Когда оно смотрит

Я ложусь в ванну и не включаю воду, я просто лежу там. В пустой, холодной, грязной ванне. Думаю, если бы оно было здесь, оно бы легло на меня сверху. Не ради секса. Не ради близости. Просто легло бы. Чтобы я не могла дышать, чтобы проверить, выдержу ли, не умру ли. И я бы выдержала. Потому что оно не смерть, а её отражение в зеркале, которое треснуло, но не разбилось. Любой другой сказал бы, что его не существует, и это лишь плод моей фантазии, плод моего психического состояния. Лишь я знаю, что это не так. Я знаю, что оно есть. Внутри меня. Пожирает меня, как черви пожирают мертвое тело.  Я начинаю рисовать снова, хотя давно зарекалась. Бумага меня боится. Карандаш в руке как шина в мёртвом теле, держит форму, но не греет, не оживляет. Когда я провожу первую линию, рука дёргается. Не моя, чужая. Как будто пальцы водят по бумаге не я, а кто-то, кто давно хотел выйти наружу.  Я не думаю, что это искусство. Это выблеванное. Как внутренности, которые вынули и положили на подоконник, чтобы рассмотреть под светом. Я рисую не глазами, я рисую изнутри. Не то, что вижу, а то, что давно сидит под кожей, в животе, в грудине, в мягком горле, то, что гниет во мне. Сначала это просто форма, без смысла. Потом тени. Потом что-то, что похоже на человеческое, но слишком вытянуто, слишком изогнуто. Я не знаю, где у него лицо, где глаза. Но оно смотрит. Оно уже здесь.  Иногда я отхожу от мольберта и не помню, как появились последние штрихи. Я не помню, чтобы делала эти мазки. Но они есть. Оно рисует через меня, оно выбирает себя. Оно хочет быть увиденным.  Я решаю отложить рисование. Я не считаю себя достойной произвести его лицо на свет. Оно не давало своего согласие. Как вообще неживое может дать разрешение? Я начала долго думать. Что будет, если я закончу? Что случится, если я нарисую до конца? Мне никто не верит, да я и не пытаюсь объяснить. Это симбиоз. Или гниль. Или беременность чудовищем. Я хожу с этим в голове, как с опухолью, и чувствую, как оно нарастает. Оно скоро проснётся. Оно вылупится. Из холста. Из меня.  Я просыпаюсь от запаха краски. Он будто лезет мне в ноздри, в гортань, заполняет рот, но я не оставляла банки открытыми. Я встаю. Пальцы липкие, как будто я рисовала и уснула прямо на полу, но ногти чистые. Я не прикасалась к холсту. Я знаю это. Я ничего не делала. На картине нечто новое. Не линия, не мазок, а разрыв. Как будто кто-то провёл по холсту ногтями, но не повредил полотно, просто поменял структуру, как будто ткань стала органикой. Как будто там теперь кожа. Я стою перед этим. Смотрю. И дышу в унисон с ним. Оно дышит. Я вижу, как холст подрагивает. В комнате тихо, окно закрыто. Но картина двигается. Не вся. Только в одном месте, где тени сгустились и стали почти чёрными, в сгибе чего-то похожего на шею. Я не отхожу. Мне не страшно. Я жду этого. Оно давно внутри. А теперь и снаружи. Я подхожу ближе. Протягиваю руку. Ткань мокрая. Я провожу пальцами по краске, но она не пачкает меня. Она будто всасывается в кожу. Я чувствую, как под кончиками пальцев не холст, а что-то мягкое, дрожащее. Тепло. Как труп, ещё не остывший. Оно впервые со мной. И я впервые не одна.