III. Столкновение

Снег сошёл почти полностью, оставляя за собой тяжёлую землю — тёмную, влажную, пружинистую под ногами. Лес расступался. Кипарисы редели. А вдалеке — за холмами и мягкой дымкой утреннего пара — уже светились очертания города. Солнце цеплялось за провода. За крыши. За дорожные знаки, впервые за долгое время показывающие что-то, кроме изгибов троп. Ветер становился мягче. Он больше не пел, как в горах, а просто нёс ароматы: печёных бобов, мокрого асфальта, хлебных корок, металла и чего-то жареного. Сатору ринулся первым, вскинув голову так, словно собирался воззвать к богам телевышки: — Э-э-э, погодите-ка…  Это электрические провода? Быть не может… Это… это же… Он вытянул руки к небу, будто на приёме у богов: — Цивилизация, детка! Юна чуть замедлила шаг. Её трость легко скользила по земле, но тембр дыхания изменился — стал поверхностнее. Она не произнесла ни слова, только вслушивалась. Гетто чуть выдвинулся вперёд, бросил взгляд на спускающуюся тропу, за которой начинался уже городок Йонаго — с его первым перекрёстком, светящимися окнами и пешеходами в более современной одежде, чем в горах префектуры. — Похоже, пришли, — тихо произнёс он. Спуск был недолгим, но резким. Камни под ногами всё ещё были влажными от таявшего снега. Вдалеке слышался гул — не громкий, но непривычный: движение транспорта, голоса, механические объявления на станции. Юна остановилась на секунду. Неуверенно коснулась пальцами рукава своего хаори. Пауза — как вдох перед прыжком. Затем шаг вперёд. — Смотри, слепая, не потеряйся, — тут же встрял Годжо, нагло ухмыляясь. — Тут даже я пропасть могу среди этих крутых киосков! Шаманка тихо усмехнулась, как будто ожидала этого. — Я слышу, куда идти, — коротко ответила она, не вникая. Они сошли с лесной тропы и наконец ступили на асфальте. Он был холодным — даже сквозь подошвы сандалий. По обе стороны — небольшие лавки с фруктами, торговые автоматы с яркими огоньками, школьники на велосипедах, женщины с многочисленными пакетами. А город гудел — на своей частоте. Не как храм, не как лес. Он жил и не обращал на новых гостей внимания. И от этого было одновременно странно и… легко. — Мы на станции сейчас? — спросила Юна, её пальцы на трости едва заметно сжались. — Почти, — ответил Гетто, шагнув ближе. — Слева от тебя лавка. Справа дорога. Чуть дальше — жёлтое здание с вывеской. Это вокзал. — И возле него, кстати, есть вонючие булочки с мясом! — добавил Сатору, шумно вдыхая воздух. — Я чую их! Настоящая японская станция! О-фи-геть! Сугуру скосился на друга. Скептически. Ведь провели они в горах всего-то один день. Шаманы прошли по переходу — среди людей, светофоров, громких голосов. Юна шла уверенно. Поначалу — чуть напряжённо. Но с каждым шагом чувствовала: этот город не враждебен. Просто быстрый. Шумный. Незнакомый. Но не злой. И пока люди рядом шумели, бурчали, спорили, она ощущала Йонаго не как опасность, а как… первый выход наружу. Как реку, в которую она вошла, не зная брода, но с твёрдым берегом за спиной. Она слышала: — стук колёс по рельсам, — голос диспетчера, — смех детей, — шелест плакатов на ветру, — как кто-то открывает бутылку газировки с выразительным «пшш». А ещё: как Сатору на секунду коснулся её локтя, будто проверяя, не отстала ли. И тут же отдёрнулся, но… этого было достаточно, чтобы она едва заметно кивнула. Это казалось чем-то непривычным. Чем-то новым. И втягивалась она в это «новое» не как изгнанница, не как чудо — а как обычная часть этого мира. Пусть всего на мгновение.

