Часть 4

      Дождь хлестал по лобовому стеклу, превращая дорогу в черное зеркало, отражавшее то блики фонарей и фар, то алые отпечатки стоп-сигналов. Вода барабанила по раскаленному капоту, по холодному металлу, стекала потоками, словно кто-то опрокинул океан прямо на город. Гриммджо сидел за рулем своего Lexus, вслушиваясь в приглушенные звуки дождя и шелеста шин по мокрому асфальту, пальцы сжимали кожаную оплетку руля так, что материал скрипел под натиском его рук.       В салоне стоял запах дорогой кожи и ее ебучих духов. Опять они. Сука. Этот запах преследовал его везде. Ее блядская Black Orchid Tom Ford. Он ненавидел этот запах, но уже никогда не сможет его забыть, потому что так пахла ее страсть, ее тело, выгибающее под его руками. Этот запах, казалось, навсегда засел у него в голове и забил нос. А в голове звучал ее голос, вонзившийся в мозг раскаленными осколком стекла. Ее смех — хриплый, переходящий даже не в крик, а в вопль раненного зверя, пойманного в капкан. Как будто она не смеялась, а рвала собственное горло на части. Как будто в этом звуке была вся ее боль, весь ее гнев, все ее безумие. Ее пение — нежное, трепетное, печальное, яростное, выдирающее что-то темное и кровоточащее из груди, облачающее боль в слова, отчаянное. Ее глаза — блестевшие в темноте от алкоголя, затуманенные желанием, горевшие удовольствием, расширяющиеся от ужаса, пустые. Ее губы, с которых срывались стоны, шептавшие такое сладкое «еще»… «Ненавижу!» — жалкий отчаянные скулеж в песок.       Мотор ревел, колёса взрезали водяную гладь дороги, разбрасывая брызги. Ветер бил в боковые стёкла, завывая в щелях, будто пытаясь вырваться внутрь. Гриммджо не включал музыку — только шум дождя, гул двигателя и собственные мысли, которые крутились в голове, как бешеные волчки.       «Почему именно он?» — этот вопрос висел в воздухе, как нож, воткнутый в потолок, но он не знал ответа. Как и не знал, почему он не может выбросить ее из своих мыслей. Он ненавидел ее запах, засевший в голове, ненавидел как он до дрожи в пальцах запомнил ее тело, до тяжести в груди, до невозможности свободно дышать.       Он не хотел ее. Нет, черт возьми, конечно нет. Это было просто удовлетворение физиологической потребности. Как поесть. Как поспать. Как вдохнуть воздух после долгого боя. Ее тело? Любое тело подошло бы. Любая женщина. Любой теплый рот, любые бедра, которые можно раздвинуть. Ему нахуй не сдалась эта сука, выгибающаяся под ним, ему не нужно слышать свое имя среди ее стонов. Любая будет просить еще и кончать от него.       Она была не просто шинигами. Она была огнем, который нельзя потушить. Бурей, которую нельзя остановить. Безумием, которое нельзя вылечить. Ее образ не отпускал, сидел под веками, выжигая глаза — рыжие волосы, слипшиеся от морской воды. Глаза, горящие в темноте. Тело, извивающееся под ним в песке, цепляющееся за него, чтобы не упасть.       «Ты думаешь, это что-то изменит?!» Мужчина сжал зубы так, что челюсть заныла. Ничего не изменилось, нет. Она все та же, какой была всегда — упрямая, яростная, готовая драться до последнего, не согласная на поражение. Но теперь он понимал — кроме боя, у нее есть другая жизнь, ее, настоящая. В отличии от него, чья суть есть битва, она брала в руки меч только при необходимости. Он всегда знал её как шинигами. Как воина. Как того, кто мог дать ему бой, достойный его силы. Он знал её клинок, её ярость, её упрямство. А сегодня увидел её другой.       Не в форме шинигами, не с мечом в руках. В человеческом теле — хрупком, смертном, уязвимом. В майке, которая скользила по её плечам, в трусах, которые оставляли слишком много голой кожи. В гитаре, которую она держала так естественно, будто это продолжение её рук. В песнях, которые она пела — то тихо, то яростно, будто выдирала их из самой глубины души. Видел её в страсти — согнутую под ним, задыхающуюся, с глазами, полными ненависти и желания. А потом — в танце. Безумном, диком, таком же неукротимом, как её удары в бою.       Она горела. Он сжигал ее дотла — «Почему ты заставил меня полюбить это?»       Мысль обожгла сознание, прошла электрическими раскаленными разрядами по телу. Он резко дернул руль и автомобиль вильнул, едва не вылетев на обочину. Гриммджо зарычал, ударив кулаком по приборной панели.       Гром грянул прямо над головой, вторя его собственной вспышке злости, ослепительная молния на миг озарила дорогу. В этот момент в зеркале заднего вида мелькнул свет — одинокий, яростный, несущийся на бешеной скорости и Гриммджо прищурился, вглядываясь в темное отражение.       — Мотоциклист? В такую погоду? Самоубийца.       С диким ревом мимо него, обгоняя по встречной, промчался спортбайк, но он успел рассмотреть — черный Kawasaki Ninja ZX-10R, без шлема, без защиты.       Он узнал её по тому, как она держала руль — не как новичок, а как тот, кто знает машину на уровне инстинктов. По тому, как её тело сливалось с мотоциклом в одном движении, будто они были единым целым. По тому, как она неслась — не убегая, не скрываясь, а просто летела, будто пыталась догнать что-то, что всегда оставалось впереди.       Рыжие волосы, развевающиеся за спиной, как языки пламени. Белая майка, прилипшая к телу от дождя.       Куросаки.       Мотоцикл резко рванул влево, скользя по мокрому асфальту, едва не задевая отбойник. Гриммджо даже не осознал, как его нога ударила по газу, Lexus рванулся вперед, догоняя ее. Она не оглядывалась, не замедлялась, просто летела вперед, а он гнался за ней, даже не понимая зачем. Просто потому что не мог по-другому. Потому что каждый раз, когда он думал, что знает её, она открывалась с новой стороны. Шинигами. Женщина. Его добыча — а теперь безумец на мотоцикле, рвущийся навстречу ночи.       «Самоубийца» — мысль ударила, как нож под ребро. Ноги сами надавили на тормоз, прежде чем он успел осознать почему. Перед глазами вспыхнуло: её тело, разбитое и изломанное, рыжие волосы, смешанные с кровью и дождём. Не в честном бою. Не от его рук. От какой-то дурацкой аварии. Сердце рванулось в глотку, когда мотоцикл опасно дрогнул на повороте. На мгновение — только на мгновение — ему показалось, что она обернулась. Потом лишь стена ливня и пустая дорога.       — Ебнутая тварь… — сигарета закусывалась между зубов, руки предательски дрожали. Он рванул с места, будто убегая от собственных мыслей. Под утро он забирается к ней в комнату — убедиться, что эта полоумная добралась до дома, а не размоталась под колесами у фуры или на отбойнике. «Иначе с кем мне драться» — говорит он себе, когда заглядывает к ней в окно. Но Куросаки нет в постели, а ее черный монстр стоит на заднем дворе.

