Часть 20. Что дальше?

Эшли Картер

      Я не сомкнула глаз всю ночь. В этой сырой норе время превратилось в вязкую, гниющую субстанцию. Каждые десять минут я прикладывала перемазанные сажей пальцы к шее Беллами, просто чтобы нащупать слабый, рваный пульс под ледяной кожей. Его лихорадило. Он метался в бреду, скрежетал зубами, а я методично вжимала тряпки в пробитую лопатку, чувствуя, как моя собственная кровь стынет от страха. Если он сдохнет прямо здесь, на этих камнях, я этого просто не вынесу.              Как только серый, болезненный рассвет начал пробиваться сквозь щели, я заставила себя подняться. Вывихнутая лодыжка тут же отозвалась острой, стреляющей болью, от которой потемнело в глазах. Плевать.              Я выпотрошила наши остатки снаряжения. Срезала ножом толстые ветки какого-то мертвого кустарника у входа в пещеру, связала их ремнями, кусками своей разрезанной куртки и паракордом, соорудив кривую, убогую волокушу. Перетащить на нее Беллами стоило мне сорванной спины и прикушенной до вкуса железа губы. В отключке он был тяжелым, как кусок свинца.              Впрягшись в эти импровизированные носилки, я потащила его наружу, прямо в мертвый утренний лес. Каждый шаг был пыткой. Веревки намертво въедались в плечи, больная нога горела огнем, легкие со свистом выкачивали холодный воздух. Я тупо смотрела себе под ноги, пересчитывая корни и камни, пока не уперлась взглядом в чужие ботинки. Грубая кожа, плотные обмотки, грязный белый мех.              Я вскинула голову. Трое здоровых ублюдков с лицами, размалеванными боевой белой краской. Азгеда. Блять.              Один из них, с изуродованным шрамами лицом, бесшумно шагнул ко мне. Лезвие его копья лязгнуло в сантиметре от моего горла. В его голубых глазах не было ни злости, ни интереса, а только холодная рутина палача. Моя рука машинально дернулась к бедру, хотя пистолет остался где-то у шлюза. Я сжала челюсти, готовясь к финалу.              — Отставить, — женский, властный голос раздался откуда-то слева.              Воин замер, даже не моргнув, и медленно опустил копье. Из-за деревьев вышла девушка. Высокая, серьезная, с луком за плечом и тяжелым взглядом. Вся ее поза кричала о том, что она здесь всё решает.              Она скользнула по мне абсолютно пустым взглядом, как по пустому месту, а затем посмотрела на волокушу. На какую-то долю секунды в ее глазах что-то дрогнуло. Едва уловимо, но я заметила этот слом. Она шагнула ближе, вглядываясь в бледное, покрытое испариной лицо Беллами.              Она его узнала. Точно узнала, но ни один мускул на ее лице больше не выдал ни эмоций, ни того, откуда они знакомы.              — Кто ты… — прохрипела я, инстинктивно перекрывая собой доступ к Беллами, насколько хватало сил.              Незнакомка просто проигнорировала меня. Повернулась к своим воинам и бросила короткий, резкий приказ на их гортанном языке. Двое здоровяков тут же оттеснили меня в сторону и легко подхватили носилки.              — Несем его в лагерь, к целителю, — сухо перевела девушка для меня, глядя поверх моей головы.              — Я иду с ним, — процедила я, пытаясь выпрямиться, хотя нога предательски подкашивалась.              Она наконец-то соизволила посмотреть мне в глаза. Взгляд был колючим и равнодушным, словно она оценивала срок годности куска мяса на рынке.              — Иди, — бросила она, разворачиваясь, — если поспеешь.              Ей было абсолютно плевать на мое существование. Я была просто бесплатным, раздражающим довеском к тому, кто действительно имел для нее значение. И я, хромая и глотая пыль из-под их сапог, стиснула зубы и потащилась следом.              Мы вышли к лагерю часа через два. К этому моменту моя вывихнутая лодыжка превратилась в пульсирующий сгусток жидкого огня и я была готова просто упасть в грязь и завыть в голос. Каждый шаг отдавался в позвоночнике так, будто мне вбивали туда ржавые гвозди.              Лагерь представлял собой суровый полевой городок. Никаких капитальных построек, только десятки хлипких палаток из звериных шкур и грубой темной ткани, раскиданных по вытоптанной прогалине. Между ними дымились костры и в воздухе стоял тяжелый, тошнотворный запах жженого жира, сырой земли и крови. Везде сновали люди с лицами, грубо размалеванными белой краской. Они точили мечи, свежевали какие-то туши, проверяли наконечники стрел. Ледяная нация на отдыхе. Всё здесь было пропитано холодом, жестокостью и утилитарностью. Ничего лишнего, никаких украшений, лишь то, что помогает убивать и выживать.              Двое воинов затащили волокушу с Беллами в одну из самых просторных палаток на краю лагеря. Я, стиснув зубы до громкого хруста, поковыляла следом. Но стоило мне приблизиться ко входу, как путь преградили два здоровенных ублюдка. Они молча скрестили древки копий у меня прямо перед носом. Взгляды пустые и равнодушные, как у замороженных рыбин.              — Эй, я с ним, — прохрипела я, попытавшись оттолкнуть ближайшее копье рукой. Бесполезно, сталь даже не шелохнулась.              — Пропустите ее, — раздался голос из полумрака палатки.              Копья не сдвинулись ни на миллиметр. Воины Азгеды подчинялись только своим командирам. Господи, где Роан, когда он так нужен?!              — Я сказал, пропустите! — голос стал жестче и с явной угрозой.              К выходу шагнул мужчина. Его руки были по локоть в чужой крови, видимо, он уже начал осматривать рану Беллами. Целитель смерил стражников таким тяжелым, давящим взглядом, что те нехотя опустили оружие.              — Я лечу всех нуждающихся, таковы мои правила, — сухо отрезал он, глядя на мою неестественно подвернутую ногу, — заходи, пока не рухнула.              Я протиснулась внутрь, жадно хватая ртом спертый, пропахший травами воздух палатки и тут же замерла. В тусклом свете масляных ламп я наконец-то смогла рассмотреть того, кто за нас вступился.              У него не было ледяных шрамов Азгеды или их фирменной белой маски на лице. На его шее и висках темнели сложные, геометрические татуировки, сплетающиеся в древесные узоры. Одежда из темной потертой кожи и характерных зеленых тканей выдавала его с головой. Целитель был из Трикру. И какого черта он делал в самом сердце полевого лагеря Ледяной нации, оставалось только гадать.              — Кто его так разделал? — бросил целитель, не отрываясь от раны. Его длинные пальцы, блестящие от крови Беллами, уверенно и жестко ощупывали края рваного отверстия под лопаткой.              Я тяжело привалилась к центральному опорному столбу палатки, стараясь не переносить вес на пульсирующую ногу.              — Без понятия, как они называются, — честно ответила я, стирая со лба липкий пот, — дикари какие-то. Лица под слоем черной болотной грязи, зубы спилены под акульи клыки, на спинах какие-то гниющие шкуры вперемешку с костями.              Целитель едва заметно дернул подбородком. Покивал, аккуратно собирая с краев раны спекшуюся грязь.              — Они не берут пленных и не упускают добычу, — ровно произнес он, заливая внутрь раны какую-то мутную, едко пахнущую дрянь. Беллами в бреду глухо зарычал, дернувшись всем телом. — Как вам удалось уйти?              Я криво усмехнулась, чувствуя, как стягивает обветренные губы. И просто пересказала ночные события. Мужчина же бросил на меня быстрый, цепкий взгляд, в котором мелькнуло что-то похожее на уважение, но промолчал. Он сноровисто затянул шов, густо замазал его пахнущей смолой мазью и туго перебинтовал грудь Блейка.              Удовлетворенно хмыкнув, он вытер руки о серую тряпку и развернулся ко мне.              — Твоя очередь. Показывай.              Я с облегчением выдохнула и кое-как стянула тяжелый ботинок. Честно говоря, я рассчитывала на какую-нибудь охлаждающую притирку. Ну, там, чудодейственные землянские травки, компрессы, пахучие мази из мха — всё то дерьмо, о котором в нашем лагере ходили легенды.              Он сел напротив и обхватил мою распухшую лодыжку жесткими, как дерево, пальцами.              — Расслабься, — спокойно велел он.              А в следующую долю секунды просто дернул. Резко, с тошнотворным влажным хрустом вворачивая кость на место. Блять!              Из легких мгновенно вышибло весь кислород. Перед глазами взорвалась слепящая белая вспышка, а из горла вырвался такой сдавленный, животный скулеж, что я сама от себя не ожидала. Я вцепилась ногтями в собственные колени, пытаясь не потерять сознание от болевого шока.              Какая, к черту, мазь? Этот садист вправил мне вывих на живую, одной только грубой, сука, физической силой.              — Посиди немного, скоро боль пройдет и сможешь нормально ходить. А вот ему, — целитель махнул рукой на Беллами, — нужно больше времени.              — Но он же поправится? — голос предательски дрогнул, выдавая ту самую надежду.              Мужчина не удостоил меня ответом. Просто отвернулся к низкому деревянному столику, заваленному сухими стеблями, взял короткий нож и принялся с хрустом кромсать какие-то травы. Ясно. Диалог окончен. Мое дело простое, сидеть и не отсвечивать.              Я просидела на жесткой земле около часа. Тупо пялилась на перебинтованную грудь Блейка, маниакально считая каждый его вдох, пока не поняла, что пульсирующий жар в лодыжке сменился легкой, почти незаметной тяжестью. Я осторожно поднялась. Сначала просто поставила стопу на землю, прислушиваясь к ощущениям. Никакой рези. Затем медленно перенесла на ногу весь вес. Держит. Землянская костоломная терапия сработала пугающе безупречно.              Наружу меня выпустили без малейших вопросов. Два амбала у входа даже не повели бровью, словно сквозь них прошел сквозняк. Я вышла в промозглую серость лагеря. Воздух здесь был тяжелым, пропахшим сыростью, дымом костров и свежеваным мясом. Сидеть в четырех стенах палатки было невыносимо, и я решила немного пройтись, размять затекшие мышцы. Плохая идея.              