II. Начало

Храм ночью напоминал не место молитвы, а старое прибежище духов. Огоньки свечей мерцали слишком неуверенно — будто боялись согреть стены, веками хранившие тишину. В узких коридорах сквозняки шептали на непонятном языке, заставляя колыхаться разноцветные амулеты и таблички. А бумажные омамори, привязанные к деревянным балкам, потрескивали от ветра — и от этого казались живыми. Страшно живыми. За тонкими стенами раздавались редкие, но резкие порывы — ветер будто когтями царапал храм, заставляя рябить окна. За матовым стеклом скрюченные ветви ходили туда-сюда, как уродливые руки — и на фоне их движений проступала тревожная иллюзия: кто-то пытается заглянуть внутрь. Воздух был холодным, чуть влажным, пахнущим пеплом и ладаном. Казалось, если задержать дыхание — можно услышать шорохи прошлого. Комнатушка, куда их отвела Юна, оказалась крошечной — старая скользкая древесина пола, низкий потолок, стена с закопчённой нишей, где теплилось слабое пламя. То был не камин в привычном смысле, а древнее ирори — квадратный очаг, встроенный в пол, над которым висел закопчённый чайник. Тем не менее, он давал свет. И тепло. А в этой пустоте это было почти чудом. Юна присела на корточки у края очага, ловко вытаскивая из-под деревянной скамейки тонкие футонные матрасы. Аккуратно расправляя их, она проговорила: — Я наперёд положила футоны ближе к огню. Чтобы они хорошенько нагрелись. Тепло сразу пробежалось по полу, и парни одновременно чуть расслабились.  Гетто молча наблюдал за действиями слепой шаманки, затем, спустя пару секунд, решился спросить: — Ты знала, что нас будет двое? Юна даже не подняла головы: — Меня не надо ни о чём предупреждать, — просто ответила, будто произнесла очевидное. Сатору, стоявший у стены с накинутым на плечи полотенцем, тут же передразнил её тон: — «Миня ни надо ни о цём плидуплиздять»… Пф… загадки эти ваши… Юна тихо хихикнула. Даже не обиделась — ей было весело. А Сатору тут же насупился сильнее: — Да что ты смеешься постоянно?.. Я тебе тут вместо клоуна?! Гетто, раздеваясь до тонкой рубашки, молча скользнул взглядом в сторону друга, но промолчал. Усталость тянулась в воздухе — густая, но тёплая. Юна тем временем забрала верхнюю одежду, аккуратно сложила в охапку и поставила гостей перед фактом: — Я вывешу это сушиться и принесу вам одежду для сна. Всё чистое, не волнуйтесь. — Тебе не нужна помощь? — как бы невзначай предложил Гетто, ведь, всё же… девушка-то была слепой. — Нет. Всё в порядке, — девушка мигом опередила последующие расспросы. — Что, и впрямь придётся напялить шмотки монаха?.. — буркнул где-то в углу Сатору, закатывая глаза. — Вот так и превращаются в послушников. Незаметно. Один футон, один храм — и всё, ты уже под присягой. Шаманка только усмехнулась и вышла, оставляя за собой лёгкий аромат трав — полыни и можжевельника. Огонёк в очаге качнулся от сквозняка. А тишина — снова заполнила пространство. Уютная. Тягучая. Но с привкусом чего-то древнего и наблюдающего.  Старые фусума — раздвижные перегородки — закрылись с тихим скрипом. Но с таким упорством, словно прямо сейчас развалятся, как и этот древний храм. Студенты снова остались вдвоём. Ветер за стенами застонал чуть громче — будто проверяя: всё ли на месте? Сатору не выдержал. Он буквально рухнул на ближайший футон, как сбитый чайник, и тут же примёрз к нему. С неимоверным удовольствием. — Уххх… боги Японии, вы существуете… — простонал тот, вжимаясь в нагретую ткань.  