Глава 3.5: «Птица».

В небе никогда не было птиц, а их пения подавно. Тишина давила на голову больше, чем должна была. Почему-то именно здесь отсутствие чирикания вдали вызывало неуют, тогда как в лаборатории с этим не было никаких проблем. Ведь там, среди метала, их быть не должно, в отличии от какой-никакой "живой" поляны.  Вокруг в целом нет никаких звуков, кроме шелеста листвы черной яблони, который больше был похож на скрежет вилкой по стеклу. Такой же раздражающий. И неестественный, ведь Уриил не ощущал и малейшего дуновения ветра. Только ладони Гавриила мягко водили по обрубкам-крыльям, расправляя их, со всей внимательностью осматривая. Он уделяет внимание каждому пёрышку, следит, чтобы все лежали как нужно — по росту. Его руки излучали слабый белый свет, когда он касался бордовых ран. Это совсем не больно, и если бы лечением занимался кто-то другой, Ангелу было бы даже приятно. Одно крыло исцелено, осталось второе — более проблемное из-за отсутствия нескольких косточек крыла.         Архангел сидел сзади, близко, чуть ли не дышал в шею Уриилу, который сложил руки на своих коленях. Ноги свисали вниз, касались холодного камня, но он их почти не чувствовал. Они будто не принадлежали ему, как и остальные конечности. Это "исцеление" отнимало остатки контроля над собственным телом. Самым страшным для Ангела было то, что он не был против. Внутри не горел огонь сопротивления — остались лишь маленькие искорки. — Тот учёный не жалел тебя… и ты всё ещё веришь в него?         Гавриил занялся восстановлением отсутствующих костей с оперением, и это было сложнее, чем просто затянуть рану. Параллельно он пытался вести диалог с Уриилом, но даже после восстановления всего что связано с речью — глотки и легких — тот отказывался разговаривать. Максимумом остаются два-три коротких предложения, после — молчание.           А новые перья были черными. Выглядели как небрежная клякса чернил на белом полотне святой бумаги. Такую испорченную только выкинуть и взять чистую.  Ангел чувствует, насколько это не принадлежит ему. Совсем не ощущается как новая часть себя: почти сравнимо с тем, как чья-то чужая рука держится за крыло, не отпуская. Была бы воля, он бы оторвал эту ненастоящую плоть, эти проклятые грязные перья.  — Он хороший… , — тон больше не был таким слабым, как ранее. Скорее умиротворённо-спокойным. Уриил вернул себе былое величие, что было лишь видимой обёрткой пустышки.  — Он хочет спасти мир…  — Ты так уверен в этом? Группа людей одержима возможностью использовать тебя так, чтобы иметь превосходство над другими такими же людьми. Войны не закончатся, пока в них есть это желание.         Следующим, что увидел Гавриил было то, как чистое крыло прижимается к телу, обвивая, выражая желание защитить. Ангельский голосок снова затих, и на последующие колкие слова не отзывался. Никакие провокации на него не действовали. Он просто сидит и обнимает себя. Может, так он признаёт свою неправоту. Архангелу это нравилось, но порой раздражало. Забавно наблюдать, как кто-то пытается оставаться светлым ирисом, после вазы с черной отравленной водой.          Уриил почувствовал, как по чистому крылу Гавриил водил ладонью, поглаживая. Левое же, осквернённое — лежало на камне, не смея и прикоснуться к коже. Ангелу было противно от него, от части себя.  — Милый, я дождусь благодарности за твоё исцеление?          Архангел звучал больше насмешливо, чем расстроенно. Он обвил его тело руками на уровне ребер и прижался грудью к спине Уриила, заставляя  последнего напрячься больше.          В груди что-то щемило. Казалось, что метафорический «чёрный бутон» становился реальностью, и вот-вот стебель пробьёт кожу, чтобы увидеть свет.  — Я не просил это делать. Я должен быть там, откуда ты меня забрал… — Оу, если так скучаешь по боли и скованности, могу найти тебе новую кучку людишек в белых халатах; или я сам тебя свяжу. Что больше нравится?         Уриил был уверен, что над ним открыто насмехаются.          В этих объятиях не было спокойно… может быть это только потому, что он сам не даёт себе расслабиться? Но как вообще Ангелу может быть спокойно в объятиях нечистого создания.  — У меня есть долг… , — ответ прозвучал тише, и думал он над ним дольше. — Перед кем? Перед Богом? Его не существует. Больше нет Творца, небо скоро упадёт на землю.  , — Гавриил сжал тело в объятиях крепче, положив на плечо Уриила свою голову.  — Не исполняй долг перед тем, кто не смог тебя защитить, когда обещал. Разве я, в отличии от Него, лгал когда-нибудь тебе? — Да.  — фраза вылетела пулей, на выдохе, без раздумий,  — Ты соврал мне, когда сказал, что в твоём саду поют птицы…         Такие слова застали Архангела врасплох. Воспоминание об одной из их первых встреч. Это было чуть ли не вчера, а кажется, что прошло уже много времени. Только вот, что вообще значит «время» для бессмертных существ?         Гавриил тихо рассмеялся, что Уриил отчетливо слышал. После, по хотению Архангела,  скрипка сама по себе начала играть, левитировать в пространстве. Смычок наигрывал очередную безмятежную симфонию: нота за нотой, струна за струной. Ангел её не видел, но как только она подлетела ближе из-за спины, всё стало ясно. На тёмном корпусе инструмента — нижней деке — искусно вырезаны две ласточки. Птицы были, птицы пели, но это не те, которых хотел Уриил. Ничто не заменит настоящую ласточку, даже самый мелодичный инструмент.          Он опустил голову, на что сразу отреагировал Гавриил.  — Увы, других птичек не осталось. Не унывай, это ведь грех. Уриил продолжал молчать, смотря на свои руки. Ему не было грустно, но неприятный груз на душе оставался.          Архангел медленно расправил свои серые крылья. Они были больше, чем Ангельские, но только потому, что Гавриил сам так захотел. Он полностью укрыл ими тело Уриила, пряча от чужих глаз. Перья тоже были мягкими, пушистыми, даже теплыми. Крылья сжались вокруг Ангела плотнее, не давая теплу уйти. — Если тебе хочется птичьих перьев, держи.   — Гавриил был тише; видно, что его такая картина расслабляла. Он не фанат особых нежностей, но с Уриилом хотелось исполнять подобное чаще.         В этих объятиях, Ангелу становилось удивительно уютно. Он впервые позволил себе расслабиться, но голову не поднимал. Слишком тяжёлая.          Они сидели в сопровождении скрипки еще несколько минут, пока Гавриил не подал голос. Он начал читать рифмой, будто стихотворение, и ноты сами подстроились под строки. . .  «Маленький Ангел в объятиях моих, Но хочет он радовать собою других,   •   • Люди искалечили бедное тело, И небо бескрайнее вдруг покраснело. Люди иссушили мягкую душу, И грех их выбрался тяжелый наружу: Озарилась Луна светом кровавым, Заплыли облака за горизонт пустой, Не ждать судьбы благосклонной смертным, Не ведать им желанный покой. В один миг стал Ангел приветлив, Внимание обращал на ученых коллектив, И совсем не заметил ни один моралист,  Как их за собой повёл Анархист. Не слышит больше Ангел злых голосов, Только мой нежный поющий зов, Не пронзает тело электричества ток, Лишь чувств моих бережных поток. А маленький Ангел в объятиях моих, Но хочет он радовать собою других.»         Закончив стих, Гавриил улыбнулся. По его виду, он совсем не спешил выпускать Уриила из своих рук. — Я не поэт, уж извини. Надеюсь, что мои рифмы тянут на певчую пташку.