Часть 17. Новая угроза

Беллами Блейк

      Стоило мне забрать Эшли с назначенной точки, как хвост нарисовался сам собой: Мерфи, упрямый как ржавый гвоздь, и какая-то землянка, которую он, видимо, подобрал по дороге, потому что у Джона талант находить неприятности даже там, где их нет. Я не хотел видеть его на горе, не после всего, что он вытворял, но формально я канцлер, а по факту Майя решает, кого пускать, кому кивать и кого благодарить. Она переживала, что упустила Картер, и когда Эшли наконец вернулась, была готова радоваться любым рукам, которые помогли её притащить обратно, даже если эти руки принадлежат Мерфи.              Землянка представилась Эмори, и по тому, как она одёргивала Джона, было видно, что мозги в их паре всё-таки у неё. Она отговаривала его подниматься на гору, будто заранее чувствовала, что здесь воздух пропитан не только страхом, но и решениями, за которые потом не отмоешься. Но Мерфи устал быть лишним в любом лагере, так что не только согласился остаться, но ещё и её уговорил. Иногда даже крысы ищут стабильность.              Картер снова усыпили, снова прогнали по тестам, и снова ничего не изменилось. Зато выяснилось, что Мерфи заявился не с пустыми руками: помимо Эшли он притащил дневник Бекки, той самой, про которую в лаборатории говорят с таким выражением лиц, будто она лично запустила конец света. Пока в записях ничего не понимали, но Мерфи с привычной лёгкостью передал дешифровку Кларк. Учитывая, что Гриффин постоянно рядом с Лексой, а Барри караулит Командующую так, будто от этого зависит его собственная душа, вышло так, что над инженерским адом Бекки корпят втроём.              Я стоял за стеклом и смотрел, как Эшли демонстративно плевать на присутствие родителей. Её мать уже не сдерживала слёзы, отец метался между ними, пытаясь одновременно успокоить жену и достучаться до дочери, и это метание выглядело отчаянным и бесполезным. Два часа. Ни одной трещины в её равнодушии.              Вспомнились слова Октавии о том, как Картер донимала её и Линкольна. Потом машина. Первый раз, когда я вёз Эшли на гору. Тогда в ней не было ни капли этой ледяной тишины. Она нападала словами, проверяла границы, смеялась так, будто заранее знала, что я сорвусь. Руками позволяла себе слишком много, слишком близко. Она была живой. А сейчас передо мной сидела оболочка, будто ей вычистили память и оставили только функцию дыхания.              До родителей к ней заходили Сара с Дрейком, но реакция была той же, скудной и вязкой, как плохой воздух. Барри запустили отдельно, но слишком быстро пришлось его оттуда выводить, потому что ничего не добиваясь от своего командира, он начинал беситься и парочка мониторов полетела в стену. А Картер даже не дрогнула.              Я вошёл в лабораторию.              — Мистер Картер, думаю, достаточно. Уведите жену, я попробую с ней поговорить.              Женщина мельком глянула на меня так, будто я был не канцлером, а ещё одной стеной между ней и дочерью, и снова вернула взгляд к Эшли. Джон осторожно поднял её со стула и, обняв за плечи, почти потащил к выходу, потому что она уже не шла сама, она только сопротивлялась воздухом. Эшли проследила за ними пустым взглядом и тут же снова уткнулась им в стену, будто считала, что смотреть на людей просто бессмысленно.              — В рамках допустимого, Блейк, — предупредил бывший канцлер.              Я кивнул. Разумеется, я не собирался её пытать. Я даже не строил иллюзий, что вытяну из неё хоть слово, но попытаться я был обязан, потому что у нас, если отбросить героизм и красивые речи, оставалось всего две вещи: Эшли и этот проклятый дневник, который пока был просто стопкой шифрованной бумаги.              Я сел напротив неё на тот самый стул, который минуту назад занимала её мать, стараясь не думать о том, насколько это символично и мерзко.              — Привет, — сказал я спокойно, ровно, как будто разговаривал с нормальным человеком, а не с тем, кого вывернули наизнанку и оставили так. Потом я слегка подался вперёд, и добавил, бросая приманку туда, где у неё раньше она точно срабатывала: — Ты же любила разговоры в замкнутом пространстве. В машине у тебя язык работал как помело. А сейчас сидишь тихо, как примерная девочка из учебника. Решила, что со мной больше неинтересно играть?              Её взгляд медленно, неохотно сдвинулся с точки на стене и лег на меня, и это было первое живое движение за всё время, пусть и пустое на ощупь. Губы шевельнулись не сразу, будто слова приходилось вытаскивать из чужой памяти.              — Привет, — сказал я спокойно, ровно, как будто разговаривал с нормальным человеком, а не с тем, кого вывернули наизнанку и оставили так. Потом я слегка подался вперёд, и добавил, бросая приманку туда, где у неё раньше она точно срабатывала: — Ты же любила разговоры в замкнутом пространстве. В машине у тебя язык работал как помело. А сейчас сидишь тихо, как примерная девочка из учебника. Решила, что со мной больше неинтересно играть?              Её взгляд медленно, будто через вязкую воду, оторвался от точки на стене и лег на меня. Это было первое живое движение за всё время, пусть и ощущалось оно пустым, как эхо в заброшенном помещении. Губы шевельнулись не сразу, словно слова приходилось вытаскивать из чужой памяти.              — Машина… — тихо протянула она, словно пробуя слово на вкус.              А потом что-то щёлкнуло. Уголок её рта дернулся вверх, складываясь в ухмылку, и она впилась в меня прищуренным взглядом, в котором вдруг появилось слишком много фокуса и слишком мало пустоты.              — Так ты доминируешь или подчиняешься? Какой ты в сексе, а, Блейк?              Вопросы, заданные слово в слово, как тогда, в этой же горе, только не здесь, а в зоне дезинфекции, будто вернули нас обоих назад во времени. Только теперь я видел то, чего тогда не заметил или не хотел замечать. Она действительно ждала ответа. Не ради флирта, не ради издёвки, а с той странной, почти отчаянной серьёзностью, с какой цепляются за последнее знакомое ощущение. Возможно, это было единственное, что у неё осталось от себя прежней, от времени, когда в ней ещё жили эмоции, а не эта аккуратная, вычищенная пустота.              И как бы мне ни хотелось отмахнуться, свернуть разговор или просто встать и выйти, если этот ответ мог сдвинуть её с места, я был обязан его дать.              Сука. Как же я заебался всё время быть должен.              — Доминирую, — выдавил я сквозь зубы.              Реакция была мгновенной. Она резко повернулась ко мне всем телом, так, что кушетка скрипнула, а расстояние между нами исчезло окончательно. Её взгляд загорелся, не метафорически, а по-настоящему, и она рефлекторно облизала губы, слишком быстро и слишком естественно, чтобы это выглядело наигранным.              Что за херня. Почему её вообще волнует моя сексуальная жизнь?              — Теперь можем поговорить? — я попытался вернуть контроль и почти физически почувствовал, как слова обрушиваются лавиной. — Что ты знаешь о Бекке? Как именно чип влияет на вас? Вами кто-то управляет? Кто?              Я не успел договорить, как увидел, как она снова уходит. Взгляд стекленеет, плечи будто опускаются внутрь себя, а между нами снова вырастает стена.              Да блять. Я же ответил. Я сделал то, что она хотела.              И только через секунду до меня дошло. Я ответил лишь на первый вопрос, полностью проигнорировав второй. А она, похоже, ждала продолжения. Подробностей. Честности.              Мою голову снова атакует громкое, настойчивое зачем, но я запихиваю его куда поглубже. Надежды понять причины у меня всё равно давно нет. Я глубоко вдыхаю, ловя себя на ощущении, что сейчас будет не разговор, а исповедь. И почему-то я был уверен: соври я сейчас, она это поймёт.              — Секс для меня не сводится к роли «мужик сверху и всё», — начал я, и тут же заметил, как всё внимание Картер снова цепляется за меня, будто я дернул нужный рычаг. — Мне важно видеть, как девушка подо мной стонет, замирает, теряет самообладание. Меня заводит её сила, сопротивление, характер. Мне нравится риск сорваться, перейти грань. Меня заводит власть, которую мне отдают добровольно, не из слабости, а из желания.              — И Джина такая? — спросила Эшли прямо, без обиняков.              Я на мгновение потерялся.              Нет. Она не такая. Джина любит тихую любовь, аккуратность, нежность. Ей важно чувствовать, что её берегут, а не испытывают на прочность. И в этот момент меня накрывает мысль, от которой хочется самому себе врезать: в сексе с ней есть пустота. Не неудовлетворённость, а именно недосказанность, будто я играю роль, в которой всё правильно, но не всё по-настоящему.              Я тут же гоню эту мысль прочь. Потому что так нельзя. Потому что я не имею права даже думать об этом. Секс не должен перевешивать всё остальное. Джина даёт мне куда больше в обычной жизни, и это не обязано коррелироваться с постелью.              — Да, — вру я.              Эффект мгновенный. Она теряет ко мне интерес так же резко, как только что его обрела. Снова стена становится самым увлекательным объектом в комнате.              Я понимаю, что если хочу продолжить, ответ нужно исправить. Но я не имею права так говорить о девушке, с которой у меня отношения.              И снова это слово. Должен.              Мои желания давно перестали что-то весить, особенно с того момента, как родилась Октавия. Только с ней всё было иначе. С ней я не ломал себя. Каждая её улыбка отзывалась чем-то тёплым и правильным. Потом появилась сотня. Потом ответственность. Потом кресло канцлера. Джаха ради своего «должен» отправил сына на Землю. А я сейчас трясусь, как малолетка, боясь сказать правду, которая даже никого не убьёт.              Блядство.              — Нет, — выталкиваю я из себя.              Эшли преображается на глазах. Довольная усмешка, прямой взгляд, а потом она встаёт с кушетки и через секунду уже сидит на мне, седлая мои ноги, скрещивая пальцы на моей шее. Дистанция исчезает окончательно. Я замечаю, как дрожат её ресницы.              — Так почему ты тогда с ней? — шепчет она и наклоняется так, что её губы оказываются у моего уха. — В Городе света ты можешь получить всё, что перечислил. Хочешь, можешь получить это со мной. Я помню, что у тебя на меня встал. Там ты можешь воплотить любые желания. Город света даст тебе свободу. Ты только подумай о том, как…              Стук в стекло обрывает её шёпот. Я резко поворачиваю голову. По ту сторону двери стоит Барри, злой до предела. Я уже собирался сказать Эшли, что мне пора, не озвучивая очевидного провала её вербовки, когда осознал, что мои ладони лежат на её бёдрах. И не просто лежат. Пальцы сжимаются на голой коже, потому что больничная рубашка задралась куда выше допустимого.              Испугавшись самого себя, я почти сбрасываю Картер и вскакиваю на ноги. Когда я открываю дверь, мне в спину раздаётся тихий, довольный смех. Я невольно оборачиваюсь и вижу, как она мне подмигивает.              В коридор я вылетаю прямо на Штейна.              — Укладывай своего дружка на место, — фыркает он и кивает мне в область паха. — У нас тут дела покруче твоего недотраха.              — Что случилось? — спрашиваю я, но взгляд опускаю, уже готовясь к матерной тираде, потому что член готов порвать ширинку от напряжения. И виновата в этом Эшли Картер.              Сука.              — Мы расшифровали дневник, — тянет Штейн. — И теперь эти две героини-самоучки хотят попробовать штурмануть Город света. И хер бы с Кларк, но она туда попасть не может. Только, видите ли, найтблады таким лайфхаком обладают.              — Если Лекса может…              — Да нихера она не может! — вспыхивает он мгновенно. — Ей ещё швы не сняли, а она уже рвётся в виртуальную реальность на очередной бой. И эта блядская Гриффин её поддерживает. Будь ты человеком, Блейк. Запрети эту хуйню.              