***

Платформа была открытой, продуваемой — ветер гонял мусорные пакеты и выцветшие листовки вдоль бетонного края. Пахло железом, влажной землёй, соевыми булочками — и жизнью, которая постоянно куда-то спешит. Толпа на станции была не плотной, но чужой. Рабочие в униформе, школьники в одинаковых ботинках, пожилые — с сумками на колёсиках. Все двигались — по привычке, по делу, по маршруту. Юна остановилась у края лестницы, словно не решаясь сделать следующий шаг. Вокзал гудел. По-своему. Но гудел слишком громко. Теперь она слышала ещё больше звуков: – шуршание газет, – звуки сдачи в автомате, – скрип катающихся дверей, – и… раздражённый выдох Сатору. — Вот скажи мне, Сугуру, — начал он, держа в руках полураскрытую карту Японии, — кто в здравом уме вообще придумывает такие пересадки?! Мы едем на юг, а нам зачем-то надо сначала на восток?! Да ещё и с пересадкой в каком-то… Куросики! Куросики! Звучит как болячка! — Нашелся тут… буржуй столичный, — сухо ответил Гетто, стоявший у ближайшего автомата. — А разве нет?! А Юна лишь тихо стояла рядом, сжимая трость. Не вмешивалась. Белобрысый бросил на неё короткий взгляд. — Эй, мы тут тебе не экскурсию устроили. Ты же вроде «шаман» — так вот и будь полезна. Расслабишься  — оставим в следующем городе в обмен на рамён. — Уймись, — с ноткой недовольства отозвался Гетто.  Юна чуть качнулась на пятках. Не от слов. От того, как вокруг всё пело. Гул поездов сливался с голосами, звуки выстреливали, будто искры: вот газировка ударилась в отсек автомата, вот продавец бросил сдачу на металлический поддон, вот девочка засмеялась слишком резко. Этот мир не был добрым. Но он был живым. И она ещё не знала — можно ли в нём остаться. Годжо прошёл мимо, резко. Зацепил её плечом. Не специально. Но и не извиняясь. Сразу добавил: — Главное, на пути к проклятиям не перепутай направление. А то ещё заведёшь нас в какую-нибудь… слепую зону. Ха. Он рявкнул смешок — не злой, но и не тёплый. А Юна всё так же молчала. — Она справится, — негромко поддержал девушку Гетто, сверяясь с расписанием. — Сейчас всё тихо. — Пока, — буркнул шестиглазый. — Пока всё тихо. Спустя пару минут они уселись на дряхлую лавку — между перронами. Вокруг сновали люди, очередной поезд скрывался за горизонтом. На коленях у Сатору — пластиковый пакет с двумя булочками и банкой газировки. Юна сидела чуть в стороне, держала трость обеими руками, прижимая к подбородку. И глядя в пол — туда, где гул не был столь яростным. …Поезд подошёл со скрежетом — ещё не в поле зрения, но с дрожью в воздухе. Далеко впереди замигал свет — серо-жёлтый, тусклый, как у фонаря в тумане. Сатору вскинул голову. — О-о-о! Кажется, это наш чудо-транспорт! — взревел парень. — Да ну-у-у!..  Он едва не подпрыгнул на месте, хлопая ладонями по бёдрам: — Тот самый! До Окаямы, дамы и господа! Век живи — век радуйся инфраструктуре! Гетто скосился, но всё же усмехнулся себе под нос. А вот Юна уже не смеялась. Она чуть прищурилась, будто резкий голос Годжо мешал ей сосредоточиться. Голова чуть наклонилась, трость в пальцах напряглась — и дыхание стало неглубоким. Поезд она слышала уже давно. Сначала — лёгкое гудение, почти как пульс земли. Потом — стальной ритм, нарастающий скрип, что трещал по балкам и сливался с криками людей сбоку. А теперь — торможение. Шум стал слишком громким. Он залез под кожу, пробежался по рёбрам. Металлический скрежет, вибрация платформы, хрип тормозов — всё это слилось в жёсткий, невыносимый вихрь. Лицо шаманки дёрнулось. Словно что-то схватило изнутри. Она резко опустила голову, чуть отвернулась — лишь бы никто не видел. Как будто закрылась от чего-то слишком яркого. Лицо её побледнело. Сжатые губы и пальцы на трости посинели. А плечи, обычно прямые, слегка осели. Годжо заметил. Но не сказал ничего — только фыркнул в сторону, мол: ну вот, началось. И шагнул внутрь вагона, даже не оборачиваясь. Сугуру же остался рядом. Он не делал ни резких движений, ни допросов. Лишь чуть склонился к девушке, спокойно, сдержанно: — Всё в порядке? — тон был совсем мягкий. — Пойдём. Там тише. Он аккуратно протянул шаманке ладонь. Не навязчиво — просто как опору, как приглашение. Юна не подняла головы, но слегка кивнула. И коснулась его запястья — почти благодарно. И двери вагона закрылись за их спинами. Гул вокзала остался снаружи — хотя кое-что шаманка всё ещё слышала. И это было не от поезда.