Парень перевернулся на бок, прикрыв глаза… но вдруг в его голове что-то щёлкнуло. — Эй, погоди… — чуть приоткрыв одно веко, он посмотрел на Сугуру. — Она ж это… ну… не видит, типо? Но даже без Шести Глаз шустро по этому стрёмному лабиринту вертится. Как, блин?! Гетто, притаившийся у стены, всё ещё разматывая бинты с кистей, поднял голову: — Ты не читал бумаги, которые отдал нам Яга? Сатору медленно повернул к нему лицо. Скептически. Так, будто этим взглядом хотел сказать: «Ты в своём уме вообще такую глупость спрашивать?» — Ага, — протянул он. — Конечно. Под подушкой у меня теперь лежат. Иногда я даже в голос как сказку проклятиям читаю, чтобы сладко засыпали. Сугуру закатил глаза. Молча. Почти устало. — У Юны техника, — проговорил темноволосый, — связанная с восприятием. Она не видит глазами, но чувствует всё: местность, проклятия, людей… даже стук чужих сердец. Пространственное восприятие, очень точное. Сатору вскинул бровь. — Чё, прям как сенсор?.. Типо GPS, но магический? — Примерно, — кивнул Гетто. — Только без зарядки и с встроенной погодной станцией. Годжо задумчиво ткнул пальцем в потолок. — А если я… вот щас запущу тапок куда-нибудь в угол — она узнает? — Узнает. И отобьёт. Не рискуй. — Твою ж… — пробормотал белобрысый, закатившись обратно в футон. — Я бы сказал, что это стрёмно… но, чёрт. Это даже круто. Комната вновь погрузилась в тишину, прерываемую лишь стуком ветра по ставням и мерным потрескиванием угля в очаге. Где-то в коридоре снова качнулись древние таблички, что при каждом движении шептали сами с собой. А Годжо вымучено прикрыл глаза и пробормотал: — Ну и ну… слепая с техникой GPS. Я, между прочим, с глазами, и то пару раз в стену врезался. — Ты и с дверью в собственную комнату столкнулся. Проиграл, кстати, — напомнил Гетто. — Один раз. Один! — проворчал Сатору, но уже без злости.

***

Метель в горах усилилась — не просто снежная, а опасно звенящая. Казалось, не снег шёл, а ветер выкрадывал из неба крупицы белого света и бросал их вниз с хриплым свистом. Словно в бешенстве. В окна било со всех сторон: стекло в рамах дрожало, по крыше будто скреблись длинные пальцы. Храм скрипел. Стены, доски, засовы — всё гудело, словно сама постройка жила своей или… чужой жизнью. Колокольчики у входа уже не звенели — они судорожно вздрагивали от каждого порыва, словно умоляя ветер оставить их в покое. Где-то в боковом крыле, в одной из крошечных комнат, собирался слабый, но упрямый свет. Бумажный абажур, подвешенный на перекосившуюся балку, отбрасывал мягкие тени. Будто в комнате было не трое, а четверо — они, и ещё кто-то. Может быть, сама ночь.  На низком столике, покрытом циновкой, стояли деревянные пиалы. Горячее мисо, варёный рис, немного тушёных овощей и пара ломтиков рыбы — всё просто. Бедно, но по-домашнему. Тепло исходило не столько от еды, сколько от того, что они сидели близко, внутри этого света. Юна — на коленях, как положено, — сложила ладони перед грудью. — Простите, если скромно, — с легкой стыдливостью сказала она. — Но другого у меня нет. — Да ты что, — фыркнул Сатору, уже хватаясь за палочки. — После такого пути я готов даже горячий камень схавать. Ну, если он солёный, конечно же. — Камень, к сожалению, закончился, — отозвалась шаманка, и на её лице появилась весенняя усмешка. Ела она медленно. Ровно, почти беззвучно. Движения были выверенными, привычными, но не идеальными. Иногда палочки промахивались, и её пальцы тянулись к одной миске, а находили другую. Неуловимо, но факт. И всё же — она не злилась. Не извинялась. Не терялась. Лишь мягко посмеивалась, словно зная: всё в порядке.  