Глава 7: «Старость и головная боль»

      — ОДИН ЧАС ПЯТЬДЕСЯТ МИНУТ! — выкрикнул Гай, едва не перевернувшись вместе с инвалидной коляской.       Он лихо балансировал на большом правом колесе, пытаясь удержать коляску в полу-вертикальном положении. Рама опасно накренилась вбок, покачиваясь, словно лодка на волне. На мгновение казалось, что Гай вот-вот упадёт, но он, заскрипев зубами, выровнял равновесие. Лицо налилось багровым, жилы на шее натянулись, как струны.       И все же широкая, сияющая улыбка Сильнейшего в Тайдзюцу казалась ярче самого солнца.       Какаши стоял на одной ноге уже почти два часа, проклиная всё на свете. Тело ныло от долгого напряжения: бедро горело тупой болью, икру сводило судорогой, пальцы на опорной ноге он почти не чувствовал.       Он дышал размеренно, словно то, что его тело уже минут двадцать как требует помощи, было не его проблемой. На лице — привычное спокойствие, только едва заметная складка у переносицы выдавала: да, ему тоже не весело. Но он был шиноби. А ещё — упрямым ослом.       Прохожие время от времени косились на них, но быстро отворачивались. В Конохе уже мало что могло по-настоящему удивить.       — Мы даже не в равных условиях. Это глупо, — произнес он наконец, без особой уверенности.       — Глупость — топливо юности! — возразил Гай, с трудом дыша. Его рука сжимала обод коляски так, будто это спасательный круг.       — Ага. Особенно когда нам уже под сорок.       С тех пор как Гай лишился возможности бегать, прыгать и ломать стены, он открыл для себя новые горизонты — горизонты абсолютно идиотских соревнований. Турниры по скорости складывания журавликов из бумаги. Кто громче поздоровается с белкой. Кто вспомнит больше оттенков зелёного. Какаши не раз ловил себя на мысли: он жалеет. Но не Гая.       Себя.       Потому что кому как не ему приходилось быть участником всех этих безумных затей?       Гай, даже прикованный к коляске, всё ещё оставался вулканом энергии. Он был как магнит, который не только притягивал, но и заставлял вращаться вокруг себя. Майто умел затянуть его в этот вихрь — в шум, в глупость, в жизнь. А еще Какаши не мог позволить себе отказаться и проиграть. Потому что проигрывать Гаю — значит потом неделю выслушивать как тот будет распинаться о своей победе, вспоминая каждый нюанс сражения, как если бы это была битва века.       Но хуже всего… ему правда это нравилось.       Ступня начала покалывать, будто покрываясь иглами.       — ОДИН ЧАС ПЯТЬДЕСЯТ ПЯТЬ МИНУТ! — вновь гаркнул Гай. И в тот же миг — как по команде — Какаши слегка пошатнулся вперёд, а коляска Гая дала опасный крен назад. Ни один из них не упал. Оба застыли, как два напряжённых противника перед финальной атакой.       — Ты пошатнулся, я видел! — Гай хватал воздух ртом, как после марафона. — Признай поражение, соперник!       — Ветка, — равнодушно отозвался Какаши, — ударила по ноге.       — Но рядом нет веток!       — Сила воображения, Гай, опаснее реальности.       На миг повисло напряженное, почти философское молчание. Потом — едва слышное: скриииип. Коляска Гая покачнулась влево, а Какаши, чуть пошатнувшись, дернулся вперёд.       И в этот момент — все закончилось.       Хатаке зацепил носком неровность земли, Гай — стукнулся левым колесом о землю. В абсолютной тишине они оба замерли на доли секунды, а затем…       — Ничья? — предложил Какаши, с облегчением растирая затёкшую ногу.       — Блестящая, героическая ничья! — воскликнул Гай, вскинув кулак с большим пальцем вверх. — Славный день! Мы отвоевали еще один бастион молодости!       — И здравый смысл снова пал на поле битвы, — тихо добавил Какаши, садясь прямо на землю. Он покачал головой и, едва заметно улыбнувшись, добавил: — В следующий раз просто посидим. Без акробатики.       — Значит, в следующий раз — узнаем, кто дольше может не двигаться. Ну же, Какаши, где дух соревнования?!       — Дух соревнования покинул мое тело примерно после двадцатой битвы в «кто дольше сможет не моргать».       — В последний раз ты сам предложил это состязание!       — Да, и ты проиграл, потому что засмеялся, когда я закрыл один глаз.       Гай разразился громким смехом, откатился назад, сделал круг на коляске, будто победно прокатился по воображаемой арене.       Какаши украдкой сдвинул маску, ловя ртом тёплый весенний воздух, и, не без доли смущения, подумал, что ему всё-таки не хочется, чтобы это когда-нибудь заканчивалось. Он прикрыл глаза на секунду, позволяя себе просто посидеть в тишине.       