в жилах. Его пальцы впиваются в ее шею, сжимают, передавливая, не давая сделать вдох и она бьется под ним из последних сил, пытается освободить руки, но он не дает ей этого сделать — вдавливает бедрами в песок, зубами срывает с нее белье. В голове плывет — от бессильной ярости на свою слабость.       — Ненавидишь? — он входит в нее резко, без подготовки, разрывая сухую плоть. Она кричит, но крик превращается в стон, когда ее тело предательски отвечает на знакомые движения.       Она проклинает его, отплевываясь от песка, дергается в попытках вырваться, выкрикивает угрозы разорвать его на части, но тело предательски отвечало древним инстинктам — оно сжимается вокруг него, дрожит, поддается навстречу каждому его толчку, жаждая больше.       Когда она кончает, сдавленно рыча, он не дает передышки — переворачивает, зажимает коленями ее плечи. Его член прижимается к ее губам. Глаза Ичиго с ужасом расширяются, она плотно сжимает губы и яростно мотает головой, зажмурив глаза, бьется под ним сильнее, сучит ногами.       — Открой рот, — мужчина сжимает руку на линии челюсти, давит так, что кости скрипят под пальцами, оставляя синяки. — Или я сломаю зубы один за одним и выебу окровавленную дыру.       В уголках глаз выступают слезы, и она подчиняется — губы размыкаются. Он входит глубоко, пока она не давится, слезы смешиваются со слюной и песком. Ее ногти впиваются в его бедра, оставляя кровавые полосы, но он только глубже — чтобы заткнуть ее, чтобы она подавилась им, как он — ею.       — Глотай, — он дергает ее за волосы, и она захлебывается, горло судорожно сжимается, и она кашляет, задыхаясь. Он смахивает сперму с ее губ пальцем, размазывает по щеке вместе с песком.       — Красиво, — бросает он. — Теперь ты выглядишь так, как есть на самом деле.       Когда он уходит, она лежит, сжавшись в комок, и бьет кулаком в песок снова и снова, пока костяшки не стираются в кровь. Где-то смеется пьяная компания, но никто не зовет ее. Море равнодушно лижет берег, смывая следы их борьбы.       Она поднимает голову. Ее глаза сухие. А волны уносят осколки ее гордости в темноту.       А он вновь курит, слыша, как за спиной раздается ее истерический смех, переходящий в душераздирающий вопль.              Она смеялась. Сначала тихо, потом по нарастающей все громче и громче. Смеялась, пока не начало драть горло и рот не наполнился металлическим вкусом. Смеялась, пока слезы не начали разъедать солью щеки. Смеялась, пока в груди не свело судорогой мышцы.       — Ты… Ты… — голос срывается на хрип, пальцы впиваются в песок, царапают его, песчинки забиваются под ногти, — Ты думаешь, это что-то изменит?!       Ее тело все еще помнит прикосновения его рук, кожа запомнила каждый след его пальцев, нос еще улавливает его запах — жженое дерево, черный перец и кожа.       — Ненавижу! — скулит она в ночь и ее накрывает волной — горячей, удушливой. Она схватилась за грудь, вцепилась ногтями в горящую кожу, царапая, оставляя красные полосы, будто могла вырвать оттуда эту боль, это безумие, это…       — АААААААААРГХ!       Крик разорвал глотку. Она била кулаками по песку, по воде, по собственным ногам, цеплялась за волосы, яростно рвала их, пытаясь заглушить физической болью душевную. Била кулаками в прибрежные скалы, стирая их в мясо, царапала ее не заживший шов на правой ладони, вырывая из него нитки с кусочками плоти. Каталась по песку, задыхаясь, пытаясь вдохнуть и давилась раскаленным воздухом, когда делала вдох.       — Почему именно он? — всхлип вырвался против воли. Она закидывает голову к небу, сидя на коленях, ищет ответ у бескрайней тишины и не находя, срывается на крик, — ПОЧЕМУ ТЫ ЗАСТАВИЛ МЕНЯ ПОЛЮБИТЬ ЭТО?!       Падает на песок — последние силы покинули ее вместе с этим криком — замолкает, и тогда конвульсия выгибает ее спину дугой, будто невидимая рука ломает ее словно куклу.        [1] Обними Кита — ты для меня; [2] Green Apelsin — Парфюмер; [3] STERVELL — Один из нас.