Потому что жалеть себя — значит считать себя сломанной. А Юна себя таковой не считала. Она просто жила. Вот так. Как могла. Сатору молча наблюдал за её руками. За тем, как она чуть хмурится, промахнувшись мимо рыбы. Как тут же усмехается, будто смеётся над собой первой. И взгляд его голубых очей стал тише. Спокойнее. Он подвинул тарелку с овощами ближе. Молча. И тут же уставился в свое мисо — будто не он это сделал. Юна убрала палочки в сторону и, чуть поведя плечом, поправила рукав хаори. Сидела всё так же — с ровной спиной. — Я здесь одна, — тихо сказала она, не глядя на парней. — Никого из семьи не осталось. А деревня… не особо нуждается во мне. Они приходят только когда случается беда. Или когда боятся, что она случится. Девушка говорила это спокойно. Словно перечисляла ингредиенты блюда. — Бывает, неделями никто не заглядывает. Только проклятия… они чувствуют моё присутствие. Когда подбираются ближе — я слышу, как они дышат. Гетто слегка склонил голову, наблюдая за ней с внимательностью, с какой смотрят на вещь, к которой не знаешь, можно ли прикасаться. — А они… — он сделал паузу, подбирая слова, — жители деревни знают, кто ты? Что ты — шаман? Юна усмехнулась. Совсем не горько. — Нет. Они думают, что Бог даровал мне способность исцеления. А я просто чувствую проклятия… и избавляюсь от них. Вот и всё. Сатору, до этого ковырявшийся в остатках риса, оживился: — А-а-а… То есть, те злые типы, что косились на нас как на дерьмо, тебя тут уважают, да? Он прищурился, вспоминая хмурые взгляды местных и то, как те шарахались.  Шаманка чуть качнула головой. — Возможно. Ответ был слегка равнодушным. Не потому что она не знала, а потому что это было неважно. Несколько мгновений они сидели молча. Только доедали, каждый в своём темпе, в своей тишине. А потом Юна спросила, почти буднично: — Вы закончили? — Ага, — кивнул Сатору и тут же осекся, ведь вспомнил, что девушка не видит. — Впечатлён. Вкусно, серьёзно. Даже мисо был… ну, терпим. — Может, добавки? Белобрысый тут же навострился, глаза его загорелись: — О! Я бы не отказался от чего-нибудь сладкого! Йо, слепая шаманка, а у вас тут есть леденцы? Сугуру сразу зыркнул на друга, как на щенка, что начал лаять не к месту: — Утихни, — бросил он, но уголки его губ чуть дрогнули в сдержанной усмешке — слишком уж узнаваемо это было. Юна приподняла голову и с лёгким замешательством вслушалась в тишину. Потом спросила, как будто на самом деле не поняла: — Что такое… леденцы? Это разве что-то сладкое? Сатору замер. Даже воздух вокруг будто стал плотнее. — Ты серьёзно?.. — начал он. — Ты хоть в Токио была?! В столице? Пальцы Юны вцепились в рукав синего хаори. Несмело, будто одними лишь словами её застали врасплох. — Нет, — чуть стыдливо ответила она. — Никогда. Сатору шумно вздохнул и откинулся назад, опираясь руками о пол: — Да я бы тут подох от скуки! И леденцы, и Токио, и аттракционы — всё, мимо?! Ты чё… Даже рамэн настоящий, выходит, не пробовала? — Я ела лапшу, — чуть тише ответила Юна. — Но она была домашней. Мне приносили муку… иногда. Сатору на мгновение хотел что-то ляпнуть, но осёкся. Глянул на неё: тихая, спокойная, почти отстранённая. И всё равно — не сломанная. Не потерянная. Он махнул рукой: — Ладно, ничего. Вся жизнь впереди! Ещё и не только в столице побываешь! Юна на это тихо посмеялась. Не потому что не верила — просто потому, что смеялась часто. И тепло. Сугуру всё это время молчал, опустив подбородок. Он смотрел на Юну — не как на шаманку. Не как на инструмент. А как на девушку, которую, возможно, с самого рождения лишили простых радостей. Жизни, в которой есть даже такие глупости, как леденцы. А за окнами снова завыл ветер. Где-то в стенах храма скрипнула балка — старая, промёрзшая, как память этого места. Метель шумела, как море в шторм. Но здесь — в этой комнатушке, среди еле яркого света, под сводами древнего храма — им впервые за весь день было почти… спокойно. Это было начало. А они приняли его за передышку.