Ледяная нация не умела скрывать ненависть. Стоило мне отойти на пару десятков шагов, как спину начало жечь от колючих, давящих взглядов. Я слонялась между рядами грубых шатров, стараясь держаться уверенно, но это не помогало. Воины провожали меня глазами, не прекращая точить лезвия мечей. Женщины у костров, стиравшие с лиц белую краску, замолкали, стоило мне приблизиться. В их глухом, почти осязаемом молчании читалась чистая враждебность.              Для них я была грязным пятном. Чужачкой из Скайкру. Добычей, которую их командир почему-то временно запретил кромсать. Кто-то намеренно и смачно сплюнул вязкую слюну мне прямо под ботинки, вынуждая сменить траекторию. Я не отреагировала. Просто сжала челюсти и пошла дальше, держа спину ровно. Одно резкое движение, один кривой ответ и меня здесь разорвут на куски. И плевать им на мое тесное знакомство с их королем.              Я свернула за растяжки очередной большой палатки из темных шкур, пытаясь выбраться к краю поляны, чтобы просто подышать без ощущения чужого прицела на затылке. И резко затормозила.              Она стояла у телеги с припасами. Та самая девушка с луком, что спасла нас утром. Она отдавала короткие распоряжения высокому воину, но, услышав мои шаги, оборвала фразу на полуслове. Землянин тут же почтительно склонил голову и растворился между палаток. Незнакомка медленно развернулась ко мне. Ее холодный, пронзительный взгляд снова прошелся по мне с ног до головы, задерживаясь на пустой кобуре. Лицо будто каменная маска, не выражающая абсолютно ничего.              — Привет, — поздоровалась я и протянула руку, — Эшли.              — О, — ее взгляд моментально стал еще более оценивающим, — зверушка короля.              Отлично. Она обо мне слышала, только вот в таком ключе? Реально? Что эта коронованная задница обо мне говорила? Какого хера это я зверушка? Выяснять подробности желания не было, так что я просто развернулась и даже сделала два шага, когда мне в спину прилетели ее слова.              — Строптивая зверушка.              — Знаешь что, — я резко обернулась, — спасибо, что помогла, но не пошла бы ты нахер!              Она даже глазом не моргнула. Наоборот, на ее жестком лице впервые дрогнула тень усмешки. Абсолютно ледяной, но вполне искренней.              — За одни эти слова половина лагеря с радостью пустила бы тебе кровь, — ровно ответила девушка, делая медленный шаг ко мне. Двигалась она как рысь — бесшумно, плавно перекатываясь с пятки на носок.              — Пусть в очередь встают. Я за последние сутки успела свариться в радиоактивном котле, убежать от людоедов и вытерпеть костоправа, который вправил мне кость на живую. Ваша массовка с ножами меня сейчас волнует меньше всего. Так что там наплел ваш обожаемый Роан?              Она остановилась в метре от меня. С такого расстояния я могла рассмотреть мелкие белые шрамы на ее подбородке и въевшуюся в поры грязь.              — Роан сказал, что в Скайкру есть бешеная девка, которая бросается на людей, стоит им только косо посмотреть на ее отряд, — голос у нее был спокойным, почти ленивым, — сказал, что ты мелкая, колючая, ни хера не понимаешь в том, как устроен этот мир, но если загнать тебя в угол, то не задумываясь перегрызешь горло. Зверушка, которая не поддается дрессировке, но может быть полезной в бою.              Я хмыкнула, чувствуя, как злость сменяется глухим раздражением на этого интригана из Азгеды.              — Он просто бесится, что в прошлый раз я приставила ствол к его королевской пояснице, когда он пытался диктовать нам условия.              Ее брови едва заметно поползли вверх. Оценивающий взгляд сменился чем-то другим. В нем пропала та снисходительная скука с которой она смотрела на меня утром у пещеры. Теперь она видела перед собой не бесплатное приложение к раненому канецлеру, а равную единицу. Проблемную, грязную, потрепанную, но представляющую реальную силу, с которой придется считаться.              — Король ценит тех, кто не боится огрызаться, — констатировала она и в тоне проскользнула нотка уважения, — иначе ты бы уже кормила червей в том лесу, а не стояла здесь.              Она опустила взгляд на мою руку. Секунду помедлила, взвешивая что-то в голове, а затем уверенно и жестко перехватила мою ладонь. Хватка у нее была железной, но я стойко вытерпела и ни на йоту не показала, что мне так-то больновато.              — Эко, — коротко представилась она.              — Принято, — без капли сарказма ответила я, сжав ее руку в ответ с такой же силой. Не уступая ни грамма.              Мы смотрели друг другу в глаза и в этом коротком обмене взглядами больше не было вражды. Это было молчаливое признание двух командиров отряда, оказавшихся на одной территории. Мы друг друга стоили.              