Возле палаты, которую сейчас занимает Лекса, стоит надувшаяся и откровенно недовольная Кларк, скрестив руки на груди так, будто её выставили за дверь не пару минут назад, а навсегда. При виде меня в её глазах вспыхивает надежда, быстрая и почти отчаянная, словно я по умолчанию должен быть тем, кто сейчас придёт и всё разрулит. Барри, наоборот, раздражённо фыркает, демонстративно лезет в карман за ключ-картой, и я невольно закатываю глаза, потому что эта троица сейчас больше похожа на переругивающихся старшеклассников, чем на бойцов.              Я на секунду ловлю себя на странной мысли: вот как Штейн вообще умудрился выгнать Кларк из палаты? Просто закинул её на плечо и вынес, как мешок с картошкой? Другого объяснения я не нахожу. А потом ещё и дверь закрыл на замок, чтобы девушки, не дай бог, не спелись за его спиной и не устроили совместный марш самоубийц.              — Лекса, выслушай Блейка и…              Договорить Барри не успевает. В его висок упирается ствол.              Я замираю, глядя на Кларк, которая держит оружие уверенно, без дрожи, без лишних движений, словно это не импульс, а давно принятое решение. И в голове сразу всплывает неприятно очевидное: я сам её этому учил. Сам вкладывал в руки пистолет, сам объяснял, как держать, как целиться, как не сомневаться в момент, когда уже поздно сомневаться. Но вот такой подставы от своей, да ещё и от Кларк, я не ожидал.              — Ты хоть понимаешь, что за хуйню творишь? — почти шёпотом спрашивает Штейн, скашивая глаза на блондинку так, будто надеется, что она одумается в последнюю секунду.              — Это моя идея, — спокойно подаёт голос Лекса и, с заметным усилием, поднимается с кровати.              Я перевожу взгляд на неё и понимаю, что сейчас происходит что-то гораздо хуже обычного упрямства.              — Вы обе рехнулись, — подытоживаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Кларк, ты не станешь стрелять в одного из своих. Верни пистолет.              — О, в этого я с радостью выстрелю, — хмыкает она.              И я её не узнаю.              Кларк Гриффин никогда бы так не сказала. Никогда бы даже не подумала в эту сторону. Она, чёрт возьми, пыталась спасти Мерфи от виселицы, когда у того шансов было меньше, чем у нас сейчас. Она всегда держалась за идею спасения, за сохранение каждой жизни, пусть и только наших, но всё же. А сейчас что? Барри настолько встал ей поперёк горла, что она выкинула свои принципы на помойку? Нет. Так не бывает. По крайней мере, не с ней.              — Беллами, не мешай, — просит Лекса и подходит ближе к Кларк.              Она что-то забирает у неё из рук. Небольшую металлическую коробочку, совсем крохотную, но я сразу чувствую, как внутри всё напрягается. Такие штуки никогда не бывают безобидными.              — Я понимаю, что вы расшифровали дневник, но этого мало, — говорю я спокойно, сознательно сбавляя напор, потому что сейчас любое давление может сорвать всё к чертям. — Нам нужен план. Нормальный. С расчётом, с выходами, с пониманием, что будет, если что-то пойдёт не так.              — Пока мы будем думать, сколько ещё моих людей умрёт? — Лекса тоже говорит спокойно, но в её глазах бушует ураган, и весь он посвящён ярости. — А сколько окажутся под контролем этой хрени? Я должна попытаться. Я должна им хотя бы это.              И вот тут меня накрывает осознание, от которого становится особенно паршиво. Она тоже должна. Всегда должна. Как и я. Сука, кажется, у нас с ней куда больше общего, чем мне хотелось бы признавать.              Я смотрю на неё ещё пару секунд, понимая, что любые аргументы сейчас разобьются об эту стену, и в какой-то момент просто сдаюсь.              — Давай, — говорю я и сам слышу, как в этом слове больше усталости, чем согласия.              Но выбора у нас, как обычно, нихера нет.       