***

      Ичиго сбросила варадзи и ступила босыми ногами на прохладу утренней земли, еще не прогретой солнечными лучами. Трава впивалась в кожу крохотными иголочками, холодила росой, но девушка с удовольствием закапывалась в эти ощущения, чувствуя странное наслаждение.       Сад в поместье Кучики был слишком совершенен, чтобы казаться настоящим. Дорожки из мелкого светлого гравия вились между островками сочной зелени, тихо шелестевшей под нежными прикосновениями ветра. Пахло влажной хвоей, так любимым ей ароматом, наполнявшим душу каким-то теплом и тоской.       Девушка шла вдоль узкого ручья, сияющего своей кристальной чистотой в первых лучах солнца, прислушиваясь к плеску воды. Дальше — пруд и карпы кои, застывшие под водой, не смевшие нарушать ее зеркальной гладкости. Повинуясь странному, щемящему чувству в груди, девушка сунула в пруд палец и карпы кои, испуганные таким вторжением, метнулись в разные стороны, взбаламутив воду.       На кромке пруда стоял чайный домик — слишком аккуратный, слишком правильный. За его раздвижными дверями из тончайшей рисовой бумаги когда-то дрожали пальцы самого Бьякуи, когда он касался ее губ. Теперь здесь хранились лишь тени той слабости, которую он больше никогда не позволял себе.       — Здравствуй, Ичиго, — голос, такой же ледяной и ровный, как всегда, но только она слышит в нем печаль на самой глубине.       — Я опять нарушила твой покой, прости, — Ичиго не поворачивается, все также сидит с опущенной в пруд рукой, ругает его карпов. — Я сейчас уйду.       — Двери моего дома всегда открыты для тебя, — он подходит ближе, полы его хаори мягко шуршат при движении. Она не видит, как внимательно он изучает ее ссутулившуюся спину и поникшую голову, не чувствует, как касается ее риацу — надломленной, отравленной горечью поражения. — присоединишься ко мне за завтраком?       Она молчит. Не кивает головой, не отказывается, просто молчит, даже рука в воде замирает.       — Бьякуя… — тихо, на грани слышимости, почти только губами, когда он уже готов уйти, — Ты можешь хотя бы со мной не быть таким официальным?       — Идем.       Девушка отрывает взгляд от зеркальной поверхности пруда и видит перед собой его ладонь.       Бьякуя видел, как она кусает нижнюю губу, задумываясь о чем-то, но потом подает ему руку — с синяками вокруг запястья и шрамом на ладони, которого раньше у нее не было — и принимает его помощь. Он не спрашивал. Пока — нет. Но видел следы чужих пальцев на шее, в тех местах, где ворот коседе не мог скрыть кожу, хоть она и пыталась спрятать их под прядями отросших волос. Видел ее опущенные вниз глаза, которые раньше всегда смотрели прямо и уверенно. Видел боль во взгляде, которую она неумело пыталась спрятать. Слишком молчаливая, слишком тень Куросаки Ичиго. Но он ничего не спрашивал, нет. Не сейчас.       Они молча шли вдоль цветущих камелий, акаций, хвои, вдоль поющего свои песни ручья, мягко ступая по зеленому ковру, устлавшему землю. Ичиго держалась чуть сзади, на босых ногах блестели капли утренней росы, руки обхватили собственные плечи, глаза закрывались от усталости. Её шаги были медленными, будто каждое движение давалось через силу, а плечи слегка дрожали — не от холода, а от перегруженных нервов. Он обязательно уложит ее спать, но сначала накормит. Девушка была истощена, скорее морально, нежели физически, но сейчас она явно не в состоянии об этом говорить, если вообще захочет с ним чем-то поделиться.       Сердце болезненно сжималось при виде разбитого героя, при виде разбитой этой рыжей бестии, при виде той женщины, что заставляла это сердце болеть и кровоточить, к которой оно было неравнодушно. Той юной женщины, чье дыхание сейчас походило на дыхание раненного зверя, старающегося не выдать боли.       Стол накрыли не в главном зале, а на энгава, выстланной полированными досками из кипариса, холодными под босыми ногами Ичиго. Утреннее солнце, игнорируя кедровые карнизы, пробивалось сквозь листву камелий, создавая узорчатые тени на полу.       Бьякуя сидел, выпрямив спину, его белые хаори сливались с молочным туманом, поднимающимся над прудом. Перед ним — безупречная сервировка: черный лакированный поднос, пиала с дымящимся рисом, чашка прозрачного бульона с тонкими ломтиками грибов. Но его глаза были прикованы к Ичиго, которая, кажется, была не здесь. Девушка выделялась чужеродным элементом, как пятно на белых простынях, среди идеального и ровного мира Кучики.       Она не прикасалась к еде.       — Ты должна есть, — произнёс он, и это прозвучало не как приказ, а как констатация факта. Будто говорил: «Ты должна дышать. Ты должна жить».       Ичиго оторвалась от созерцания низкого деревянного столика, за которым они сидели и подняла на него взгляд.       — Я не голодна, — прошептала девушка, но пальцы все-таки сжали палочки.       Он видел, как она дрожит, как прячет взгляд, как нервно теребит оби на стандартной формп шинигами. Не говорят ни слова, Бьякуя наклонился и пододвинул к ней тарелку с тамагояки — сладким омлетом, который она когда-то назвала единственной нормальной едой в этом аду правил.       — Ты любишь это, ешь.       Куросаки замерла, будто в нерешительности. Потом медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, отломила кусочек. Сахарная корочка хрустнула, и на миг в ее глазах мелькнуло что-то знакомое — упрямство, жизнь.       — Спасибо, — пробормотала Ичиго, избегая его взгляда. Сейчас она особенно остро чувствовала себя здесь лишней, как никогда ранее. Как будто она, преданная своим телом, униженная, одним свои присутствием оскверняла святыню безупречного Кучики.       Есть не хотелось, кусок застревал в горле, и она вяло ковыряла омлет палочками, но она все-таки съела несколько маленьких кусочков, прежде чем положить палочки. Параллельно. Впервые. Просто чтобы не разрушать гармонию этого места еще больше. — А теперь отправляйся спать.       Ичиго с трудом поднялась с циновки. Когда она сделала шаг, у ее плеча тут же возникла старшая горничная — женщина в возрасте, чья кожа напоминала старый пергамент, с седыми, туго затянутыми в пучок волосами.       — О-Ичиго-сама, позвольте проводить вас, — голос отоси-ёри был мягким, как шорох травы, но в нем звучала сталь. Отказаться было нельзя.       Ичиго шла, не чувствуя пола под ногами — только прохладу полированного дерева, холод которого пробивался через тонкую кожу босых ступней. Воздух был влажный, тяжелый, словно серебристая дымка тумана, что стелилась над садом, куда они и направлялись. Они шли вдоль скрипучих сосен, сбрасывающих иглы, укрывавших колючим ковром сырую землю. Зеленые иголки впивались девушке в ноги, обоняния касался аромат соснового леса — старого, влажного, хранящего тайны под кроной многовековых деревьев.       Они миновали каменный фонарь, где еще теплился ночной огонек. Запах воска смешивался с ароматом гортензий и жасмина, цветущих где-то неподалеку.       Ее вели не в общие бани, а в маленькую купельню — привилегия, которой удостаивались лишь члены семьи. Раньше Бьякуя никогда бы не позволил Ичиго воспользоваться ею, сейчас все было по-другому, и Ичиго не знала связано это с его внезапно возникшими чувствами к ней, с ее статусом героя, или с ее жалким видом — как побитая дворняга — с которым она вломилась в его поместье. Почему именно в его? Она не знала. Но в тот момент ей хотелось найти опору под ногами, равновесия и спокойствия на грани мертвой тишины, и ноги сами привели ее сюда. Она не планировала задерживаться, не планировала встречаться с хозяином дома, просто пришла погулять среди молчаливого рая, подумать.       — О-Ичиго-сама, — отоси-ёри — кажется Фудзино — не дотронулась до нее, лишь отварила дверь в купельную, — Прошу.       Ичиго переступила порог, вдыхая запах нагретого кедра и соли. Горячий воздух обжег ноздри и затуманил глаза, мгновенно обволакивая ее кожу. В центре — деревянная бочка офуро, с водой, пахнувшей лечебными травами и сладковатым корнем лотоса — для сна, над которой клубился густой пар. На каменной полке у стены — черный мыльный камень и гребень из слоновой кости. Зеркало в углу — затуманенное, намеренно нечистое. Сюда приходят не любоваться собой, а очищаться. Банщица — пожилая женщина с ясными глазами — стояла в углу с деревянным тазом в руках.       Ичиго вздохнула, раздеваясь. Оби, косодэ, хакама — упали бесшумно, будто она боялась нарушить тишину этого места. Хлопковый дзюбан под ним оказался мокрым от пота — ткань прилипла к спине и ей пришлось резко дернуть, чтобы сорвать его с себя.       Банщица не дышала. Пар в купальне внезапно стал густым, как молоко, но даже он не мог скрыть этого — тело Ичиго было покрыто синяками и ссадинами, где-то с запекшейся кровью.       Юна не моргнула, отвела взгляд вниз и в сторону, как и положено, ее пальцы сжали таз так, что дерево затрещало, но она сохранила самообладание:       — Вода сегодня горячая.       Ичиго не ответила. Она шагнула в офуро. Кипяток обжег раны и вытянул из горла тихий стон.       После омовения ее отвели в Цуки-но ма — покои для почетных гостей, расположенные по центу между его покоями и садом. Достаточно близко, чтобы услышать крик. Достаточно далеко, чтобы сохранить видимость приличий.       Двери раздвинулись с тихим деревянным стуком, впуская Ичиго в пространство, где даже воздух казался призрачным. Через седзи с энсо — символом гармонии, принятия жизни как она есть, косо пробивался свет, отбрасывая на пол дрожавшие тени.       В покоях стоял запах сандала и чего-то еще, горького, как полынь. Возможно, лекарственные травы в подушках. Ей уже приготовили футон для сна, слишком широкий для одного и слишком узкий для двоих. Девушке подали юкату из нежно-голубого шелка.       — Кучики-сама приказал, — пояснила отоси-ёри, завязывая пояс мужским узлом, говоря «Ты под его защитой».       Когда Ичиго легла, Фудзино задернула полог, поставила у изголовья чашу с водой — от злых духов, и ветку сливы — чтобы снились хорошие сны, сорванную не садовником, а лично им. Но девушка об этом никогда не узнает.       — Отдыхайте, о-Ичиго-сама, — она поклонилась, не поднимая глаз, и вышла, тихо затворив за собой седзи.       Оставшись одна, Куросаки прижала ладонь к глазам и в следующее мгновение закусила костяшку указательного пальца, чтобы заглушить рыдания. А за дверью Бьяукуя стоял, пока не услышал, как ее дыхание наконец выровнялось. Он коснулся двери, но не вошел, а лишь велел оставить у ее порога чашку амадзакэ — сладкого, как обещание, что завтра будет легче.       