К вечеру напряжение в лагере действительно немного спало. Меня всё еще сверлили взглядами, но в них больше не было той откровенной, голодной злобы, как днем. Скорее, глухое, настороженное любопытство. Видимо, слух о том, что я огрызнулась на Эко и осталась с целой глоткой, быстро расползся по палаткам. У этих ледяных отморозков иерархия строилась на чистых инстинктах: не показываешь страха — получаешь право дышать с ними одним воздухом.              Когда небо окончательно почернело, в центре поляны развели огромный костер. Пламя ревело, выхватывая из темноты грубые, татуированные лица и бросая на них пляшущие тени. Дневной тошнотворный смрад свежеваной дичи сменился густым запахом жареного мяса. Над огнем на толстом железном вертеле скворчала туша здоровенного кабана, истекая жиром. Мой желудок тут же предательски скрутило.              Я сидела на каком-то трухлявом бревне чуть поодаль, стараясь лишний раз не отсвечивать, когда ко мне подошел пацан. Лет шестнадцать, тощий, угловатый, еще без боевого белого раскраса на лице, но с тяжелым мечом за спиной, который казался для него слишком большим. Он остановился в паре шагов и молча, исподлобья глядя на меня, протянул широкий зеленый лист. На нем дымились несколько жирных, неровно отрезанных кусков мяса.              — Держи, Скайкру, — буркнул он, явно чувствуя себя неловко.              — Спасибо, — кивнула я, забирая еду.               Мясо было жестким, пережаренным снаружи, полусырым внутри и абсолютно пресным, но в тот момент ничего вкуснее я в жизни не ела. Я вгрызалась в него, обжигая пальцы и наблюдала за Азгедой.              Их ужин не имел ничего общего с нашими посиделками в Аркадии. Это была стая хищников на привале. Они ели руками, вытирая жир прямо о кожаные штаны или меховые накидки. Пускали по кругу тяжелые бурдюки с какой-то мутной, судя по запаху ядерной дрянью и раскатисто ржали.              Атмосфера была пугающе комфортной для них. Никаких разговоров о политике, Конклавах или выживании человечества. Один здоровяк со шрамом через всё лицо, активно размахивая обглоданной костью, травил байку о том, как прошлой зимой голыми руками задушил снежного барса, потому что тот сожрал его приманку. Толпа вокруг улюлюкала, кто-то кидал в него мелкими ветками, крича, что он врет и барса тогда убила его баба. Соседний костер громко спорил, кто глубже загнал топор в череп врага в последней стычке.              В их быту не было места слабости или стыду. Женщины перетягивали ремни на броне и точили лезвия наравне с мужчинами. Тут же, прямо у огня, кто-то грубо, вслепую зашивал себе глубокий порез на плече, сплевывая кровь в пыль и запивая это пойлом. Мелкие дети возились рядом, с рычанием отрабатывая удары короткими палками и никто их не одергивал.              Здесь всё было пропитано звериной, жестокой простотой. И, как ни странно, меня это успокаивало. В Азгеде всё было предельно честно. Никто не прятал нож за спиной с натянутой дипломатичной улыбкой, как это любили делать политики на Ковчеге. Здесь, если тебя хотят убить, то тебе просто проломят голову. А если протягивают кусок мяса, значит, сегодня ты живешь.              Я слизала жир с пальцев, откинулась назад и впервые за эти безумные сутки позволила мышцам расслабиться. Костер приятно грел, нога почти не пульсировала, а Беллами дышал под присмотром целителя. До завтрашнего рассвета мы точно дотянем.              Блейк вынырнул из бреда под утро. Толку от этого было мало: он мутно сфокусировал на мне взгляд, хрипло втянул воздух, попытался что-то выдавить и снова провалился в темноту, покрывшись липкой испариной.              Целитель как раз вытирал окровавленные руки о серую тряпку, когда мы с Эко синхронно нависли над ним, ожидая вердикта.              — Ему нужно минимум два дня, чтобы мышцы начали стягиваться, — ровно сообщил лекарь, — если попробует встать раньше, то порвет швы и истечет кровью.              Эко просто кивнула. Никаких лишних эмоций, приняла сухую сводку как данность и развернулась к выходу, чтобы дальше гонять своих воинов. А вот меня так просто было не заткнуть.              — Чем помочь? — я шагнула за лекарем к его столику с травами, — поменять повязки? Нагреть воды? Растереть эту вашу вонючую мазь?              Мужчина обернулся и посмотрел на меня с таким выражением, будто я была жирной навозной мухой, жужжащей над ухом.              — Твой максимум не путаться у меня под ногами, Скайкру, — отрезал он, даже не скрывая раздражения, — иди жди. И желательно снаружи.              Ну я и ждала. Трое суток, которые тянулись как гребаная вечность, я занималась откровенной херней, просто чтобы не свихнуться от мыслей о радиации, тикающем таймере и собственной тотальной бесполезности. Сначала я поперлась с местными женщинами собирать какие-то кислые ягоды на опушке. Занятие унылое, пользы ноль, но хотя бы руки чем-то заняты, а мозг не сжирает сам себя.              