Часть 39

Время медленно клонилось к закату, окрашивая небо над Тасмодеем в оттенки оранжевого и багрового. Осознав, что пора, Эбби направился к Северным воротам. За оставшиеся часы он успел совершить важную покупку: на рынке, у того самого пренебрежительного торговца, он приобрёл еще один чёрный меч. Отдал за него одну серебряную монету — смехотворно дёшево по сравнению с первоначальными «пятью золотыми», но теперь он выглядел соответствующе. В конце концов, в его гильдейской карте было написано «мечник». Быть мечником без меча — как-то странно. У Северных ворот его ждала сцена: небольшая, но крепкая карета, запряжённая парой выносливых на вид лошадей. Вокруг суетилось несколько человек. Выделялась небольшая семья — мужчина, женщина и двое детей, сгрудившиеся у повозки с потрёпанными чемоданами. Рядом стоял мужчина в добротном, но дорожном плаще, явно заказчик или его представитель, и сам возница, грузный мужчина в потрёпанной кожанке. И ещё одна фигура привлекла внимание: человек, полностью скрытый в длинном, тёмном плаще с глубоким капюшоном. Даже лица разглядеть было невозможно. Эбби подошёл к мужчине в дорожном плаще. — Вы — заказчик? Я по заданию из гильдии. Тот на мгновение растерялся, но, увидев пергамент в руках Эбби и услышав слово «авантюрист», кивнул, и его лицо расплылось в деловой улыбке. — А, точно! Добро пожаловать. Меня зовут Кассиан. Я отвечаю за этот рейс. Вы… один? — Один, — подтвердил Эбби. — Если все готовы и других наёмников не будет, можно ехать. — Все на месте, других охранять нас не наняли, — ответил Кассиан. — Полагаюсь на вас и на быстрых лошадей. Пора отправляться. Прошу всех, занимайте места в карете! Люди начали забираться внутрь. Эбби, стараясь не привлекать лишнего внимания, сел на одну из свободных скамеек. Удобно вышло, что свободное место оказалось рядом с тем самым человеком в чёрном. Повозка дёрнулась с места, скрипя колёсами по булыжнику. Они проехали под сводом Северных ворот, мимо безучастно наблюдающих стражников, и выехали на широкую, уходящую вдаль Старую Королевскую дорогу. Снаружи окончательно стемнело. Возница, Кассиан, зажёг керосиновую лампу, подвешенную сбоку от козырька, и принялся понукать лошадей. Внутри кареты тоже горела небольшая лампа, отбрасывая прыгающие тени на лица пассажиров. И тут Эбби почувствовал на себе взгляд. Не случайный, а целенаправленный, изучающий. Он медленно повернул голову. Взгляд шёл от фигуры в чёрном. Раздался голос — женский, тихий, ровный, но отчётливый даже под шум колёс. — Ты авантюрист? Эбби кивнул, встретившись с тем, что он смог разглядеть под капюшоном: очертания скул, подбородка, бледную кожу. Да, это была девушка. — Да. — Можно посмотреть твою карту? Вопрос застал врасплох. Зачем ей это? Но в её тоне не было угрозы, скорее деловое любопытство. Решив, что скрывать нечего, Эбби медленно достал свою стальную карту D-ранга и протянул ей. Она взяла её ловкими, бледными пальцами, выскользнувшими из-под плаща. Её взгляд скользнул по гравировке, и она негромко, чётко прочла вслух, как бы сверяясь: — Эбби. Пятнадцать. Мастер ближнего боя. Мечник. Ранг D. Она произнесла это без эмоций, как констатацию факта, и вернула карту. Но её внимание к нему, казалось, лишь усилилось. Теперь в карете, несущейся в ночь по опасной дороге, у Эбби появилась ещё одна загадка — таинственная попутчица, знающая о его ремесле и ранге. Путешествие только началось, а напряжение в воздухе уже стало осязаемым. Разговор в качающейся карете, освещённой тусклым светом лампы, продолжился. Девушка в чёрном, явно заинтересованная, но сдержанная, начала расспрашивать о работе авантюриста. — А задания часто