***

Старенький поезд тарахтел. Монотонный, дрожащий, тёплый изнутри — он будто убаюкивал. За окном мелькали серые домики, заросшие обочины, склоны, уходящие в туман. Всё сливалось в размытую акварель — землю, небо и тонкие силуэты деревьев. Где-то вдалеке клубился дым, но и он был мягким, как вдох свежего воздуха в горах. Внутри вагона пахло пылью, железом и соевыми булочками из вокзального киоска. Потёртые кресла скрипели при каждом повороте, а тонкие шторки подрагивали от сквозняка. Юна сидела у окна — спокойно, почти неподвижно. Глаза её были прикрыты, но лицо — повернуто к стеклу. Она словно смотрела. Словно чувствовала, как с каждым километром меняется пейзаж. Деревянная трость покоилась рядом, опираясь о подлокотник. А сама шаманка будто растворялась в этом утреннем гуле — как часть поезда, как его самый тихий звук. Рядом, в той же позе, что и всегда — с расставленными ногами и лениво мятой упаковкой в руках — сидел Годжо. Его голос нарушил покой без особой церемонии: — Вообще-то я хотел сидеть у окошка… — протянул он с преувеличенной обидой. — Так-то это моё место по праву старшего. И самого красивого. Юна не пошевелилась. Только чуть повела бровью — почти незаметно. Но Сатору уже тянулся вперёд, подражая переговорщику: — Йо. Ну, поменяемся? Тебе ведь, типо, всё равно. Ты же… ну… не видишь. Он говорил это не агрессивно. Даже без язвы — скорее, с той ленивой прямотой, что казалась почти детской. Но в тишине вагона слова прозвучали слишком остро. Сидевший в соседнем ряду Гетто поднял глаза от карты, обернулся на друга, словно по мелкому препятствию. — Мы сидим в этом порядке не просто так, — отозвался он негромко. — Если что-то случится — Юна должна быть под защитой. Особенно здесь, где много людей. Белобрысый изогнул губы в легкой гримасе. — Да расслабься! Мы в поезде, а не в эпицентре проклятия. — Именно, — напоследок бросил Сугуру. — Вот ты и расслабился. И парень вновь опустил взгляд в блокнот, аккуратно ставя пометки у схемы маршрута.  За окном проплыла старая станция без названия. Мох по камню. Кривые столбы. Всё мимо — мимо. Сатору фыркнул, не без раздражения. Занялся перекусом, но голубые очи его, хоть и беглые, всё чаще возвращались к Юне под боком. Та всё так же сидела, не открывая глаз, и только её кончики пальцев едва заметно сжимали рукава хаори.  Девичье лицо было спокойным, но будто стянутым изнутри. Как бутон, не решившийся на цветение. А поезд продолжал свой путь — сквозь равнины, холмы и скромные деревушки. …Годжо чавкал булочкой — с хрустящей корочкой, наполненной мясом и каким-то невообразимым количеством соуса. Он расселся нагло и показушно, словно этот дряхлый вагон — его личный экспресс. Бумажный пакет шуршал, пальцы были в крошках. — М-м-м… а я говорил! Эта штука — божественное кулинарное вмешательство. А ты, Сугуру, всё угрожал мне, что я с толчка потом не слезу!  Белобрысый откинулся назад, довольно облизываясь. Вокруг были звуки — привычные, но плотные: шелест перелистываемой газеты, глухой кашель где-то сзади, тихий храп старика через проход и равномерный гул, идущий от самого сердца поезда. Все пассажиры были как из наброска: женщина в вязаном берете, уставший офисный клерк с книгой, мальчик с консолью, мимо которого шел медленный, неспешный день. Но в какой-то момент… что-то изменилось. Юна резко вскинула голову — вбок, словно услышала нечто, чего никто, кроме неё, не мог уловить. Губы её дрогнули, ноздри втянули побольше воздуха.  — Фто? — тут же воскликнул Годжо, замерев с набитыми щеками. Он покосился на шаманку, и в его тоне прозвучал тот самый нерв, что всегда прячется за хихиканьем.  Девушка не ответила сразу. Щурилась. Прислушивалась. Даже дыхание задержала, будто пыталась поймать тончайшую вибрацию. Как паук — дёргающийся шелк паутины. — Там, — тихо, но уверенно.  