На второй день я решила, что с меня хватит вегетарианства и пошла добывать нормальную еду. Упросила одного из пацанов дать мне лук. Я с закрытыми глазами собираю винтовку и бью в десятку с сотни метров, так насколько сложно может быть натянуть деревянную палку с веревкой? Оказалось, что пиздец как сложно.              У Азгеды луки тугие, тяжелые, выточенные из мореного дерева. Тетива с непривычки резала пальцы до глубоких кровавых борозд, руки предательски тряслись от напряжения. Я выследила какого-то облезлого зайца, прицелилась, задержала дыхание, как учили в академии и отпустила. Первая стрела с хрустом вошла в трухлявый пень метрах в пяти левее цели. Вторая улетела в густой кустарник. Третья вообще вспахала грязь у моих ботинок. Заяц даже не испугался, он просто лениво посмотрел на меня и ускакал по своим делам. Местные охотники, наблюдавшие за этим позором, ржали так, что эхо гуляло по всему лесу. Я молча вернула лук, сгорая от стыда, и решила больше не строить из себя Рэмбо.              Но дно своего самомнения я пробила на третий день. От нечего делать я притащилась на вытоптанную площадку, где тренировался молодняк Ледяной нации. Детишки лет десяти-двенадцати, тощие, угловатые, с тупыми деревянными мечами. Я встала в стойку напротив одного из них, уверенная, что хотя бы тут покажу, чему нас годами дрючили на Ковчеге.              Какая же наивная чушь. Мелкий шкет с белой полосой на лбу уложил меня на лопатки ровно за три секунды. Я даже моргнуть не успела. Он сделал ложный выпад, я инстинктивно дернулась блокировать, а он уже подсек мою ногу. Жесткий удар деревянным древком под ребра вышиб из меня воздух и в следующее мгновение я уже лежала в пыли, глотая землю, а тупой конец меча упирался мне в кадык.              Я смотрела в абсолютно холодные, недетские глаза этого пацана и понимала страшную вещь. Наша хваленая военная академия Скайкру это просто детский сад. Нас учили правильным стойкам и тактике сдерживания толпы для разгона бунтов. А эти мелкие ублюдки рождаются на льду с заточенным клинком в руке. Их не учат правилам, их учат убивать и выживать любой ценой. Их подготовка это чистый, рафинированный инстинкт.              И все эти три гребаных дня я поднималась с земли, отряхивала штаны и физически ощущала, насколько я бесполезна в этом мире без своей винтовки.              На четвертый день я решила, что хватит позориться с луком и сменила тактику. Выменяла у одного из пацанов его тренировочный деревянный меч и тупо, методично, четыре часа кряду отрабатывала один и тот же базовый блок и нижнюю подсечку. До стертых в кровь ладоней и дикой ломоты в плечах. Деревяшка скользила от пота, пыль скрипела на зубах, но к полудню тело наконец-то запомнило нужный угол наклона и тайминг.              Я как раз перехватила скользкую рукоять, вытирая мокрый лоб предплечьем, когда краем глаза уловила движение у палатки лекаря.              Тяжелый полог откинулся. На свет вывалился Блейк. Он стоял, намертво вцепившись рукой в опорный столб, слегка пошатываясь от слабости. Бледный, осунувшийся, под глазами залегли темные тени, но он стоял. На своих двоих. И его грудь вздымалась глубоко и ровно, без того страшного, клокочущего хрипа, который преследовал меня все эти ночи.              Деревянный меч просто выскользнул из моих пальцев и глухо стукнулся о сухую землю. В груди что-то с оглушительным треском лопнуло. Тот тугой, ледяной узел животного страха, который стягивал мне ребра с самого момента в реакторной, просто испарился. Мозг отключился, отдав управление чистым рефлексам.              Я сорвалась с места. Эти пару десятков метров я пролетела так быстро, что не успела ни притормозить, ни сгруппироваться. Скорость и свою силу я тоже ни хера не рассчитала. Я влетела в него на полном ходу, всем телом, намертво обвивая его шею руками. Удар получился жестким, мы столкнулись так, что у меня самой лязгнули зубы. Блейк сдавленно охнул от боли, его повело назад, и он чудом удержался на ногах, чтобы мы вдвоем не рухнули в пыль.              — Черт, Картер… — прохрипел он прямо мне в макушку.              Но он даже не попытался отстраниться. Его здоровая рука тяжело легла мне на талию, а вторая, осторожно обходя свежие швы на лопатке, легла на спину и прижала меня к себе.              Я уткнулась носом куда-то ему в шею, жадно вдыхая запах горьких лечебных трав, пота и этот его неистребимый запах пороха. Меня затрясло. Крупной, неконтролируемой дрожью отпускающего адреналина. Я вжималась в него так, словно пыталась сломать ему оставшиеся ребра и врасти прямо под кожу, до хруста сжимая пальцы на ткани его футболки.              Живой. Теплый. Дышит.              