опасные? — спросила она, её голос был тихим, но внимательным. — Зависит от ранга, — ответил Эбби, стараясь говорить нейтрально. — На D-ранге — да, бывает. В основном охрана, зачистка гнёзд мелких тварей. — А ты... кого-нибудь убивал? — последовал следующий вопрос, более прямой. Эбби на мгновение замер. Перед глазами промелькнули гоблины в пещере, волки из подземелья, те монстры похожие на мисс Грейс и другие существа из бреши. Он отвёл взгляд в сторону, на трясущуюся стенку повозки. — Бывало, — коротко бросил он, не желая вдаваться в подробности. Вопросы продолжались: про оплату, про отношения внутри гильдии, про то, как часто бывают предательства. На некоторые Эбби отвечал честно, насколько мог. На другие — уклончиво, потому что они касались слишком личного. А на третьи просто не знал ответа — месяц в гильдии не делал его экспертом. В конце концов, он сам задал вопрос, который крутился у него в голове: — Ты хочешь стать авантюристом? Она медленно кивнула под капюшоном. — Да. Но... скорее всего, не могу. Эбби промолчал, перебирая в уме варианты. Может, девушке просто не берут? Хотя он видел в гильдии пару женщин-авантюристок, суровых и закалённых. Может, родители? Они волнуются или у них другие планы на дочь — выгодный брак, тихая жизнь. Эта теория казалась самой правдоподобной. Решив не лезть в чужие дела, он лишь сказал: — Сочувствую. — А потом, почти не думая, добавил: — Я сам стал авантюристом... без ведома родителей. Если бы они узнали, точно бы не одобрили. В её позе что-то дрогнуло. Она чуть повернулась к нему, и из-под капюшона на него упал более пристальный взгляд. — Они... тоже суровые? — спросила она, и в её голосе впервые прозвучало что-то, кроме нейтрального любопытства — слабая, едва уловимая тень понимания. Бинго — теория с родителями была верна, но углубляться в эту тему он не стал — не его дело. — Нет, — ответил он, и его голос стал чуть мягче. — Они добрые. Просто... очень волнуются. А я... я просто вру, говоря, что учусь. — соврал он, намеренно делая акцент на обычной, школьной жизни, которая была для него теперь лишь прикрытием. Он надеялся, что этот ответ её устроит, что она увидит в нём такого же, как она — того, кто пытается вырваться из установленных рамок, но делает это тихо, в тени. Разговор, казалось, иссяк, но тишина в карете теперь была другого рода — не неловкой, а наполненной невысказанным пониманием двух людей, живущих двойной жизнью под бдительными взглядами тех, о ком они заботятся, даже скрывая от них правду.

***

Во время монотонного пути по лесной дороге, когда даже разговор с таинственной попутчицей затих, Эбби внезапно подал знак вознице. — Стойте. — Его голос прозвучал твёрдо, заставив Кассиана натянуть вожжи. Повозка с скрипом остановилась. — Что случилось? — обеспокоенно спросил заказчик. Эбби приложил палец к губам, делая вид, что вслушивается в ночную тьму за пределами круга света от лампы. — Справа, в лесу. Что-то... мелькнуло. В карете воцарилась напряжённая тишина. Семья притихла, девушка в плаще чуть вытянула шею, чтобы лучше видеть. — Вы можете ехать дальше, — продолжил Эбби, спрыгивая на обочину. — Я проверю. Если всё чисто — догоню. Кассиан хотел что-то возразить, но, видя решимость в глазах наёмника, лишь беспомощно кивнул. Ему не хватало духу ехать вперёд, бросив охранника, но и спорить он не посмел. — Будьте осторожны, — пробормотал он и, щёлкнув языком, тронул лошадей. Карета медленно покатила дальше, скрываясь в ночи, оставляя Эбби одного на тёмной дороге. Как только огонёк лампы скрылся за поворотом, Эбби отступил в тень деревьев. Не было ни шороха, ни вспышки — только лёгкая рябь в воздухе, и он исчез.