Палец указал в сторону соседнего вагона. — Второй отсек. У двери. Воздух… он плотнее. Пауза. — Проклятие… — протянул Гетто, в голосе — хрипловатая готовность. — И двух часов не прошло, — выдохнул Годжо, взметнув руки. — Да что ж такое-то, а? Можно хоть раз проехаться спокойно?! Я ещё не доел! Он бросил бедную булочку обратно в пакет, встал, стянул темные очки на нос и злостно пнул низ сидушки своим грязным ботинком. — Всё. Клянусь, если это опять окажется какой-то мерзостью с руками, я ухожу в отставку. Юна не пошевелилась. Лишь губы её чуть скривились — не то улыбка, не то усмешка. А глаза оставались закрыты. — Оно уже чувствует нас, — проинформировала она парней. — Но пока не двигается. — Не проблема, — глухо произнёс Гетто, уже поднимаясь. — Главное, чтобы и остальные не заметили. Сатору громко щёлкнул пальцами. — Ну, по-тихому так по-тихому. Мы же культурные, да? Он повернулся к Юне, кивнул ей чуть грубовато: — Сиди здесь. Если кто спросит — скажи, что с нами не знакома. И подмигнул. Уже веселее. Со стальным блеском за дерзкой ухмылкой. Поезд качнулся. И в следующую секунду вагон на долю секунды дрогнул. Едва-едва. Как будто кто-то очень тяжёлый ступил на пол, где никого не было. И тишина внутри вдруг стала… слишком ровной. Слишком похожей на затаившееся ожидание. Свет вспыхнул — и сразу погас, словно его кто-то выдернул за горло. Тени вытянулись, воздух сгустился, и даже привычный стук колёс стал неровным. В динамиках зашипело: "Внимание… техническая неполадка… Вынужденная остановка… просьба сохранять спокойствие…" Годжо сжал в кулаке остатки крошек и зло прошипел: — Блядь. — Это оно, — подтвердил Гетто. Глаза его на секунду мелькнули янтарным. — Рядом. Слепая шаманка даже не шелохнулась. Но тонкие пальцы, стиснутые на трости, побелели. Тело напряглось — чувствовало приближение чего-то холодного, влажного и слишком неестественного. — Проклятие уже внутри, — сказала она, тихо, но отчётливо. Парни переглянулись. Без слов — привычно, как команда. — Мы быстро, — бросил Сатору и сорвался с места. Гетто — следом. Поезд уже замедлялся, но внутри царила тишина — не обычная, вагонная, а гнетущая и плотная. Пассажиры начали переглядываться. Кто-то привстал, кто-то достал телефон. Паники не было — ещё. Но тревога уже собиралась в воздухе. Юна осталась на месте. Она чувствовала, как под полом что-то движется. Ползёт, тянется. Противно скользит, как масляное пятно — но в сознании. Это не было животное. Не призрак. Не мысль. Это было… иное. Сатору и Сугуру ворвались в соседний вагон. — Чёрт… — пробормотал Гетто, глядя вдоль прохода. — Явилось. Годжо прищурился. Внимательно. А потом резко шагнул в сторону и — поставил завесу.Схлопнулся полупрозрачный барьер. Почти беззвучно. Он отрезал территорию от чужих глаз. —Завеса гото-о-ова… Люди ничего не заметят, — тут же подтвердил. И почти сразу — движение. Из-под сидений, из щелей между вагонами — выползло нечто мерзкое. Тёмное, с дрожащими конечностями, будто бензином облитое. Глаза — десятки крошечных точек на лицеподобной плоскости. Оно не нападало. Оно… извивалось, изучало. Гетто шагнул вперёд. Брошенная печать вспыхнула под его пальцами, но проклятие тут же нырнуло в пол — будто растеклось — и исчезло. — Быстрое, — пробормотал он. — И, похоже, умное. — Ага, — отозвался Сатору. — Хитрое. Типо «смотрите, я тупой червяк», а сам… — он не закончил. Глаза его резко метнулись в сторону. Оно прорвалось сквозь вагон. Назад. К Юне. Парни одновременно рванули обратно. Гетто вскинул руку, кидая в пол бумажную метку, чтобы отрезать путь проклятию. Но уже было поздно. Когда они вернулись — уже в полумраке — Юна сидела одна. Перед ней — существо, вытянутое в рост. Его облик был влажным и мятым, как вывернутая резина. Оно зашипело. С ужасным рёвом бросилось вперёд. А Юна... Глаза её были всё так же закрыты. Лицо — спокойное. Она не двигалась, не шевелилась — только внутренне подстраивалась под шум. Как настройщик по камертону. И, когда поймала нужный резонанс, — отпустила его в точку. Взмах ладони — вспышка. Не света. А вибрации. Звук — чистый, ровный, проникающий. Он пошёл волной — не слышимый людьми, но разорвавший плоть проклятия изнутри. Существо дёрнулось — будто взорвалось без крови — и рассыпалось в воздухе. На мгновение — снова тишина. Свет замигал вновь, зашипел динамик. Кто-то из пассажиров сказал: — О… уши заложило. Из-за перепада давления, наверное… А внутри, за барьером — только трое. Шаманка сидела ровно. Руки вновь на трости. Русые волосы чуть прилипли ко лбу. Сатору застыл. — И чё это было? — пробормотал он себе под нос, почесывая шею. Сугуру посмотрел на девушку с вниманием, в котором было и уважение, и лёгкий… страх. Годжо хмыкнул. — Да уж. И зачем только нам поручили нянчиться с тобой, если ты такие фокусы вытворяешь? Вот сама и разбирайся с другими проклятиями, блин… Свет вернулся окончательно. Люди за пределами занавеса продолжали оживать, почесывая свои уши. Будто ничего и не было. Поезд снова тронулся — а в этом вагоне, пропитанном тенью, ещё дрожало эхо того, чего никто не увидел. Юна снова закрыла глаза. И лишь Гетто заметил, насколько тяжело ей стало дышать.