Вся моя напускная броня, весь этот колючий цинизм, которым я отгораживалась от Азгеды эти долгие три дня, слетели с меня грязными ошметками. Мне было абсолютно плевать, что вокруг нас целый лагерь ледяных головорезов, которые прямо сейчас наверняка пялятся на эту сцену.              В тот момент не существовало ни радиации, ни дикарей, ни конца света. Было только его тяжелое, сбитое дыхание и сердце, которое билось прямо под моими ребрами. И этого было более чем достаточно.              — Знал бы, что для твоего расположения надо чуть не сдохнуть, давно бы так сделал, — шутливым, но все еще хриплым голосом протянул он куда-то мне в волосы.              — Заткнись, — выдохнула я, почти уткнувшись носом ему в ключицу. И он послушно закрыл рот. Где ж такое вообще видано?              — Беллами, — голос Эко прозвучал как лязг металла по стеклу. Блейк тут же разжал руки. Наваждение слетело с него за долю секунды и он развернулся всем телом к ледяной воительнице, оставляя меня стоять с пустыми руками и дурацким, сосущим чувством потерянности.              — Эко? — в его голосе было столько искреннего удивления, что меня даже передернуло.              — Считаю, что я отплатила за свое спасение, — коротко, одними губами улыбнулась она и по-свойски хлопнула Беллами по здоровому плечу, — если тебе еще нужно время, можете остаться. Если чувствуешь себя нормально, я дам вам лошадь.              И он, блять, согласился на лошадь!              Я стояла в метре от них и физически ощущала, как внутри закипает глухое раздражение. Моего мнения, естественно, никто не спросил. Устраивает ли меня перспектива тащить раненого мужика по бездорожью? Да кого это волнует. Канцлер принял решение, а я должна просто кивнуть.              Всё произошло до омерзения быстро. Нам сунули в руки криво зашитый мешок с вонючей мазью от костоправа, пару кусков жесткого вяленого мяса и подвели к здоровенной, нетерпеливо переступающей копытами кобыле.              А дальше начался гребаный цирк. Поскольку у Беллами была пробита спина и он едва держался на ногах, рулить процессом пришлось мне. Мне, человеку, который сидел в седле второй раз в своей жизни и то в прошлый раз я была за спиной у Октавии.              Я кое-как закинула ногу, мысленно проклиная свою лодыжку и перехватила жесткие кожаные поводья. Блейк, тяжело дыша и тихо матерясь сквозь зубы, взгромоздился позади меня.              И тут же его горячие, мокрые от пота руки по-хозяйски обвили мою талию. Он навалился на меня, уткнувшись лбом куда-то между лопаток, перенося часть своего веса, чтобы поберечь свежие швы. Блеск, просто потрясающе! Я сидела напряженная как струна, чувствуя каждое движение его грудной клетки, каждый судорожный вдох.              Эко стояла у морды лошади.              — До Полиса два дня пути на запад. Там свернете на север по руслу высохшей реки. Выйдете прямо к вашим мертвым железным башням, — сухо проинструктировала она, глядя исключительно на Беллами. Затем отступила на шаг и хлопнула кобылу по крупу.              Мы тронулись. Лошадь резко дернулась, Блейк позади меня глухо зашипел от боли и сжал мою талию еще крепче. Я до побеления костяшек вцепилась в поводья, понимая, что впереди нас ждут самые долгие и физически невыносимые дни в моей жизни.              Этот путь выматывал не столько физически, сколько морально. Тряска в седле, ноющая от напряжения спина и Блейк, который дышал мне прямо в затылок, намертво вцепившись в мою талию. И если первые несколько часов мы ехали в спасительной, оглушающей тишине, то потом его прорвало.              Сначала это были осторожные заходы.              — То, что ты сделала тогда у реактора…              — Забыли, Блейк. Смотри по сторонам, —отрезала я, гипнотизируя подергивающиеся уши кобылы.              Но он не унимался. Он продолжал докапываться, методично и упрямо, пытаясь вытянуть из меня хоть какое-то признание. Хоть слово о том, что между нами произошло, когда я вытащила его с того света. А я просто деревенела. Я умею собирать винтовку с закрытыми глазами, умею выживать в лесу, умею вправлять вывихи, но говорить о чувствах? Увольте. Мой словарный запас в этом плане был на уровне каменного топора. Я отшучивалась, огрызалась, переводила тему на запасы воды, на солнце в зените, на что угодно, лишь бы не отвечать прямо.              Мы добрались до реки к вечеру. Эко ошиблась, русло пересохло не полностью. Посередине потрескавшейся глины змеился мутный, мелкий ручей.              Я натянула жесткие кожаные поводья, останавливая лошадь. Спешилась первой, едва не рухнув на подкосившихся ногах и помогла слезть Беллами. Животное тут же потянулось к воде, шумно втягивая влагу.              Я отошла на пару шагов, с хрустом разминая затекшие плечи, но Блейк пошел следом.              — Картер, хватит бегать, — его голос звучал ровно, но с той самой упертой командирской ноткой от которой у меня сводило скулы — мы оба знаем, что это было не просто так. Я хочу понять…              И тут меня прорвало. Вся эта дикая усталость, боль, страх за его жизнь и его гребаная настойчивость слились в один взрывоопасный коктейль.              — Что ты хочешь понять?! — рявкнула я, резко разворачиваясь к нему. Грязь чавкнула под ботинками. — Какого хера ты ко мне лезешь, Беллами? Тебе напомнить, кто провожал тебя на эту самоубийственную миссию со слезами на глазах? Джина! Твоя девушка!       — Ты ей нужен, Блейк. Возвращайся в гору, играй в счастливую пару, а от меня просто отвали! — выплевывала я эти слова как пули, чувствуя, как под кожей закипает злость.       Он не дрогнул. Даже не попытался отвести взгляд.              — Ты права, — спокойно и тяжело ответил он, стоя в метре от меня, — Джина мне дорога. Она… этакий островок безопасности. Она напоминает мне о том, каким этот мир должен был быть. О нормальной жизни.              — Ну вот и отлично. Рада за вас, — криво усмехнулась я, чувствуя, как внутри что-то больно, с противным треском обрывается.              — Но тех чувств, которые вызываешь во мне ты, к ней у меня нет, — он сделал шаг ко мне, нависая, нагло вторгаясь в мое личное пространство. Его глаза потемнели. — И никогда не было.              От этой прямолинейности, от его убийственной откровенности у меня сорвало последние тормоза.              — Да пошел ты! — я с силой толкнула его обеими руками в грудь. Просто животный рефлекс. Желание отшвырнуть его подальше, чтобы не слушать этот бред, чтобы не дать ему разрушить ту стену, которую я так старательно возводила.              И только когда мои ладони жестко впечатались в ткань его футболки, мозг с опозданием завопил об ошибке. Беллами побледнел как мел. Из его легких со свистом вылетел весь воздух. Он глухо, болезненно застонал и согнулся пополам, хватаясь здоровой рукой за правое плечо.              Блять. Рана.              — Беллами! Твою мать, прости… — паника мгновенно смыла всю злость, окатив меня ледяной водой. Я бросилась к нему, подхватывая под руки, лихорадочно пытаясь удержать его на ногах. — Прости, я идиотка, я просто забыла. Дай посмотрю, кровь пошла? Швы не разошлись?              Я склонилась над ним, трясущимися пальцами пытаясь оттянуть ворот его футболки. Я оказалась вплотную к нему, мое лицо было в жалких сантиметрах от его груди.              — Блейк, дыши, я сейчас…              Он перехватил мои руки. Жестко и уверенно. Совсем не так, как должен вести себя человек, сгибающийся от болевого шока. Я непонимающе вскинула голову, и в ту же секунду он резко выпрямился. Его ладонь легла мне на затылок, пальцы запутались в грязных волосах, притягивая к себе и он накрыл мои губы своими.              Этот поцелуй не имел ничего общего с тем, что случилось у шлюза реактора. Тот был животным инстинктом, адреналиновым доказательством того, что мы не сдохли в радиационном пекле. А этот был другим. Осознанным. Злым. И до одури жадным.              Он не оставил мне ни единой секунды на сопротивление. Его губы накрыли мои жестко, почти грубо, с какой-то отчаянной собственнической яростью. Он целовал меня так, словно физически выбивал из моей головы каждую озвученную мысль о Джине, о горе, обо всем остальном гребаном мире, который сейчас просто перестал существовать.              Я дернулась. На какую-то жалкую долю секунды мое упрямство попыталось взять верх, но его пальцы на моем затылке сжались крепче, зарываясь в волосы и намертво фиксируя, не давая отстраниться. От него пахло полынью, дорожной пылью и той терпкой смоляной мазью, которой лекарь замазал его спину. Этот запах ударил по оголенным нервам почище любого обезболивающего.              Моя напускная колючая броня просто треснула и осыпалась под ноги. Все это глухое раздражение, вся злость моментально переплавились в тяжелый, тягучий жар, от которого низ живота скрутило сладкой судорогой. Я приоткрыла губы со сдавленным выдохом, сдаваясь под его напором и ответила с той же дикой, первобытной отдачей.              Мои руки, которые мгновение назад лихорадочно искали кровь на его груди, сами собой скользнули вверх. Я вцепилась в его волосы, инстинктивно обходя больное плечо, и притянула Беллами еще ближе.              Мы целовались до боли в обветренных губах, до пульсации в висках. Я чувствовала жесткость его щетины, шершавую сухость губ и привкус соли. Каждое скольжение его языка, каждое движение было пропитано такой острой, невыносимой потребностью, что у меня банально подкосились колени. Если бы его здоровая рука не сжала мою талию, намертво вжимая в себя, я бы точно осела прямо в эту пересохшую землю.              Он дышал тяжело, рвано, наваливаясь на меня и явно наплевав на то, что свежие швы на спине могут разойтись к чертям собачьим. Я физически ощущала тяжелые удары его сердца, прямо напротив моего. Это не было ванильной романтикой. Это было лобовое столкновение, после которого не остается никаких путей к отступлению. Моя полная, безоговорочная и абсолютно честная капитуляция.              