***

      Бьякуя сидел за своим письменным столом, изучая отчеты о патрулях в Руконгае, когда в дверь постучали.       — Войдите.       Банщица — Сумиэ — старая женщина, работавшая на клан Кучики когда еще сам Бьякуя был ребенком, вошла без шума, но ее слишком частое и мелкое дыхание выдавало волнение. Сумиэ стояла у дверей кабинета, не смея переступить порог. Её ладони, привыкшие к кипятку, холодели на коленях.       — Простите, о-вака-сама, — ее голос дрогнул, — я рассмотрела Куросаки-сама. Это непростительно.       — Говори.       Она начала медленно, тщательно подбирая слова:       — Куросаки-сама… её тело… — она вдохнула, собираясь с силами, — На шее кровоподтеки в форме пальцев, как будто ее долго душили. Кожа разодрана в одном месте — она царапала себя же, пытаясь оторвать чьи-то руки. Ключицы и плечи в человеческих укусах, сильные, до крови. На бедрах кровоподтеки в форме пальцев, а на спине кровоподтек между лопатками. Ее прижимали коленом к земле и удерживали, в ранах был песок. Кровоподтек на ребрах от удара. Рана на ладони, как будто пытались разорвать швы. На запястьях следы от рук.       Банщица замолчала, но ее руки дрожали.       — Что-то еще? — он слишком хорошо себя контролировал, чтобы в голосе не промелькнула сталь я холодная ярость.       — Она не дала перевязать сабе раны.       — Ты можешь идти.       Пожилая женщина поклонилась и растворилась в воздухе, но ее слова остались висеть в кабинете как ядовитый туман. Так вот что с тобой случилось, Куросаки Ичиго? Он догадывался. Догадывался, когда видел синяки на запястьях, шее и лице, но не думал, что все ее тело представляло собой карту насилия. Ее били и удерживали силой, душили, а она пыталась вырваться, царапая руками собственное горло. Это произошло не здесь, не с ее духовным телом, иначе Куросаки разорвала бы обидчиков своим Зангецу. Значит это произошло в Мире Живых, с ее человеческим телом, и от этого становилось еще поганее на душе.       Капитаны Готей-13 и, в частности, он сам, не сильно сопротивлялись, когда Совет-46 выставлял временно исполняющей обязанности шинигами условия ее возвращения в Гэнсэй — полная блокировка риацу как только она возвращается в свое тело. Это было сделано, чтобы контролировать ее.       Они назвали это контролем за угрозой. Куросаки Ичиго — аномалия, она не является полноценным шинигами, но обладает колоссальной силой, а ее внутренний Пустой, способный вырваться из-под ее контроля в любой момент, делает эту силу нестабильной, непредсказуемой и опасной. Но он знал, что за этими словами скрывается не только желание контролировать угрозу, но и страх перед ней, как и политические манипуляции. Совет- 46 состоит из консерваторов, которые не доверяют тем, кто выходит за рамки традиций. Они боятся, что она обратит свою силу против них самих, и поэтому они ограничивают ее свободу — она не сможет действовать без санкций Готэй-13, они делаю ее зависимой — если ей потребуется сила, то ей придется возвращаться в Общество Душ под контроль капитанов, они заявляют другим — «Даже герои подчиняются правилам». Это их демонстрация силы.       Почему Готэй-13 не отстоял ее право вернуться домой как есть? Потому что в их словах была правда, реальность, перед которой они не могли сделать выбор в пользу Куросаки Ичиго. Гэнсэй — не место для шинигами, по закону они не могут вмешиваться в дела людей без приказа, а если девушка будет использовать свою силу в Мире живых бесконтрольно, то это может нарушить равновесие между мирами. Мир живых должен оставаться нейтральной территорией, и ограничение сил Ичиго позволяет сохранить этот статус-кво — это превентивная мера для сохранения баланса.       Капитаны Готэй-13 осознавали эти риски, поэтому отступили перед Советом-46, хотя им и не нравилось их решение. Но также они доверяли ей, знали, что она сможет справится с трудностями если понадобится, и даже без силы найдет способ действовать…       Но они не учли хрупкости человеческого тела против физической силы насильника. И вот она здесь, в синяках и ссадинах, разбитая, с потухшим взглядом, позволяет себя купать, переодевать и расчесывать как куклу, как будто ей все равно, что происходит вокруг, как будто она разумом где-то в другом месте. Даже ее бешенная риацу, дикая как ураган, сейчас липнет к ее рукам тихим, пересыхающим ручейком.       Сейчас, оглядываясь назад, Бьякуя понимал, что соглашаться с Советом-46 было нельзя, что именно они виноваты в произошедшем. Будь у Ичиго ее силы, она бы дала отпор, смогла бы себя защитить, но там, далеко, в Мире живых, пока в Обществе Душ жизнь текла в привычном, размеренном русле, кто-то душил простого человека, сломав ее сопротивление грубой физической силой.       