***

Метель к ночи притихла. Ещё час назад она выла, как свирепый волк, рвала снежные пласты с крыш и швыряла их в сторону, словно пытаясь разобрать саму гору по кускам. Но теперь — выдохлась. Перевалила пик ярости и ушла в затишье. Не полное, нет: ветер ещё крался в щелях, хлопал ставни, что-то шептал — только без прежней злобы. За окном разливался белый, глухой свет: луна, скрытая тучами, и свежий снег, что теперь падал реже и мягче. После ужина Юна встала первой. Медленно, но точно нащупав опору. Оправила рукава, сложила пиалы и, будто между делом, произнесла: — Пока метель не поднялась вновь, вы можете сходить в офуро. Оно рядом, две минуты по тропинке вниз. Мужское — в деревне другое и не придумали, — она чуть улыбнулась. — Это офуро когда-то построил один славный дедушка. У него были золотые руки. И вот… Годжо, уже стоявший у выхода, поправил свое одеяние и скосил взгляд на шаманку: та стояла, прижимая к груди деревянную трость. — Офуро, говоришь?.. — он прищурился. — А нас там досками не завалит, как только дверь закроем? — Или пол не провалится, — добавил тихо Гетто, накидывая полотенце себе на плечо. Он хорошо знал Сатору — тот, наверняка, в своей голове разыграл уже тысячу сценариев: и как попадает в ловушку, и как из пара выпрыгивает проклятие с глазами на затылке. И как сам Годжо героически его убивает. Юна лишь хмыкнула, невозмутимо: — Нет. Дедушка строил её из кияки и хиномару — хорошего дерева. Сам рубил. А потом всю зиму курил стены травами, чтобы не было сырости. — А дед-то вообще… какой-то гений, — пробормотал Сатору, поддевая накинутый наспех шарф. — Он был плотником. И знахарем. — Юна потеплела. — В деревне поговаривали, его руки чувствовали, где дерево ещё живое. Гетто прищурился, изучая выражение её лица. Там не было печали — только безграничное уважение. — Ты, типо… знаешь всех, кто жил в этой дыре? — прищурился Сатору, уже топчась у выхода. Его ботинки громко поскрипывали на сухих досках. — Нет, — спокойно ответила шаманка. — Но я слышу, как они шепчутся. — Шепчутся?.. — насторожился белобрысый. — Дома. Половицы. Травы у входа. Всё, что они оставили после себя. В этой деревне, если внимательно слушать — можно узнать намного больше, чем кажется на самом деле. И тут, к неожиданности парней, Юна приподняв руку, по очереди коснулась их плеч. Пальцы легко скользнули по чужим рукавам: ткань была грубоватой. Простые, но добротные — хлопковые юкаты, чуть просторные, с привычным запахом, как носят в деревенских рёканах. — Вы точно в этой одежде не простудитесь? — спросила девушка, перебирая складки. — Может, принесли вам что-нибудь потеплее?  Гетто даже не повёл бровью: — Нет. Мы же не обычные люди. А вот Сатору чуть вздрогнул от её прикосновения — не от холода, скорее, от неожиданности. Будто на секунду то место, где были её пальцы, вспыхнуло. Он дернулся было отстраниться, но заставил себя замереть. Тут же фыркнул: — Тоже мне… хозяйка горячего источника. Юна, кажется, усмехнулась, но ничего не сказала. В прочем, как всегда. Они вышли почти сразу. Девушка — вперёд. Аккуратно, шаг за шагом, опираясь на трость. Рука её легко скользила вдоль невысокой стенки у храма, пока ноги привычно находили крохотные ступени. Сугуру шёл следом. Держался на расстоянии — но всё равно чуть настороженно. Смотрел, чтобы Юна не оступилась, не зацепилась за корень, не съехала по снежной тропинке. Он не мешал ей идти самостоятельно, но был готов — просто… если что. Сатору же плёлся последним. Он размахивал полотенцем, как флагом капитуляции, и недовольно бурчал: — Ну и глушь… хоть бы один автомат с газировкой поставили… или, не знаю, уличный фонарь. Что это вообще — безобидная деревушка или проклятая местность?! Холод пробирался под юкату, но не особенно тревожил — скорее злило другое: снег сыпался прямо в лицо, с ветвей вдруг и навсегда осевших деревьев. Тропинка вилась вниз — узкая, скользкая, засыпанная новым, рыхлым снегом, в котором местами проступал лёд. По бокам возвышались криптомерии. Их ветви склонялись под тяжестью инея, скрипели, будто покашливали. Над головой — густая тьма и бледный месяц. Только снежный свет внизу отражался от склонов, от замёрзших кустов и камней, что едва-едва выглядывали из сугробов. Ветер