Эшли Картер

      Проходит совсем немного времени после того, как Блейк выходит, оставляя за собой это раздражающе ощущение незавершенности, и я почти сразу ловлю вызов от Али. Закрываю глаза автоматически, по привычке, как делала это десятки раз, позволяя сознанию скользнуть туда, где не нужно тело, где не существует стен, боли и сомнений. Тянусь к Городу… и в ответ получаю глухую пустоту. Ничего. Ни привычного растворения, ни ощущения легкости, ни этого липкого спокойствия, которое раньше накатывало волной.              Я резко распахиваю глаза и подскакиваю с койки, будто меня ударили током, начиная метаться по палате, делая круг за кругом, пока в груди не начинает скапливаться злость вперемешку с паникой. Останавливаюсь, с силой сажусь обратно, стискиваю пальцы, закрываю глаза еще раз и снова тянусь туда, куда меня зовут. Призыв Али я слышу отчетливо, он никуда не делся, он режет сознание, как заевший сигнал, но входа больше нет. И так снова. И снова. И снова. Раз за разом я упираюсь в пустоту, как будто между мной и Городом кто-то выстроил бетонную стену.              Что со мной, блять, сделали?!              Меня накрывает так резко, что я срываюсь к маленькому окошку в двери и, прижавшись к стеклу, начинаю всматриваться в коридор, надеясь увидеть хоть кого-нибудь. Мне нужно выбраться отсюда. Срочно. Здесь что-то не так. Со мной. Или с этими стенами. Или со всем сразу. Я нужна Али. И это не обсуждается.              Наконец в поле зрения появляется какой-то парнишка в медицинской форме. Лицо незнакомое, движения осторожные. Я со всей силы хлопаю ладонью по стеклу, стараясь привлечь его внимание. Он вздрагивает, смотрит на меня с явным удивлением, потом тянется к рации и что-то говорит в нее. И я в этот момент понимаю, что не слышу ни звука. Вообще. Сука. Зачем делать в палате звуконепроницаемые двери, если внутри лежит человек?!              Ему, видимо, отвечают, потому что спустя секунду он подходит ближе и открывает дверь. Я дергаю ручку на себя резко, слишком резко, и уже заношу кулак, намереваясь вырубить его одним ударом, как в следующую секунду мне будто взрывают голову изнутри. Боль накатывает мгновенно, такая плотная и всепоглощающая, что я хватаюсь за голову обеими руками и падаю на колени, даже не понимая, как именно это происходит. Она будто прорастает внутри черепа, раздвигает кости, пытаясь вырваться наружу.              Я, кажется, кричу. Или думаю, что кричу. Вокруг что-то происходит, но мир сужается до одного непрекращающегося гула, от которого закладывает уши, а перед глазами все темнеет. Я полностью теряю ориентацию, и все, что остается, это боль, боль и еще раз боль.              А потом я слышу крик Али. Резкий, отчаянный. И на этом все. Сознание ускользает, утягиваемое эхом ее голоса, как в черную воду.              Меня вырывает обратно мерный писк, который врезается прямо в голову. Я приоткрываю веки и тут же жалею об этом, потому что резкий свет бьет по глазам так, что хочется снова их закрыть и никогда больше не открывать. И именно в этот момент я чувствую теплое прикосновение к своей ладони. Скашиваю взгляд и замираю.              Мама.              Заплаканная, уставшая, с покрасневшими глазами. Все раздражение, вся боль, весь дискомфорт моментально летят нахер. Я открываю глаза шире и, сама от себя не ожидая, тяну губы в улыбке.              — Привет, — шепчу я.              Мама вскидывает голову так резко, будто ее дернули за нитку.              — Привет, — ошарашенно тянет она, а потом медленно, очень осторожно, словно боится, что я исчезну, тянет руку к моему лицу и кладет ладонь мне на щеку. — Ты… это ты?              — Я, — медленно киваю я.              И в следующую секунду она уже обнимает меня, прижимая к себе так крепко, будто я снова могу ускользнуть. Мне не больно. Вообще. Поэтому я отвечаю ей тем же, обхватываю руками и слышу тихий вздох облегчения. То ли ее, то ли мой.              — Милая… как же я скучала.              Мама сидит со мной несколько часов, пока не появляется врач и не выпроваживает ее, прикрываясь стандартными фразами про режим и обследования. Меня снова обследуют, задают вопросы, светят в глаза, потом делают местную анестезию в области затылка, и вскоре в металлический поднос падает та самая таблетка со знаком бесконечности. Та самая, которую я когда-то приняла от Джахи. Та самая, что вырубила меня как личность, стерев все, что делало меня мной.              После этого меня выпускают.              И первое, что я вижу, это Рейвен. Она сидит, глядя на свою ногу, закованную в металлический помощник для ходьбы, и улыбается. По-настоящему. Увидев меня, она лишь фыркает и качает головой, мол, иди мимо. Ясно. Пока она радуется сама с собой, компания ей не нужна.              Я не знаю, куда себя деть, поэтому просто слоняюсь по коридорам, пока меня не выцепляет Майя. Она буквально налетает на меня с объятиями и начинает тараторить, извиняясь за то, что они не смогли помочь сразу, что упустили меня, что все вышло так, как вышло.              — Эй, эй, — я отстраняюсь и беру ее за плечи. — Все нормально. Это мне стоит извиняться за то, что я избила твоих людей.              — Н-у-у… — тянет Майя с сомнением. — Вряд ли ты станешь.              — Но я могу их поднатаскать, — улыбаюсь я, кивая. — Пара уроков и спаррингов им точно не помешает. А вообще… где тут можно поесть? Я умираю с голоду.              И это чистая правда. В Городе света я вообще не обращала внимания на тело. Я не помню, когда в последний раз ела. Была цель, был путь, и я шла по нему на одном энтузиазме. Как еще в обморок не грохнулась, ума не приложу. Хотя, скорее всего, меня просто накачали витаминами и физраствором, вот я пока и держусь.              Майя сперва вызывается меня проводить, проходит со мной пару поворотов, но потом ее вызывают. Она чертыхается, быстро объясняет дорогу и исчезает. Я успеваю пройти метров десять и свернуть всего раз, когда мне прилетает подзатыльник.              Я резко оборачиваюсь, уже готовая ответить четко поставленным ударом, но успеваю лишь мельком узнать Барри, прежде чем оказываюсь в медвежьих объятиях. Да что за день такой, все будто сговорились меня тискать. Он держит меня не меньше минуты.              — Как же ты заебала, — устало говорит он, наконец отпуская и глядя мне прямо в глаза.              — И я рада тебя видеть, — мгновенно включаю я свою улыбочку.              — Не-а, Эшли, — качает он головой. — Не прокатит. Тебе на коленях ползать придется. Долго. Потому что такую хуйню ты впервые устроила. Ты вообще чем думала, когда на Город подписывалась?              — Давай ты соберешь всех наших, и мы поговорим, — предлагаю я, потому что повторять одно и то же каждому по отдельности сил у меня нет. — Я попробую все объяснить.              — Хорошо, — кивает он, поднимая запястье с часами.              Я тут же накрываю их ладонью.              — Через полчаса? Я реально голодная.              Он ничего не говорит, просто снимает часы и надевает их мне на запястье. У меня мелькает вопрос, где мои, но я его проглатываю. Сейчас не время. Он прав. Я натворила хуйню. И их злость вполне заслуженная.              В столовой на меня косятся, как на врага народа, особенно те, кого я лично убедила принять чип. И это забавно, потому что Эбби, сидящая за столом с Кларк и еще кучей людей, таких взглядов не ловит, хотя людей она завербовала больше, чем я. Как так-то?              