***

Он материализовался в своей комнате в привычном мире — уже ночь. Быстро скинув верхнюю одежду, он вышел к родителям, которые, услышав звук, вышли из гостиной. — Я дома. Голова болит, устал жутко. Прямо спать, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал уставшим, но нормальным. Мисс Малум подошла, положив руку ему на лоб. — Целый день тебя не было... Всё в порядке? — Всё, всё, просто засиделся... в библиотеке, — соврал он, отводя взгляд. — Просто вымотался. Не беспокойтесь. Они обменялись тревожным взглядом, но не стали допытываться, видя его бледность и тени под глазами. Он поспешил обратно в комнату. Там он быстро набросал из подушек и одеяла подобие человеческой фигуры под одеялом. Получилось жалко и неестественно, нога торчала под странным углом. «Выглядит как труп, которого неудачно прикопали,» — мысленно констатировал Первый, наблюдая за этим действом без восторга. — Лучше уж ничего не придумал, — сквозь зубы пробормотал Эбби в ответ. Но выбирать не приходилось. Ещё один беззвучный переход — и он снова стоял в холодном, тёмном лесу на Старой Королевской дороге. Карета успела уехать далеко, но не настолько, чтобы её не догнать. Он рванул вперёд. Его ноги, укреплённые магией и тренировками, легко отталкивались от неровной земли. Он не бежал — он летел низко над тропой, обгоняя одиноких ночных зверей и не оставляя следов. Через несколько минут впереди мелькнул жёлтый огонёк лампы. Рассчитав момент, он прибавил скорость, в последний момент оттолкнулся от ствола придорожного дерева и, описав в воздухе плавную дугу, бесшумно приземлился на подножку кареты, а затем впрыгнул внутрь, усевшись на своё прежнее место. Все в карете вздрогнули от неожиданности. Кассиан обернулся, его глаза были полны страха и облегчения. — Чёрт возьми! Вы живы! Что там было?! Эбби, ровно дыша, лишь покачал головой, делая вид, что отряхивается от лесного сора. — Простите, ошибся. Просто крупный зверь — олень, кажется, — солгал он спокойно. — Потревожили его, он шарахнулся в чащу. Всё чисто. Он встретился взглядом с девушкой в плаще. В темноте под капюшоном он не мог разглядеть её выражения, но ему показалось, что её плечи слегка расслабились. Кассиан, тяжело выдохнув, пробормотал благодарность какому-то божеству и снова уставился на дорогу, стараясь наверстать упущенное время. Путешествие продолжилось. А Эбби, сидя в трясущейся карете, думал о том, как тонка грань между его двумя жизнями и как легко она может порваться от одного неловкого движения, одной плохо сделанной куклы из подушек.

***

Также, проехав несколько метров, Эбби заметил что-то странное на дороге. В свете керосиновой лампы что-то слабо блеснуло — тонкая, едва заметная линия, натянутая поперёк колеи на высоте лошадиных ног. Он хорошо видел — не так, конечно, как в маске, но его зрение, обострённое тренировками и остаточной силой, улавливало неестественные детали. Сейчас маску нельзя было показывать, но инстинкт кричал об опасности. — Стойте, — его голос прозвучал резко, перекрывая стук колёс и рёв ветра. Возница натянул вожжи, лошади фыркнули, и карета с скрипом замерла. Все пассажиры уставились на него — Кассиан с недоумением, семья со страхом, девушка в плаще с пристальным, изучающим взглядом. — Что опять? — устало спросил Кассиан, но в его голосе не было раздражения, только тревога. Эбби не ответил. Он спрыгнул на землю, его сапоги глухо стукнули о утрамбованную грязь дороги. Не оборачиваясь, он сделал несколько шагов вперёд, всё время вглядываясь в темноту перед каретой. Его спина была напряжена, рука лежала на эфесе чёрного меча. Он присел на корточки в том месте, где заметил блеск. Его пальцы, не дрогнув, нащупали в воздухе упругое сопротивление. Натянутая на колышках, почти невидимая в ночи струна — прочная, как сухожилие, и острая, как бритва. Лошадь, налетев на неё, могла покалечиться или вовсе упасть, а карета — перевернуться. Он был прав — классическая засада. Эбби встал, и в том же плавном движении его меч вышел из ножен. Не было ни вспышки, ни лишнего звука — только короткий, чистый свист рассекаемого воздуха, и струна, порвавшись, бессильно упала в пыль. Он не стал её осматривать. Он уже знал, что будет дальше. Повернувшись к карете, он сказал одно слово, громко и чётко, чтобы его услышали не только пассажиры, но и те, кто притаился в придорожных кустах: — Выходите. Наступила тишина. Только ветер шелестел листьями. И затем из-за деревьев, из тени, из самой темноты начали появляться они. Сначала один, коренастый, с зазубренным топором на плече. Потом ещё двое, с дубинами и ножами. И ещё. Всего их вышло человек шесть или семь. Одежда — потрёпанная и грязная, лица — скрытые тенью или грубыми повязками, но в глазах читалось одно: холодный расчёт и готовность к жестокости. Марадеры — дорожные волки, жившие за счёт грабежа и чужих бед. Они молча окружили карету, неспешно, давя числом. Возница замер, побледнев. Кассиан попытался что-то сказать, но слова застряли у него в горле. Дети притихли, прижавшись к родителям. Только девушка в плаще не пошевелилась, её капюшон был повёрнут в сторону Эбби, словно она ждала, что будет дальше. А он стоял между каретой и бандитами, его чёрный меч был опущен, но не убран. Он смерил их взглядом, оценивая — позы, оружие, расстояние. Они были уверены в себе. Но они ещё не видели, на что способен один «мечник D-ранга», чьё тело помнило боль горы, а душа — вкус чужой крови монстров из бреши. — Добрый ночи, — наконец нарушил молчание самый крупный из мародёров, его голос был хриплым, как скрип ржавой двери. — Вижу, наш сюрприз вам не понравился. Жаль... Теперь придётся решать вопрос… менее изящно. Сдавайте всё ценное, и, может быть, отпустим с миром. Один из его подручных похабно хихикнул. Эбби не ответил. Он лишь слегка развернул клинок, и тусклый свет лампы скользнул по лезвию, вспыхнув холодной точкой в ночи. Его лицо оставалось спокойным. Внутри уже не было паники, только знакомая, холодная пустота перед боем. Он сделал шаг вперёд, навстречу кругу из стали и злобы. Карета была в ловушке, но ловушка была и у мародёров. Они просто ещё не знали, что в неё попали сами. Эбби направил меч в сторону мародёров. Лезвие, тусклое в ночном свете, было лишь тонкой полоской тени в его руке. Сидящие в карете сжались в молчаливом ужасе, понимая — драки не избежать. Кассиан закрыл глаза, шепча молитву. Родители прикрыли детей собой. Девушка в плаще не двинулась с места, но её поза стала собранной, как у зверя перед прыжком. А мародёры почти все рассмеялись. Звук был грубым, неприятным, полным презрения. Их смешили его рост, его юность, его слишком серьёзное лицо. Он был для них ребёнком, играющим в солдатика на большой дороге. Один из самых крупных, тот самый, что говорил первым, выступил вперёд. Его широкая тень накрыла Эбби. — Слышал, щенок? — прохрипел он, усмехаясь во всю ширину своего изуродованного шрамом рта. — Иди к дому, под юбку матери. Пока мы не решили, что мясо щенка тоже годится для похлёбки. Эбби не ответил. Он лишь нахмурился, и пальцы на рукояти меча сжались так, что кожа побелела. Его молчание было красноречивее любой бравады. Главарь махнул рукой, раздражённый такой наглостью. — Ладно. Разберёшься с ним, Гарт. Быстро. У меня нет времени на детские игры. Из группы отделился один из людей — коренастый, с бычьей шеей и топором за поясом. Он подошёл к Эбби не спеша, с той же ухмылкой, что была у всех. Подошёл почти вплотную, нависая над ним, и затем специально нагнулся, чтобы оказаться с ним лицом к лицу. От него пахло потом, дешёвым вином и гнилыми зубами. — Слышал начальника? — прошипел он, и его голос был сладким от предвкушения жестокости. — Я тебя сейчас убью... Медленно... Чтобы ты понял, куда влез. Эбби снова не шелохнулся. Он смотрел ему прямо в глаза, и в его взгляде не было ни страха, ни гнева. Была лишь пустота — та