Колёса тихо заскрипели по утоптанной тропинке, пересекавшей бывший тренировочный полигон номер семь — теперь это был ухоженный мемориальный парк. После войны, не без подачи Ино Яманака, сюда перенесли часть деревьев из разрушенных районов и разбили сад — в память о тех, кто не вернулся. Место стало излюбленной точкой притяжения ветеранов: достаточно тихое, чтобы успокоить мысли, и достаточно живое, чтобы чувствовать, как продолжается жизнь.       Какое-то время они сидели молча: один — развалившись на земле, другой — в кресле, оба — одинаково усталые и довольные.       Гай первым нарушил молчание.       — Этот ребенок… он от него? — спросил он вполголоса.       Какаши молчал с минуту, прислонившись к стволу старой акации. Потёр шею — будто пытался стереть с себя накопившееся напряжение последних недель.       — Не знаю, — отозвался он, глядя перед собой. — Известно только то, что их видели вместе в районе залива Гайкоцу.       Он помолчал и добавил, чуть криво усмехнувшись:       — С тех пор половина разведки успела дважды перессориться. Одни уже готовят досье на будущего обладателя шарингана, другие требуют доказательств, что ребенок вообще имеет отношение к Саске. Если бы можно было извлечь электричество из шушуканий — мы бы запитали всю деревню.       Гай долго молчал, хмурясь.       — Дети Учиха... — наконец сказал он. — Они никогда не бывают «просто детьми». Особенно если шаринган проснётся рано. Бремя и дар в одном лице.       Какаши запрокинул голову к небу. Гай откинулся назад в кресле, и тоже посмотрел на облака.       — Как бы то ни было, — лениво протянул Хатаке, — это добавит Хокаге седых волос. И нам — головной боли.       Он опустил взгляд, задумчиво наблюдая, как лёгкий ветер треплет траву.              — Иногда мне кажется, — бросил Какаши, — что мы больше похожи на сторожевых псов. Сидим на пороге чужих судеб и лаем на каждую тень.       Гай рассмеялся. Тихо, по-настоящему.       — Думаешь, он вернется насовсем?              Какаши опустил взгляд.       — Кто знает.       Какаши закрыл глаза на миг, прислушиваясь к шелесту ветра в кронах деревьев.       — Цунаде… — начал он, медленно подбирая слова, — была категорически против, чтобы Сакура его увидела.       Гай чуть приподнял бровь, его взгляд стал настороженным, но всё-таки полным удивления.       — Почему?       Какаши пожал плечами. Ответов не было. Он привык к тому, что Цунаде всегда говорила не больше, чем нужно, и не всегда объясняла свои решения. Быстро сбросив взгляд с Гая, он продолжил:       — Она ничего толком не объяснила. Просто сказала: держи их на расстоянии. Мол, это «не нужно ни одному из них».       Гай задумчиво покатился взад-вперед в кресле, что-то обдумывая.       — Странно, — сказал он, затем слегка прищурился. — Но зная тебя, ты скрывать от Сакуры такое не будешь… Ну или, по крайней мере, не долго.       Он бросил это мимоходом, но взгляд его был всё равно слишком прицельным, почти слишком точным, чтобы Какаши его не заметил. Хатаке коротко выдохнул:       — Уже сказал. Так и не понял, как она отреагировала. — Он снова встретился с взглядом Гая. — Была в маске. Ни звука не издала. Я даже не понял сразу, услышала ли она меня вообще.       Гай качнул головой, и кресло слегка скрипнуло, будто подчеркивая его недовольство или лёгкую досаду.       — Маска… Великая защитница ниндзя и вечный кошмар для друзей, — произнес он с непонятной иронией в голосе.       — А? — Какаши повернул голову, не совсем понимая, к чему это.       — Не бери в голову, — улыбнулся Гай. — Ты волнуешься за нее?       Какаши пожал плечами, как бы отмахиваясь. Хотя, если уж на то пошло, да — он волновался. Но беспокойство стало фоном его жизни, оно было уже таким привычным, что порой его было трудно распознать.       — Тогда почему бы тебе не проведать ее?       Какаши снова повернул голову в его сторону, снова не до конца понимая, что именно до него хочет донести друг.              — Сакуру, — легко пояснил Гай. — Раз уж все так заняты шушуканьем о будущем, может, кому-то стоит позаботиться о настоящем?       Какаши задумался. Возможно, Гай был прав. Не мешало бы узнать, как она. Убедиться, что с ней всё в порядке.       — Пожалуй, стоит, — тихо ответил он, раздумывая.       Гай удовлетворённо хмыкнул, будто для себя поставил галочку в делах на сегодня.       — Тогда иди. А я пока еще покручусь тут, потренируюсь… — он вдруг выкинул руку в торжествующем жесте. — Молодость! Снова в бой!       Какаши усмехнулся, поднимаясь на ноги.       — Старость, Гай. Старость и головная боль.