здесь был другим. Не таким, как у храма — не свистящим, а почти беззвучным. Только изредка — хруст или стон дерева, хриплый щелчок застывшей травы под ногами. Юна шла уверенно — но не быстро. Иногда останавливалась. Поднимала трость, будто «прислушивалась» к земле, к холоду под ногами. И всё же, в какой-то момент, предупредила: — Осторожно. Тут корни близко — можно поскользнуться. Гетто посмотрел вниз. Действительно — чуть дальше снег проваливался над замёрзшей почвой, под ним темнели старые корни, как нервы горы. Годжо сзади фыркнул: — Вот помрём в этих жутких горах Тотторо, и Яга даже не узнает! — Верно, — отозвался Гетто, устало. — Мы же вне зоны. — Чё?.. — Сатору оглянулся. — Ты серьёзно? Да мы, получается, в проклятой дыре… — Это не дыра, — негромко исправила наглеца Юна. — Просто… горы. И сказала она это так, будто это было что-то хорошее. Они свернули за последний изгиб тропы. Ветки хрустнули — и впереди показался невысокий деревянный домик. Офуро. Он был простым: крыша чуть покосилась, ставни в окнах запотели от пара, с чердака лениво поднимался дымок. Огонь внутри ещё тлел. На двери висела деревянная дощечка с вырезанным иероглифом «мужское» — криво, но старательно. На крыльце, в старой ватной хакаме, их ждал хмурый мужчина. Он коротко кивнул Юне и отчитался: — Вода нагрелась. Всё готово. Можете мыться. Юна вежливо поклонилась, в ответ произнесла: — Благодарю, Сибата-сан. Старик махнул рукой и исчез в темноте, оставив после себя запах дыма и лекарственных трав. Годжо уставился на дымящееся здание, хмыкнул: — Ну, всё… Либо это реально офуро, либо газовая камера. В любом случае — я иду первым. Он расправил плечи, словно собираясь в бой, и потопал по ступеням, что протяжно скрипнули под его подошвами. Тишина повисла — густая, дымная, как сон. Трость Юны стукнула в снег — не громко, но точно. Словно в подтверждение. Всё идёт, как должно. Как будто кто-то однажды уже это видел.

***

Внутри было жарко — приятно-жарко, обволакивающе, как в детстве под одеялом в сильный мороз. Деревянные стены офуро слегка поскрипывали от пара. На них оседала влага, капала по сучкам и собиралась в тёмных уголках. Воздух был густым — влажным, с запахом дыма и сушеных трав, будто само помещение дышало, выдыхая тёплое облако расслабления. У дальней стены стоял глубокий чан — он почти кипел. Над водой висел пар, тающий у потолка. Пол был тёплый, прогретый печью снизу. У табуреток вдоль стены покоились деревянные вёдра, тряпки для обтирания да старенькое мыло с тазике. Сатору уже сидел прямо в чане, раскинув руки по бортикам и запрокинув голову. Его белая, насквозь мокрая и растрёпанная, лежала ему на лбу и щёках. Глаза прикрыты, губы растянуты в блаженной полуулыбке. — Уаааа… — выдохнул парень, вытянув ноги. — Может, горы — это не настолько плохо, как я думал. Сугуру сидел на низком табурете у бочки, обтирая плечи влажным полотенцем. Его длинные волосы, распущенные и тёмные, струились по спине, отблескивая в свете маленького фонаря. На ключицах — тонкие шрамы. На плечах — мощные мышцы, натренированные не спортзалом, а столкновениями — с болью, сталью и чужими техниками.  Спокойные, выверенные движения. Спокойное лицо. — Впервые за два дня у меня не мёрзнут пятки, — отозвался он, не глядя на друга. Сатору хмыкнул, облокотившись подбородком о деревянную перегородку. — Ты только представь… мы могли бы остаться в Токио. Тёплый душ, еда из доставки, интернет… — И Яга, орущий на нас за каждую провинность, — заметил Гетто. — Ну, да… — протянул Годжо. — Но и тут, конечно, свои минусы. Например, где мне завтра поср-… Он замолчал на полуслове. Подумал. Поднял бровь. — Слушай, а тебе не кажется странным, что ту слепую держат в таком захолустье? Если она так круто чует проклятия, то её в столицу бы — на передовую. Сугуру умолчал. Продолжил обтирать плечо. А потом коротко сказал: — Может, в этом и смысл. — Что? — Годжо нахмурился, выныривая из чана. — Ну, держать далеко от мира. Чтобы не испортили. Или чтобы она никому не мешала. — Типо как сейф с ядерной кнопкой? Гетто не ответил. И снова — только парная дымка. Только капли на потемневшем дереве. Только шелест воды и медленный вздох того, кто всё понял, но ещё не решил, как с этим жить.