самая, что оставалась после горных тренировок. Гарт, раздражённый такой непоколебимостью, резко выпрямился и, даже не доставая топора, взмахнул своей огромной, кулачищей, чтобы ударить его по лицу. Это было движение человека, уверенного, что одной оплеухи хватит, чтобы сломать хрупкого подростка. И вот тогда Эбби двинулся. Не так, как двигаются обычные люди. Без рывка, без лишнего усилия. Его тело вплыло в сторону, как тень от облака. Удар Гарта пронёсся в сантиметре от его виска, рассекая пустой воздух. Само движение было настолько неестественно плавным и быстрым, что у наблюдателей перехватило дыхание. Это было не просто уворачивание — это было нечто нечеловеческое. Гарт, потеряв равновесие от провала в пустоту, на мгновение замер, ошарашенный. И этого мгновения хватило. Эбби не стал размахивать мечом. Он не стал делать ничего эффектного. Он просто, почти небрежно, двинулся вперёд и нанёс короткий, сокрушительный удар рукоятью меча снизу вверх, точно в солнечное сплетение бандита. Звук был глухим, влажным. Но сила за ним стояла не от мышц пятнадцатилетнего парня. Это был расчётливый, сконцентрированный импульс, усиленный тонким, невидимым слоем магии, обёрнутым вокруг его руки и корпуса. Никаких вспышек света, никаких сияющих рун. Просто удар, в который была вложена внутренняя энергия, та самая, что он учился собирать и направлять. Эффект был мгновенным. Воздух с хрипом вырвался из лёгких Гарта. Его глаза вылезли из орбит, полные немого шока и непонимающей боли. Весь его могучий корпус согнулся пополам, как подкошенный колос. Он не упал сразу — сначала просто опустился на колени, беспомощно хватая ртом воздух, которого не мог вдохнуть. Потом закашлялся, слюна и пена выступили на губах, и он рухнул на бок, продолжая судорожно дергаться, пытаясь хоть что-то втянуть в переставшие слушаться лёгкие. Наступила абсолютная, оглушительная тишина. Ветер стих, казалось, замерли даже ночные насекомые. Все — и мародёры, и пассажиры кареты — уставились на сцену перед ними. На огромного, коренастого мужчину, лежащего в пыли и корчащегося от боли. И на стройного подростка, который стоял над ним с невозмутимым лицом и опущенным мечом, на рукояти которого не было и капли крови. У мародёров исчезли все улыбки. Их уверенность сменилась холодным, растущим изумлением, граничащим со страхом. Они только что видели, как их товарища, бывалого головореза, ребёнок положил одним ударом — без оружия и усилий — так, будто смахнул соринку с плаща. Это противоречило всему, что они знали о мире. Здесь не было места сказкам о магах и героях. Здесь был только закон силы, грубой и простой. И по этому закону, то, что только что произошло, было невозможно. Главарь банды медленно повернул голову от своего хрипящего на земле подручного к Эбби. В его глазах уже не было презрения. Было нечто другое — переоценка, настороженность и зародыш ярости от потери лица. — Что за чертовщина… — пробормотал он не для всех, а для себя. Потом поднял голос, и в нём вновь зазвучала командная власть, но уже без прежней снисходительности. — Ладно, щенок оказался с зубами. Но против шестерых — ты всё равно просто мясо. Окружите его. Быстро. Почти все пятеро наёмников, кроме главаря, двинулись одновременно. Не как слаженная команда, а как разъярённая свора — злая, предсказуемая, но от того не менее опасная. В их глазах горела уже не жадность, а желание смыть унижение и страх, который посеял в них этот неестественный ребёнок. Эбби встретил их не стоя на месте, а движением. Он не парировал, не вступал в клинковую схватку — он уворачивался. Его тело, обёрнутое невидимой пеленой магии усиления, двигалось с нечеловеческой, пугающей плавностью. Удар дубины проносился в сантиметре от его головы, нож рассекал воздух там, где только что было его плечо. Он бил в ответ — не лезвием, а рукоятью меча, ребром ладони, пинком. Каждый контакт отдавался в его костях глухим ударом, как будто