Всё происходящее дальше смазалось в один горячий, пульсирующий бред. Я не помню, как мои пальцы вцепились в его одежду, как футболка Блейка упала в пыль. Не помню, в какой момент стянула с него футболку, чудом не задев свежие швы на лопатке, и как сама осталась без нее, подставляя разгоряченную кожу прохладному воздуху пустоши.              Щелчок пряжки моего ремня прозвучал оглушительно громко в тишине пересохшего русла. Гравитация просто перестала существовать, мгновение назад мы стояли, вжимаясь друг в друга, а в следующую секунду мир накренился и я оказалась на спине, на жесткой, потрескавшейся почве.              Блейк навис надо мной. Его тяжелое, сбитое дыхание обжигало ключицы. Он скользнул губами ниже, покрывая мою шею жадными, влажными поцелуями от которых по венам растекался жидкий огонь. Я задыхалась от этого напора, от терпкого запаха его кожи и дорожной пыли.              Его здоровая рука жестко зафиксировала мою талию, прижимая к земле, а вторая медленно, почти мучительно скользнула вверх. Широкая, мозолистая ладонь накрыла мою грудь. Когда подушечка его большого пальца с легким нажимом провела по затвердевшему соску, меня просто прошило током. Я непроизвольно выгнулась дугой, срываясь на сдавленный, гортанный стон и намертво впилась ногтями в его плечи.              В этом не было никакой заученной нежности или романтики. Это был голый, первобытный голод двух людей, которые слишком долго ходили по краю смерти. Каждое его прикосновение было как клеймо, каждое движение, жадным утверждением того, что мы всё еще живы.              Он избавился от остатков одежды с нетерпением, которое окончательно сносило крышу. Жесткая земля неприятно холодила и царапала спину, но мне было абсолютно плевать. Когда мы наконец стали единым целым, из моих легких выбило весь кислород. Это было глубоко, резко и до одури правильно. Я обхватила его ногами, притягивая еще ближе, заставляя забыть о боли в его спине, о радиации, о том, что этот мир катится в чертову бездну.              Ритм задавал он, такой уверенный, жесткий, выжигающий из головы всё, кроме этого момента. Я чувствовала, как перекатываются мышцы на его руках, как по вискам катятся капли пота. Каждой клеточкой тела ощущала, как он входит в меня на полную. Его член итак заставлял меня максимально выгибаться ему на встречу, но Блейку это показалось мло. Рука с моей груди исчезла и вновь появилась межу нашими телами. Его пальцы уверенно скользнули ниже, а найдя клитор, он стал массировать его. По моему телу пошли электрические разряды с каждым его круговым движением пальца.              Мы двигались в такт, сплетаясь в этой грязи и отчаянии, превращая их во что-то пронзительно живое. Мои ладони скользили по его напряженной спине, бережно обходя перебинтованную лопатку, но сжимаясь с такой силой, словно я боялась, что он исчезнет, стоит мне только разжать пальцы.              Когда волна напряжения достигла предела, мир перед глазами просто взорвался белыми вспышками. Я вскрикнула, до боли прикусив его плечо, чувствуя, как тело сводит ослепительной, пульсирующей судорогой. Блейк хрипло выдохнул, с силой вжимая меня в землю и замер, тяжело навалившись сверху. Его сердце колотилось о мою грудь так, словно пыталось проломить ребра.              Я судорожно втянула воздух, пытаясь унять колотящееся о ребра сердце и бессильно уткнулась горячим лбом куда-то в изгиб его шеи. От него пахло гарью, дорожной пылью и сорванным адреналином. Спину саднило от жесткой пересохшей земли, мышцы мелко подрагивали, но внутри впервые за долгие недели разлилась тяжелая, одуряющая тишина. Никакого страха. Никаких таймеров.              — Барри был прав… — хрипло выдохнула я прямо в его влажную кожу. Слова царапали пересохшее горло. — Нам и правда стоило потрахаться.              Под моей щекой дрогнула его грудная клетка. Беллами издал короткий, низкий смешок, который отозвался глубокой вибрацией где-то у меня в животе.              — Только ему об этом не говори, — его голос звучал лениво, тягуче, с той самой хрипотцой от которой по позвоночнику снова скользнул жар.              Блейк нехотя пошевелился. Опираясь на локоть здоровой руки, он приподнялся и навис надо мной, закрывая собой ночное небо. Привычная жесткая броня в его взгляде исчезла без следа. Сейчас он смотрел тяжело, сыто и пугающе по-собственнически, так, словно методично фиксировал в голове всё, что теперь безоговорочно принадлежит ему.              Его шершавая ладонь, лежащая на моей талии, медленно, с ленивым удовлетворением скользнула вверх. Большой палец небрежно очертил линию ребер, заставив меня рвано выдохнуть, а уголок его губ дрогнул в едва заметной усмешке.              — Ну и что дальше, Картер?