Нести поднос с едой под таким давлением неприятно, но запахи такие, что я ни за что не променяла бы эту атмосферу на уют без еды. Суп я съедаю за пару минут, не жуя, запихивая в себя хлеб. Каша с курицей исчезает так же быстро, и в какой-то момент я просто давлюсь, закашливаюсь… когда напротив меня садится Блейк. Без еды. Просто садится.              Он пару раз стучит мне по спине, и как только я проглатываю ком в горле, запиваю водой и вскакивая на ноги, просто сбегаю. Я слишком хорошо помню, что делала с чипом. С друзьями я готова говорить, оправдываться, разбираться. С ним нет. Точно нет.              Я успеваю свернуть несколько раз, прежде чем меня нагоняют, хватают за руку и разворачивают на сто восемьдесят. Конечно, это Блейк. Он стоит напротив и даже не думает отпускать. Умный. Дай он мне свободу, я бы уже смылась.              — С чипом ты так от меня не бегала, — хмыкает он. — Скорее лезла на амбразуру.              Это он сейчас так свой член назвал? Серьезно? И он еще будет тыкать меня в это, как котенка в лужу?              — Так присядь, я залезу, — огрызаюсь я. — Только что-то ты плохо соображаешь, когда член встает.              — И она вернулась, — вдруг улыбается Блейк.              — Что? — переспрашиваю я, потому что готова поверить в галлюцинации после чипа.              — У меня есть вопросы, — тянет он, и в голосе снова этот ленивый, почти издевательский намек, — а ты явно задолжала мне с ответами.              И, черт возьми, я слишком хорошо помню разговор в палате. Помню, что именно он спрашивал, как методично давил, и как я упрямо делала вид, что не слышу, пока он не начал отвечать на мои вопросы в обмен. Если быть честной хотя бы с собой, это было справедливо. Поведение Блейка не из воздуха взялось, и да, я действительно задолжала ему. Как, впрочем, и всем вокруг. Слишком много долгов, чтобы и дальше бегать по коридорам, делая вид, что меня тут нет.              — Хорошо, — отвечаю я наконец, и даже сама удивляюсь отсутствию привычной злости, которая раньше неизменно поднималась каждый раз, когда мы с ним начинали говорить.              — Тогда пошли, — в тоне Беллами проскальзывает удивление, но он не заостряет на этом внимания. Отпускает мою руку и, обойдя меня, спокойно идет вперед, будто изначально был уверен, что я последую за ним.              И я следую.              Коридоры сменяют друг друга, повороты мелькают один за другим, но я не сбиваюсь. Однако, когда мы оказываемся у до боли знакомого выхода из горы, меня накрывает понимание. Он хочет поговорить без лишних ушей. В Везере камеры натыканы повсюду. Либо запираться в какой-нибудь тесной кладовке уборщика, либо выходить наружу. Других вариантов просто нет.              Когда бетонный пол сменяется твердой землей, я останавливаюсь и делаю глубокий вдох, наполняя легкие свежим воздухом, будто до этого дышала через тряпку. Затем, уже готовая к любому исходу, разворачиваюсь к Блейку. Он стоит в метре от меня, опираясь спиной о ствол дерева, руки скрещены на груди, взгляд внимательный, тяжелый.              — Зачем ты приняла чип? — первый вопрос ожидаем до скуки.              — Слушай, у меня сбор с командой через пол… — я машинально гляжу на часы и тут же исправляюсь, — через пятнадцать минут. Вот там я и буду исповедоваться по этому поводу. Если так интересно, приглашаю присоединиться.              — Хорошо, присоединюсь, — без споров кивает он. — Тогда давай так. Учитывая твое сближение с Али, что ты выяснила о Бекке и ночной крови?              