он бил не по живой плоти, а по туго набитым мешкам. И в этом была главная проблема. Контролировать силу ему было невероятно сложно. Эта магия, которую он едва начал осваивать, была создана для иных масштабов. Благодаря ей он мог бы спрыгнуть с вершины башни, пробить падающим телом крышу машины и встать, отряхиваясь. Один полноценный удар, вложенный в кулак или лезвие, превратил бы любого из этих людей в кровавую массу, размазанную по дорожной пыли. Поэтому Эбби сжимал себя. Бил с расчётом не убить, а лишь отбросить, оглушить, вывести из строя. Он был подобен титану, играющему в хрупком стеклянном мире, каждое движение которого грозило всеобщим разрушением. Но в бою, где сходятся сталь и ярость, сковывать себя — смертельно опасно. Он почувствовал движение сзади — не шаги, а едва уловимый сдвиг воздуха, инстинктивное ощущение лезвия, направленного в спину. Кто-то из мародёров, пользуясь суматохой, зашёл с тыла. Но Эбби был уже в движении, его тело отреагировало раньше, чем сознание успело принять решение. Он не стал уворачиваться, а развернулся. Его меч, до этого момента бывший лишь тяжёлой полосой в его руке, вспыхнул в ночи короткой, тусклой дугой. Не было техничного фехтовального приёма. Это был инстинктивный, широкий взмах, рождённый потребностью создать вокруг себя безопасное пространство, отсечь угрозу. Раздался странный звук — не крик, не звон металла. Тупой, влажный чвяк, как при рубке спелой тыквы. И затем — тишина. Голова одного из мародёров — того самого, что был сзади, с коротким тесаком в руке — на миг замерла в воздухе. Выражение дикого удивления застыло на его обезображенном лице. Потом она упала в пыль с глухим стуком. Тело, лишённое управления, медленно осело на колени, а затем рухнуло рядом, из перерубленной шеи хлынула тёмная струя, чёрная в свете лампы. Время снова пошло. Остальные мародёры застыли, как вкопанные. Их ярость испарилась, сменившись первобытным, леденящим душу ужасом. Они отступили на шаг, потом ещё на один. В их глазах читалось одно: ужас и тревога. В карете тоже воцарилась мертвенная тишина, а затем её нарушил сдавленный стон женщины и тихий плач ребенка. Кассиан отвернулся, его лицо было зелёным от тошноты. Даже девушка в плаще резко дёрнула головой, и её капюшон на миг съехал, открыв бледное, застывшее в шоке лицо с широко раскрытыми глазами. Но самый глубокий шок был в сердце Эбби. Он замер, не веря в то, что сделал. Его рука, всё ещё сжимавшая окровавленный меч, задрожала. Тёплая, липкая влага стекала по клинку, капала на землю. Он смотрел на тело, на отделённую голову, и внутри у него всё перевернулось. Да, он уже убивал — тварей из бреши, что были больше зверями, чем существами с сознанием. Убивать монстра — это было страшно, отвратительно, но в этом была логика выживания, борьбы с чуждым, нечеловеческим злом. Но это был человек. Пусть мародёр, пусть подонок, готовый на грабёж и, возможно, на убийство. Но в его глазах секунду назад была жизнь, воля, страх. И Эбби эту жизнь забрал. Ощущение было абсолютно иным — тяжёлым, гнетущим, грязным. В горле встал ком, а в груди будто образовалась пустота, куда хлынул ледяной поток отчаяния и омерзения к самому себе. Он не хотел этого — он не хотел убивать людей. Его взгляд, полный и потерянный, встретился со взглядом главаря банды. И в тех глазах, где минуту назад была ярость, теперь читалось что-то новое — не страх перед силой, а холодное, звериное понимание. Он увидел в Эбби не монстра, а слабость — слабость, которая только что стоила жизни его человеку, но которая может стоить жизни и самому Эбби. — Он в шоке, — тихо, но отчётливо сказал главарь своим оставшимся людям. Его голос был хриплым, но уверенным. — Видите? Он боится того, что сделал. Теперь он уязвим. Бейте. Все сразу. И не играйте с ним. Оставшиеся четверо мародёров, отбросив парализующий ужас и увидев дрожащие руки и пустой взгляд Эбби, снова обнажили оружие. На этот раз