***

Снег выпал снова — хрусткий, как разлом льда, и невесомый, как сама память. Под ногами он чуть поскрипывал, словно вздыхал, а потом замирал в морозной тишине вновь. Деревня не спала, но будто пряталась. Ставни были закрыты. Дым над крышами — редкий и тонкий. Ни одного взгляда в лицо. Ни одной прощальной фразы. Только хриплый холод в спину. Юна не обернулась. Не провела рукой по стене храма, что за эти года уже стал ей родным домом. Не попрощалась и со знакомыми досками и щелями. Она шла ровно, спокойно, опираясь на трость. И даже — с лёгкой улыбкой на губах. — Не хочешь попрощаться? — негромко бросил Гетто, глядя на неё искоса. Шаманка покачала головой, не оборачиваясь. — Не нужно, — тихо. Сатору, что шёл чуть позади, уже закутанный по уши, громко фыркнул: — Ой, не драматизируй, Сугуру! За три месяца мы дойдём до этого вашего Кюсю, а потом она сама и вернётся в свою родную глушь. А может, и не захочет! Представь — Юна в Токио! Она же, по факту, даже рамён не ела. И леденцы! Юна посмеялась — приглушенно, совсем коротко. Не потому что смешно. Потому что привычно. Гетто не ответил. Только снова посмотрел на неё — чуть дольше, чем хотелось бы. Шли они не торопясь. В своей одежде. Без мисо и трав, без тёплого света под сводами храма — только свежий снег, лёгкий иней на воротниках и морозный воздух, рвущийся в лёгкие. Юна — в простом, но плотном хаори, перевязанном наискось. С глупыми сандалиями на теплые носки — как она сама шутила. И Сатору тут же не упустил: — Слушай, слепая, у тебя хотя бы модное… чутье работает? Это ж… как тапки старика с мизинцем наружу! — Это дзори, — спокойно напомнила девушка. — И вообще, я не чувствую цвета. Так что пусть будет, как будет. Где-то впереди ветер тронул ветви. Снег обрушился с деревьев — прямо в тишину. Жители стояли вдоль тропы. Не плотной толпой — скорее, пятнами. Кто-то выглядывал из-под навеса. Кто-то просто стоял у двери, скрестив руки. Лица — ни одного доброго. Только хмурые взгляды, настороженность и отстраненность. Словно они не прощались с целительницей — а провожали ёкая. Ставни щёлкнули — где-то по левую руку. Кто-то прошипел: — Ну и слава богу. Унесёт своих злых духов подальше.  — Пусть катится. Не зря же старики говорили — та девчонка с мертвецами шепчется. Не жрица она, а ямауба! Сглазить может одним дыханием. — Теперь хоть спокойно вздохнём, — отозвался голос сбоку. — Нечистая она. Сатору дёрнулся, шагнул ближе к краю и рявкнул: — Эй! Чё вылупились?! Юна молча продолжала путь. Только улыбалась — мягко. Аккуратно шагала между парней, трость её чуть постукивала о землю. Словно не было ничего — ни взглядов, ни шепота, ни холода. Только дорога вперёд. — Йо, слепая, — снова подал голос Годжо, покосившись. — Они что, думают, мы тебя крадём в токийский бордель? Девушка чуть вскинула бровь. — А ты их не переубеждай. Пусть фантазируют. Сатору, несмотря на просьбу, резко обернулся к толпе и воздел руку: — Э-э-э!.. Эта девушка, между прочим, идёт спасать жизни! Она ж, как бы… целительница! Она вам не простой обосан!  Он сплюнул в снег. — Тьфу. Обезьяны. Сугуру на это ничего не сказал. Только шёл дальше, глядя в спину Юне. На её тёплый ворот, на лёгкие шаги, на то, как падающий свет цепляется за её русые волосы. И где-то — внутри — начало что-то дрожать. «Они боятся того, что не понимают. Презирают того, кого не могут контролировать. И радуются, когда теряют тех, кто делает для них невозможное». Он не был уверен, что это мысль. Но она… осталась. Словно заноза. И в ней было что-то очень простое. Очень опасное, но… правдивое. …Они плелись молча. И не рвалось никаких лишних слов, но было что-то большее.  Не обещание.  Не тайна.  Просто тишина — живая, как дыхание земли. И в этой тишине, где позади остались злые глаза, а впереди лежал волшебный лес, начиналась новая история. История троих. Пока ещё — не спасителей, не отступников, не легенд. Просто — троих.  И снежная тропа уводила их вперёд.