Я прикрываю глаза, пытаясь вытащить из памяти обрывки разговоров и информации, которую в Городе обсуждали как само собой разумеющееся.              — Бекка создала Али, — начинаю я медленно. — А потом, вроде как, эта же Бекка стала прародительницей ночной крови. Что-то связанное с радиацией, экспериментами и попытками выжить в новом мире. Но это не точные данные, я просто слышала.              — Это факты, — его голос резко меняется, становится жестким и серьезным, настолько, что я распахиваю глаза. — Али запустила ядерные ракеты, которые уничтожили мир в первый раз.              — В первый? — я цепляюсь за эти слова, будто за крючок. — А был и второй?              — Скоро будет, — спокойно отвечает он. — Ядерные реакторы по всему миру выходят из строя. Они старые, нестабильные и уже больше ста лет без обслуживания. Это ее слова, сказанные до того, как Лекса ее отключила. Ты что-нибудь знаешь об этом?              — И вы ей поверили? — скепсис из меня лезет сам собой.              — Нет, — качает он головой. — Но мы передали данные ученым Майи. Они все пересчитали, и цифры сходятся. Эшли, это коснется всех на планете, и мне нужно услышать от тебя хоть что-то, что поможет найти выход.              — Тогда тебе лучше поговорить с Рейвен, — мой голос звучит чуждо, слишком тихо и испуганно.              Потому что ядерные реакторы это не шутка. И если расчеты верны, нас ждет новый апокалипсис. А прошлый мы, мягко говоря, пережили херово.              — Я говорил, — отвечает он. — Она отправила меня к тебе. Сказала, что ты, как солдат Али, получала информацию, к которой у нее нет доступа. Так что, Картер?              Я шумно выдыхаю.              — Это не совсем информация, — признаюсь я. — Скорее… план. Я тогда думала о том, как вообще заманить туда людей. Сейчас понимаю, что если бы эти данные всплыли раньше, мы бы преуспели.              — О чем ты?              — Есть один бункер, — начинаю я, пересказывая то, что мне говорили. — Его построила секта Второго Рассвета. Ну, те самые психи с плакатами про очищение и билетами в рай по подписке. Али собиралась отправить меня и еще нескольких туда, когда он будет заполнен, и предложить выход через Город.              — Ты знаешь, где он? — сразу цепляется Блейк.              — Нет, — я мотаю головой. — Али фильтровала информацию. Думаю, мы бы узнали, когда пришло бы время.              — Блять, — он устало проводит ладонью по лицу, потом смотрит на меня пристально. — Картер, это не для широкой публики. Твою команду я введу в курс дела, но дальше информация не пойдет. Лекса тоже это придержит.              — Говоришь, как канцлер, — поддеваю я его автоматически.              — Потому что им и являюсь, — хмыкает Беллами. — И мне нужна твоя помощь. Предлагаю оставить Город света и нашу вражду в прошлом. Сейчас угроза мирового масштаба, и нам нужно что-то решать.              — Хорошо, — соглашаюсь я без колебаний.              — Тогда пошли на твою исповедь с командой, — он переводит тему, и я даже благодарна ему за это.              Потому что нависшее над нами не укладывается в голове. Я готова работать с кем угодно, если это даст шанс спасти человечество, как вид.              Мы возвращаемся в гору и попадаем в первый блок дезинфекции. Выйти отсюда всегда было проще, чем войти.              — Кстати, еще вопрос, — внезапно говорит он, и я оборачиваюсь. — Почему тебя так сильно интересовала моя сексуальная жизнь?              Он самодовольно ухмыляется.              Я хлопаю себя ладонью по лбу и стону вслух. Ну серьезно. Как можно после всего этого, после ядерных реакторов и конца света, закончить разговор вот таким, блять, вопросом.