в их движениях не было злости — только холодная, хищная решимость. А Эбби стоял, пригвождённый к месту тяжестью своего первого человеческого убийства, в то время как кольцо из стали и смерти снова начинало сжиматься вокруг него. Мир для Эбби сузился до струйки тёплой крови на лезвии и пустого взгляда на лице в пыли. Звон в ушах заглушал всё — и тяжёлое дыхание мародёров, и сдавленные всхлипы из кареты. Внутри была только ледяная пустота и одно слово, бившееся в висках: Человек. Человек. Человек. И сквозь этот гул, тихий, но абсолютно чёткий, как удар колокола в тишине, прозвучал голос. Не извне, а из самой глубины его сознания - голос Первого. «Эбби.» Тон был не повелительным, не насмешливым — он был понимающим. Тяжёлым, как пласт вековой скалы. «Я знаю, что ты чувствуешь. Эта тяжесть в груди. Это ощущение, будто мир только что треснул и из трещины хлынула тьма. Ощущение, что часть тебя самого умерла вместе с ним.» Эбби внутренне содрогнулся. «Я понимаю,» — повторил голос, будто прочитав его мысль. — «Потому что чувствовал это сам. И не один раз — каждый раз это отравляло душу. Но послушай меня сейчас.» В голосе появилась сталь — нежная, но неумолимая. «Посмотри вокруг. Они видят твой шок и твою слабость — для них это не раскаяние, зелёный свет. Это шанс убить тебя прямо сейчас. И если они убьют тебя, они убьют всех в этой карете. Они умрут из-за твоей щепетильности и из-за того, что ты замер, когда нужно было действовать.» Картина, нарисованная голосом, пронзила ледяной туман в голове Эбби. Его взгляд метнулся к карете. К бледному лицу матери, прижимающей к себе детей. К Кассиану, который сжимал поводья так, что пальцы побелели. К тёмному капюшону, из-под которого на него всё ещё был направлен внимательный взгляд. «Такие ситуации будут повторяться. Ты носишь силу, которая притягивает конфликты. Ты будешь стоять перед выбором: их жизнь или твои принципы. Их смерть или твои чистые руки. Это не изменить. И это цена твоего пути.» Голос смягчился, в нём прозвучала невысказанная за века грусть. «Но прямо сейчас тебе не нужно решать все этичные дилеммы вселенной. Прямо сейчас тебе нужно сделать одно: выжить. И дать шанс выжить другим. Подними меч, Эбби. Не для убийства, а для защиты. Выбей из них эту дурь, но сделай это — сейчас.» Слова Первого не стёрли тяжесть с его души. Они лишь обернули её в холодную, практичную оболочку долга. Чувство вины никуда не делось, но поверх него наросло другое — острое, ясное понимание последствий бездействия. И в этот момент главарь банды, увидев, как взгляд Эбби прояснился и снова стал сосредоточенным, отдал свою команду. Четверо оставшихся мародёров, отбросив последние сомнения, с рёвом бросились вперёд. Эбби встретил их уже не как человек в шоке, а как инструмент. Его движения снова обрели ту же плавную, нечеловеческую точность, но теперь в них не было попыток просто уворачиваться. Была холодная, расчётливая эффективность — он не убивал, а лишь избивал. Когда первый мародёр замахнулся топором, Эбби не стал рубить. Он шагнул внутрь замаха, его свободная рука, усиленная той же невидимой магией, со страшной силой врезалась бандиту в предплечье. Раздался сухой, болезненный хруст ломающейся кости. Топор выпал, человек закричал и рухнул, хватаясь за искривлённую руку. Второй попытался ударить сбоку. Эбби пропустил удар мимо себя и нанёс короткий, резкий удар коленом в бедро. Мыщцы и связки не выдержали чудовищной нагрузки — нога подломилась, и мародёр свалился с воплем агонии. Третий и четвёртый напали вместе. Эбби, двигаясь между ними как призрак, нанёс два быстрых удара рукоятью меча: одному — в висок, другому — точно в солнечное сплетение. Всё заняло меньше десяти секунд. Теперь на дороге, кроме Эбби, стоял только главарь. Вокруг них лежали его люди — не убитые, но выведенные из строя с беспощадной, почти хирургической точностью. Крики, стоны, хрипы наполняли ночь. Лицо главаря исказилось. В