***

      К полудню новость о том, что Куросаки Ичиго появилась Сейретее, разнеслась по всем уголкам белого города. Стражи у главных ворот, обычно невозмутимые, на этот раз не смогли скрыть тревогу в голосах, передавая весть патрульным. От них слухи поползли дальше — к рядовым шинигами, офицерам, лейтенантам, а затем и к капитанам.       Никто не знал зачем Ичиго пришла — она не проронила ни слова, но слухи множились с каждой минутой. Говорили, что она выглядела как призрак — бледная, с темными кругами под глазами и потухшим взглядом, уставшая и истощенная, что каждое движение ей давалось как будто бы с трудом, а риацу походила на тлеющий уголек — ни следа того бешенного пожара, которым она обладала.       К вечеру удалось выяснить, что временно исполняющая обязанности шинигами находится в поместье Кучики. Те шинигами, кто близко знал Ичиго, кто сражался с ней бок о бок и считал другом, не смогли остаться в стороне. Рукия и Рендзи, Хицугая и Мацумото, сам Зараки Кемпачи с Иккуку и Юмичикой — все они ринулись повидаться с боевой подругой к неприступным воротам клана Кучики, надеясь увидеть ее понять, что же случилось.       Бьякуи дома не было — он до сих пор находился в казармах шестого отряда и занимался отчетами, поэтому всех непрошенных гостей встречал каро — главный управляющий, старый и непреклонный, как скала. Его холодный, почти механический, голос вежливо, но твердо отказывал всем:       — О-Куросаки-сама отдыхает. Ее нельзя беспокоить.       Руки, прихватив Рендзи и воспользовавшись статусом младшей сестры Бьякуи, все-таки прорвалась сквозь несговорчивого управляющего, угрожая пожаловаться его господину, если их не пропустят. Но им все равно не удалось поговорить с Ичиго — девушка спала глубоким, но беспокойным сном. Ее волосы разметались по полу, одеяло сбилось на ногах, а голубая юката, с повязанным мужским узлом оби, чуть распахнулась, обнажая цепочку фиолетовых отметин.       — Ичиго… — прошептала Рукия в пустоту еле слышно, но ей показалось, что ее слова прозвучали воем сирены.       Она бы хотела сказать что-то еще, позвать подругу снова и снов, разбудить ее, но планам помешала возникшая в коридоре о-тосиёри.       При виде ворвавшихся гостей, ее веки медленно приподнялись и взгляд, тяжелый как свинцовые тучи, обрушился на Рукию с Рендзи.       — Вам здесь не место, — сухо и строго проговорила старшая служанка.       Рукия, не привыкшая отступать, сделала шаг вперед, но тут же замерла — Ичиго дернулась во сне, лицо исказилось гримасой боли, и из полуоткрытых губ вырвался стон.       — Что с ней? — прошептал Рендзи, бледнея.       О-тосиёри не ответила. Вместо этого ее веер резко щелкнул, указывая на дверь в молчаливом требовании уйти.       За спинами Рукии и Рендзи послышались голоса — остальные шинигами, не сумевшие прорваться, все еще ждали у ворот. Хицугая, скрестив руки, стоял в тени сакуры, его ледяной взгляд метал искры недовольства. Мацумото, обычно улыбчивая, сейчас кусала губу, а Кемпачи, не скрывая раздражения, громко требовал объяснений вместе с Иккаку.       Но ничего не изменилось. Дверь в комнату Ичиго закрылась с тихим, но окончательным щелчком.              — Ты видел? — спросила Рукия, когда они вышли к воротам, где их ждали остальные.       Рендзи молча кивнул, задумчиво смотря вдаль темнеющих улиц. Его обычно насмешливый и легкомысленный взгляд был теперь мрачным, а губы изогнулись в жесткой складке.       — Видел.       За спиной раздался резкий голос Хицугаи:       — Что там?       — Нам не удалось поговорить с Ичиго, она спит, но… — Рукия сжала руку Рендзи, как бы ища поддержки. Слова не хотели выходить из горла.       — Не томи, Кучики, — Мацумото по привычке обращалась к ней по фамилии ее старшего брата, — Что вы увидели?       — Мы не знаем. — выдохнула Рукия. Она правда не знала. Ичиго не была ранена, но выглядела ужасно, а эти синяки на ее шее… Они могли быть чем угодно.       — У нее синяки от удушья на шее. И на запястьях. Ее держали силой. — рыкнул Рендзи. Рукия почувствовала, как сжались его пальцы на ее руке.       — Рендзи, — начала она, боясь, что он прав, — С чего ты взял? Она могла получить их в бою.       И тут Абараи взорвался. Он выдернул руку и рявкнул:       — В бою с кем, Рукия? С пустым? Чтобы Куросаки проиграла какому-то пустому? Куросаки? Нет, она бы разорвала его голыми руками!       — Но откуда тогда синяки? — Юмичика уже знал ответ, как и другие выходцы из неблагополучных районов Руконгая. — Она прошла через врата Сенкаймон уже такая. Это синяки ее физического тела, а не духовного.       — С чего вы это взяли? — Рукия не хотела в это верить, нет. — Ичиго и в мире живых может за себя постоять, она бы никогда такого не допустила!       — Если только это не был кто-то сильный, кто сильнее чем человеческое тело Куросаки. — Хицугая скорее размышлял вслух, чем отвечал на вопросы. — Ее силы в Мире живых заблокированы по приказу Совета-46. Кто-то из старых врагов мог воспользоваться этим и напасть на нее.       — Ее силы заблокированы только в физическом теле, — лицо Кемпачи, как и всегда, не выражало ничего кроме скуки, но внутри закипала ярость — кто-то посмел тронуть человеческую девчонку. Кто бы что ни говорил, а у него к невероятно сильной рыжей бестии были особенные чувства — он уважал ее силу, ценил ее как бойца и при это видел, что за всей этой мощью скрывается обычная женщина. Он вообще много чего видел и замечал, но никогда не подавал виду.       — Значит она могла стать шинигами, но не сделала этого. Это был человек?       — Ошибаетесь. Куросаки надо получать разрешение, чтобы перевоплотиться в шинигами. Если она сделает это без веских причин, таких как нападение пустых, то по условиям договора о ее пребывании в Мире Живых, она должна будет вернуться в Общество Душ для суда и решения ее дальнейшей судьбы. — Хицугая сжал переносицу. — Данных за пустых в Каракуре не поступало.       — Так значит, все-таки человек?       — Хватит гадать, — выплюнул Иккаку, постукивая своим зампакто себе по плечу. — Придет в себя, тогда сами у нее и спросите.       — Лейтенант одиннадцатого отряда прав, — раздался за их спинами спокойный, но властный голос Бьякуи. — А теперь расходитесь.       — Капитан! — Абараи выступил вперед, его руки сжались в кулаки с такой силой, что кожа на костяшках побелела, — Позвольте нам остаться с Ичиго. Она наша подруга, мы не можем просто так уйти.       — Нет. Рукия, Рендзи, идите домой. Вам сообщат, когда Куросаки Ичиго очнется.       — Но, брат…       — А теперь уходите. — глава клана Кучики был непреклонен и им не осталось выбора, кроме как разойтись. Когда Бьякуя скрылся за стенами своего поместья, Рендзи остановился, сжимая кулаки:       — Мы просто уйдем? Над ней надругались, а мы будем делать вид, что ничего не случилось?       — А что мы можем, Рендзи? — голос Рукии звучал очень тихо, — Нам даже не удалось с ней поговорить. Мы не знаем, что произошло и кто это сделал. Мы даже не знаем верны ли наши догадки. Она не ребенок. Если бы она хотела нашей помощи, то пришла бы к нам, а не сюда.       — Но как мы можем просто ждать?       — Уважайте ее выбор, засранцы, — пророкотал Кемпачи, уже направляясь в сторону бараков одиннадцатого отряда. Иккаку и Юмичика последовали за ним. — Ичиго не простит вам, если вы полезете решать ее проблемы вместо нее.       — Зараки прав. Мацумото, возвращаемся.       — Рендзи, пойдем домой, — Рукия потянула мужа за рукав коседе, — Ичиго все равно спит. И брат сможет ее защитить, если что-то случится.

***

      Ичиго проснулась на рассвете, когда первые лучи солнца пробудились ото сна и скользнули сквозь чуть приоткрытые двери в комнату, коснулись ее щеки. Девушка поднялась с футона, поправляя съехавший оби, и хотела уже встать, чтобы распахнуть седзи и выйти на энгава, как в проходе появилась горничная с теплой водой в медном тазу и свежими полотенцами из хлопка.       — О-Ичиго-сама, прошу вас, — она склонилась в поклоне, прося Куросаки вернуться в покои и умыться. Молоденькая девочка, еще не опытная, боявшаяся гнева о-тосиёри, если та узнает, что она нарушила этикет и не подала принадлежности для умывания вовремя.       Ичиго окинула девушку взглядом и покорно вернулась в комнату, позволяя горничным и служанкам делать свое дело. Это вызывало некоторый диссонанс, ведь в свои ранние визиты в поместье Кучики она существовала тут как перекати поле — сама по себе, как будто хозяин делал вид, что ее тут нет. Ну, так оно, вообще и было, он предпочитал ее не замечать, как назойливую муху, что жужжит где-то возле уха, но не приносит вреда. Сейчас же Бьякуя окружал ее заботой и вниманием.       Ичиго не позволила расчесывать и наряжать себя — выгнала всех горничных и служанок, даже о-тосиёри отступила перед ее риацу. Переодеться она не успела. В коридоре послышались тяжелые шаги и в следующее мгновение створки седзи распахнулись с треском дерева — Кемпачи никогда не церемонился. За его широкой спиной теснилась все таже неизменная компания: Рукия с Рендзи, выглядевшие так, будто их минуту назад выдернули из теплых постелей — сонные, лохматые и помятые, но с сжатыми в кулаки ладонями и горящими глазами; Иккаку и Юмичика с напряженными лицами, Хицугая и Мацумото, которая сейчас смотрела серьезно и на ее губах не играла привычная игривая улыбка.       — Ичиго! — налетели они синхронно, и девушка поморщилась от громкого звука их голосов.       Куросаки молчала. Секунду, две, десять. Комната погрузилась в гнетущую тишину. Она сидела у окна, спиной к вошедшим, ее пальцы бесцельно теребили пояс голубой юкаты       — Ну что, героиня, — первым нарушил молчание Кемпачи, скрестив массивные руки на груди. — Говори, кто тебя так отделал. Будем рвать на куски.       — Это не ваше дело, — девушка затянулась сигаретой, глотая едкий дым. Говорить не хотелось. В самом деле, что она могла им сказать? Что она переспала с врагом, с арранкаром?       — Ичиго, — Мацумото присела рядом, касаясь плеча временной шинигами, — Пожалуйста, расскажи нам. Мы хотим помочь.       — Мне не нужна ваша помощь.       — Тебя душили?       — Это был человек?       — Что он хотел?       На нее сыпался шквал вопросов — они не слушали ее, не слышали ее просьб не вмешиваться, не видели, как она морщится от их слишком громких голосов, звеневших в ее голове как колокол. Ичиго медленно поднялась. Без слов, механическим движением она стянула юкату с плеч, обнажая фиолетовые отпечатки пальцев на шее и бедрах, следы укусов на плечах, синяк между лопаток.       Рендзи резко выдохнул, его рука инстинктивно потянулась к Забимуру. Рукия замерла, прикрыв рот ладонью. Даже невозмутимый Юмичика широко раскрыл глаза. Но страшнее всего была реакция Кемпачи. Он не зарычал. Не стал крушить мебель. Его лицо, всегда выражавшее лишь скуку, вдруг исказилось — будто под кожей шевельнулось что-то древнее и страшное. Глаза сузились до кровавых щелочек.       — Имя, — прошипел он так тихо, что слова едва долетели. — Сейчас же.       — Тебе не понравится ответ, — голос звучал хрипло, будто она все еще задыхалась под чьими-то руками.       — Ичиго, мы… — Голос Рукии сорвался на полуслове, глаза мокро блестели, а дрожащие пальцы потянулись к плечу Ичиго.       — Не трогай меня! — ее крик разорвал воздух, как клинок. Она отшатнулась, спиной ударилась о стену, но боль казалась единственным, что удерживает ее здесь сейчас. На нее смотрели все: Рукия с трясущимися руками, Мацумото, закрывшая рот рукой и расширенными от ужаса глазами, Иккаку, Юмичика и Рендзи с жалостью во взгляде. Все они ее жалели.       Рендзи сделал шаг вперед и его лицо исказилось в гримасе боли — не физической, а той, что намного глубже.       — Ичиго, мы все хотим тебе помочь, — прошептал он внезапно севшим голосом, а пальцы сжали рукоять Забимару. — Мы найдем этого ублюдка. Он заплатит за…       — Заплатит? — Ичиго резко вскинулась, глаза дико блестели в полумраке. — Он уже заплатил. Оргазмом! Вы это хотите услашать? Что я…       Ее голос сорвался. Комната закружилась.       Юмичика осторожно протянул руку, его голос был мягким и успокаивающим:       — Ты не виновата, жертвы никогда…       Она не плакала. Потому что слезы — это для тех, кто верит в справедливость. А она знала правду: насилие не делает тебя чище. Оно не облагораживает, не превращает в мученицу — оно просто ломает, как сломал бы ее Гриммджо кости, будь у него чуть меньше контроля. Она не чувствовала себя жертвой. Ненавидела это слово. Жертвы — беспомощные, жертвы — чистые. А она? Она кончила, когда он входил в нее. Тело предало. Стало мокрым, горячим, жадным. А потом — боль, песок в ранах, его пальцы, впивающиеся в горло. И все равно — предательский трепет внизу живота, даже когда он называл ее шлюхой.       Вот она, правда. Она хотела его. Даже сейчас, с синяками на шее, с памятью о том, как он вытер сперму о ее лицо — тело помнило только удовольствие. Она ненавидела себя за это. Резала бы кожу, если б знала, как вырвать эту грязь изнутри. Она боялась, что друзья увидят. Не синяки — нет. То, как она скучает по его рукам. Но их жалость… Их жалость убивала ее. Они не должны ее жалеть, она не жертва, она — соучастница.       — Я НЕ ЖЕРТВА! — руки вцепились в волосы, царапая нежную кожу на голове, — Я… я сама… Я ПРОСИЛА ЕЩЕ!       Тишина.       Рукия замерла с открытым ртом. Рендзи отшатнулся, будто увидел призрака. Даже Кемпачи, всегда невозмутимый, медленно закрыл глаза — как будто пытаясь стереть услышанное.       — Вот ваша правда, — Ичиго хрипло засмеялась, сползая по стене на пол. — Ваша героиня. Ваш символ силы.       Рангику сделала шаг вперед:       — Это не твоя вина. Тело иногда…       — Заткнись! — Ичиго рванулась к ней, остановившись в сантиметре от лица. Глаза горели мокрым блеском. — Ты хоть представляешь, каково это? Просыпаться и ловить себя на мысли, что твое тело ждет его? Что ты мечтаешь, чтобы он снова прижал тебя к стене? Он лил мне водку на раны, шил на живую. Я орала от боли и просила прекратить, а его это забавляло. Он думал это гигай. А я все равно раздвинула перед ним ноги, когда он пришел. Потому что этот запах… Этот ебаный запах не выходит у меня из головы. Потому что мое тело предает меня, когда он рядом. Блять, я до сих пор его хочу.       Кемпачи первым нарушил ступор — резко развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что задрожали стены. Но не от гнева — это был единственный способ не обнять её.       А Ичиго закрыла глаза, наконец позволив слезам течь — не от боли, а от облегчения. Теперь они знали. И больше не будут смотреть на неё с этой душераздирающей жалостью, от которой хотелось рвать на себе кожу.

      ***

             Бьякуя слышал. Конечно он слышал весь разговор. И стоило створкам седзи отрезать ее от шокированных друзей, как тут же на пороге возник капитан шестого отряда — идеальный, правильный, невозмутимый. Сейчас это бесило ее больше, чем когда-либо в жизни, потому что на его фоне она выглядела особенно поганым куском дерьма.       — Ты все слышал, да? — Скорее утверждение, нежели вопрос. — Вот такой тебе попался хуевый объект для чувств. — Она усмехается, но в этом звуке нет ни капли от веселья.       Бьякуя ничего не говорит. Молча подходит к ней, накидывает на плечи юкату, а потом берет со стола гребень и расчесывает ей волосы — медленно, нежно, осторожно. Ичиго не сопротивляется, просто позволяет его пальцам перебирать рыжие пряди одну за одной и в этом методичном движении есть что-то успокаивающее. Она чувствует его дыхание на своем затылке, шорох его рукавов, когда он поднимает руку, чтобы взять новую прядь, чувствует его мерно текущую риацу, словно большая неспешная река, воды которой чисты и прозрачны.       — Ты не должна себя винить, — говорит будто невзначай, будто мысли случайно вырвались и осели на губах словами.       — Ты будешь лечить мне душу? — она горько усмехается, — Ты? Тот, кто однажды растоптал мне сердце. Извини, от той девочки, что любила тебя, ничего не осталось — все выжжено дотла.       — Ты все еще здесь. И ты все еще Куросаки Ичиго.       Ичиго сидела на краю футона, пальцы бесцельно теребили край оби, а взгляд упирался в деревянные половицы, где узоры древесины складывались в причудливые линии — будто карта её собственных мыслей, запутанных и бесконечных. Она не хотела, чтобы он видел ее такой — сломленной, грязной, испорченной. Будто в глубине души еще жило то нелепое желание, которое возникает, когда пытаешься привлечь внимание понравившегося парня в подростковом возрасте.       — Я знаю, что ты ищешь, — продолжил он, поднимаясь. Звякнула керамика, послышался плеск воды. — Ты хочешь понять почему твоя плоть помнит то, что разум хочет забыть.       — Я не просила лезть ко мне в душу, — руки сжались, тонкий изящный шелк затрещал под пальцами, воздух обжигал легкие при каждом вдохе.       Бьякуя вновь вернулся к ней, вложил ей в ладони керамическую чашку, от которой поднимался ароматный пар с запахом мяты и чего-то терпкого.       — Пей. Это успокоит дрожь в руках, — он сел рядом, и она почувствовала, как лакированные доски слегка прогнулись под его весом.       — Я ненавижу его, — слова вырвались раньше, чем она успела понять, что она делает. — Но когда он рядом…       — Ты не можешь дышать.       — Почему?! — Ичиго сжимает пальцы на горячих боках чашки так, что они белеют.       — Потому что желание — это не слабость. Оно — свидетельство того, что ты жива.       — Это стыдно.       — Стыд — это суд разума над плотью. Но разве ты не больше, чем просто разум? — Бьякуя протягивает руку и почти невесомым движением убирает прядь длинных рыжих волос от ее лица. — Ты сражалась с ним. Ненавидела. Жаждала убить. Но где заканчивается ненависть и начинается одержимость? Где грань между врагом и тем, кто стал частью тебя?       — Ты думаешь, я люблю его? — её голос звучал хрипло, будто она бежала долго и далеко.       Бьякуя взял её руку. Его пальцы — тёплые, с едва заметными шрамами от тренировок — осторожно разжали ее руки, поставили чашку на пол рядом.       — Любовь? Нет. Это нечто глубже. Тёмное. Первобытное. — Он провёл большим пальцем по её ладони, где остались следы от ногтей. — Ты сражаешься не с ним. Ты сражаешься с частью себя, которая признаёт его власть.       Она дёрнулась, но не отняла руку. Его прикосновение обжигало, но не так, как Гриммджо. Это было другое.       — Я не хочу этого, — прошептала она.       — Хочешь. Но не вся. И в этом твой конфликт. — Он поднял её руку к свету. В лунных лучах шрам на ладони казался серебряным. — Ты можешь отрезать руку, но боль останется.       — И что мне делать?       — Перестать рвать себя на части. — Его голос звучал тихо, но каждое слово падало, как камень в воду. — Принять, что это — часть тебя. Не хорошая. Не плохая. Просто есть.       — А если я не смогу принять это? — она закрыла глаза, в ушах стучала кровь.       — Тогда будешь бежать. Но он уже под твоей кожей, Ичиго. И чем больше ты будешь рваться — тем глубже войдёт.       — Ты говоришь так, будто… будто это неизбежно.       — Всё неизбежно, — он встаёт, его тень накрывает её. — Но только ты решаешь, станет ли это твоей тюрьмой… или просто ещё одной чертой в твоей сущности. — Зачем ты мне говоришь все это? — Ичиго резко дергается, будто от удара. — Я не могу.       — Что ты не можешь?       — Видеть, как ты смотришь на меня, — ее голос дрожит. Она поднимает на него взгляд, и он видит все: ее боль, ее вину, нежность, которую она так долго прятала. Слезы катятся по щекам, но она даже не пытается их стереть — говорит сквозь них, хрипло, сдавлено. — Я вижу, Бьякуя. Вижу, как ты страдаешь. Вижу боль в твоих глазах. Но самое отвратительно, что я не могу это исправить.       Она сжимает кулаки, ногти впиваются в ладони.       — Ты… Ты такой хороший… Ты всегда был рядом. Даже когда я вела себя как дура, даже когда отвергала тебя, когда крушила твой дом… А ты все равно пришел. Держишь меня, когда я разваливаюсь и ничего не требуешь. — ее голос срывается. Она резко встает, опрокидывая чашку и кричит. Не от злости — от отчаяния. — Почему?! Почему ты должен меня любить?! Я не стою этого! Я не могу дать тебе того, что ты ждешь! Я не так, кем была! Почему ты стоишь и утешаешь меня, зная, что все мои мысли о другом?!       — Ты ошибаешься. — Бьякуя подходит ближе и теперь они стоят лицом к лицу. Он не касается ее, но его глаза говорят все. — Ты думаешь, я жду что ты вновь станешь «той девочкой»? Я люблю тебя. Не твое прошлое, не твое «должна», не твой героизм. А тебя — сломанную, злую, запутавшуюся.       Ичиго закрывает лицо руками. Ее плечи трясутся от рыданий, которые она больше не может сдерживать.       — Это… нечестно, — она падает, уткнувшись лбом в его грудь, цепляется пальцами за его хаори. Он не обнимает ее — просто стоит, позволяя ей держаться за него, если нужно.       Голос Ичиго переходит на шепот.       — Мне так жаль… Я не хочу, чтобы ты меня любил. Я не хочу, чтобы ты так мучался. Ты заслуживаешь кого-то нормального, кого-то цельного. Кто отдаст тебе все сердце. А я… — она поднимает на него взгляд и смотрит в глаза, будто прощаясь. — Я не свободна. Даже если бы его не было… я уже не умею любить так, как ты того достоин.       Бьякуя медленно выдыхает. Поднимает руку — почти касается её щеки, но останавливается в сантиметре. Как будто боится, что прикосновение её сожжёт.       — Я знаю. Но это не значит, что я перестану.       — Я ненавижу себя за это. — Ичиго закрывает глаза и по щекам катится новая волна слез.       — Не надо.       Он уходит, а она так и стоит среди утренних запахов и солнечных лучей, скользивших в комнату сквозь распахнутые створки седзи, и ей кажется, что в мире сейчас нет более трагического места, чем это. Слезы катятся по щекам, обжигают кожу, выжигают что-то внутри. Она плачет не потому, что не любит его, а потому что любит, но недостаточно. И это разрывает её сильнее, чем если бы она могла просто его ненавидеть. И он это понимает. Потому и уходит — чтобы не становиться её цепями.       Вечером, вернувшись со службы, он обнаружит перепуганных слуг, пустую комнату и записку, на которой удивительно ровным и красивым подчерком написано только одно слово -«Спасибо».