нём не осталось ни злобы, ни расчёта. Остался только чистый, животный страх. Он видел, как этот демон в облике ребёнка одним ударом обездвижил его банду. И он понял одну простую вещь: следующий удар будет направлен в него. — Н-не… — сипло выдавил он и сделал шаг назад. Эбби сделал шаг вперёд. В его глазах не было гнева, не было жажды мести. Была только усталая, леденящая душу решимость закончить то, что началось. Он даже не поднял меч, просто продолжал идти. Это спокойное, неотвратимое движение оказалось страшнее любой атаки. Главарь сорвался с места. Он развернулся и побежал. Не в сторону леса, где была засада, а вниз по дороге, в темноту, прочь от этого кошмара. Его тяжёлые сапоги гулко стучали по утрамбованной земле. Эбби не побежал, а понесся. Это не был бег человека — это было скольжение тени, стремительное и бесшумное. Расстояние между ними сокращалось с пугающей быстротой. Главарь, услышав за спиной почти неслышный шелест, обернулся на бегу и, увидев приближающуюся фигуру, вскрикнул от ужаса. Он споткнулся, упал, отчаянно вскочил и побежал ещё быстрее, но это уже не имело значения. Приговор уже был вынесен — оставалось лишь привести его в исполнение. Расстояние таяло с каждым его шагом. Главарь был уже в паре метров, его спина, обтянутая потной кожанкой, дёргалась в такт отчаянному, захлёбывающемуся бегу. Эбби уже поднимал руку, чтобы броситься в прыжок и сбить его с ног ударом в спину — жёстко, но не смертельно. Его разум был холоден и пуст, в нём оставалась только задача: обезвредить угрозу. И в этот миг, в самый разгар погони, мир перед его глазами раздвоился. Это было не похоже на обычное зрение. Это было как наложение двух прозрачных слайдов. Один слайд — тёмная дорога, убегающая вдаль фигура, холодный ночной воздух. Второй слайд — яркий, почти болезненный для восприятия: зелёный, сумрачный лес. Узкая, поросшая мхом тропинка. И… карета — их карета! А прямо перед ней, разрывая саму ткань реальности, пульсируя неровным, гнилостно-зелёным светом, висел оно — межпространственная брешь. Видение длилось меньше секунды. Оно пронзило его сознание, как удар молнии, оставив после себя не образ, а знание — точное, неоспоримое, жуткое. И тут же, как будто сама вселенная ответила на его прозрение, реальность содрогнулась. Прямо позади него, в воздухе над самой дорогой, в двадцати метрах от всё ещё трясущейся от страха кареты, пространство затрепетало. Воздух загудел низкочастотным, неприятным гулом, от которого заложило уши. Со звуком, похожим на рвущийся шёлк, в ночи распустился мерзкий цветок — брешь — она уже здесь. Её края извивались, как раскалённые угли, а из центральной тьмы сочился тот самый знакомый, высасывающий силы холод. Всё произошло мгновенно. Главарь банды, обезумев от страха перед Эбби, даже не заметил аномалию. Он просто бежал, уже почти веря, что ему удалось оторваться. Но Эбби замер только на долю удара сердца. Его глаза, широко раскрытые от ужаса, перевели взгляд с убегающей спины мародёра на пульсирующий разлом в реальности. В его голове грохнула одна-единственная мысль, кричащая громче любого голоса Первого: «КАРЕТА!» Принципы, погоня, мародёры — всё это вмиг потеряло всякое значение. Перед ним была прямая, явная угроза тем, кого он должен был защищать. Угроза, которую он знал и которая была страшнее любой банды. Не сказав ни слова, не оглянувшись на главаря, Эбби резко развернулся. Пыль взвилась под его ногами. Всё его существо, каждая клетка, заряженная магией и адреналином, сфокусировалось на одной цели и он рванул туда. С такой скоростью, что воздух свистнул у него в ушах, а дорожная грязь взметнулась позади него фонтаном. Он мчался обратно к карете, к этому зияющему разлому, оставив позади и свою первую человеческую смерть, и свою незаконченную погоню, и весь мир, который в этот миг сузился до расстояния между ним и порталом в ад, распахнувшимся прямо на Старой Королевской дороге.