* * *

      Какаши шёл неторопливо, руки в карманах, взгляд скользил по улицам Конохи — знакомым до малейшей трещины на плитке.       Жизнь в деревне текла, как ни в чём не бывало. Где-то на соседней улице кричали дети — кто-то кого-то догнал, кто-то упал, кто-то тут же начал спорить, кто первым добежит до стены с ликами Хокаге. Все как обычно. Все так же, как и много лет назад.       Жизнь, думалось ему, обладает весьма извращенным чувством юмора. Иной раз кажется, что она пишет не историю, а фарс. Или трагикомедию — кто как трактует. И больно уж любит возвращать все на круги своя.       Раньше все вертелось вокруг Саске и Наруто. Один уходил, другой гнался. Один молчал, другой кричал. Потом, казалось, все успокоилось и стало тихо. Настолько, что он почти поверил, что команда номер семь наконец нашла свою точку равновесия.       И вот снова что-то случилось. Треснуло там, где он меньше всего ожидал — между Саске и Сакурой.       Теперь он снова прикидывает, кого и от кого беречь. Только раньше это были дети — их легче было спасать. Сейчас они взрослые, упертые, у каждого своя правда. И каждый из них упрямо несёт свою боль на плечах, как знамя.       Решим вопрос с этими двумя и, глядишь, для полной картины уже мне стоит поссориться с Саске. Чтобы Наруто с Сакурой ломали голову, как нас помирить.       Он усмехнулся в полголоса, покачал головой. Круговорот драмы команды номер семь в природе. Стабильный, как смена времен года.       Если команда снова дала трещину — он будет стоять на краю этой трещины, держать её, пока хватит сил. Потому что, если отпустит — может быть, в этот раз всё действительно развалится.       Он шагал по знакомым улицам. На перекрёстке у старой закусочной, как всегда, машинально притормозил. Когда-то они часто сидели здесь с Асумой — теперь на этом месте красовался новый ларёк с данго, и вряд ли кто-то ещё помнил, что раньше тут стоял человек с сигаретой в зубах и тихо смеялся сквозь дым.       Вот лавка, где Обито однажды купил мороженое, а потом уронил — и обвинил всех вокруг, включая растерянного продавца, в «диверсии против Учих».       Они ушли. Один за другим. А он остался. Не геройствовать, не жить за них — просто быть. Чтобы собирать обломки и латать трещины.       Какаши устал от этого. Честно устал. Хотел бы сказать: «Вы взрослые, разбирайтесь сами», сделать шаг в сторону. Отстраниться. Жить своей жизнью. Читать книги. Есть мисо-суп с баклажанами. Но эти упрямые взрослые дети были его семьей — и больше всего на свете он ненавидел смотреть, как они ломают друг друга.       Он вздохнул и свернул направо, к госпиталю. Дорожка знакомая, с лёгким уклоном вниз. Он знал каждую её неровность — сколько раз шел по ней с ранеными на плечах, сколько раз возвращался сам, обмотанный бинтами.       Если Сакура где-то и была, то в своей лаборатории.       Какаши сделал шаг в сторону аллеи, когда краем глаза заметил фигуру, идущую вдоль дороги. Девушка — чуть младше тридцати, в легком платье, с короткой стрижкой и белой камелией в руках, перевязанной зелёной лентой. Она шла неторопливо, придерживая на плече сумку.       Впереди неё бежал мальчик — пухлый, как булочка, не старше двух лет. Он двигался с той очаровательной, упрямой уверенностью, что бывает только у малышей. На миг отбежал в сторону, остановился у дерева, задумчиво уставился на листву. Потом, засмеявшись, поднял с земли ветку с широким зелёным листом и, прижав к груди, понёсся дальше.              Девушка остановилась, негромко позвала:       — Сакуро, не убегай далеко!       Сакуро?       Имя сразу же привлекло внимание Хатаке.       Мальчик оглянулся и что-то весело пролепетал ей в ответ — неразборчиво, но с явно довольным видом. Какаши уже почти прошел мимо, когда мальчишка — увлеченный игрой с листиком — споткнулся о корень, выступивший из земли у края дорожки, и с коротким вскриком полетел вперед.       Рефлексы сработали раньше мысли: в два шага Какаши оказался рядом и перехватил ребёнка прежде, чем тот ударился о землю. Ребёнок взвизгнул от неожиданности, но не заплакал — только распахнул глаза и уставился на него с удивлением и... восторгом.       — Осторожно, герой, — мягко произнёс Какаши, опуская его на ноги. — Земля сегодня особенно коварна.       — Сакуро! — вскрикнула женщина и поспешила к ним. Завидев, кто держит её сына, на полушаге замерла, а затем, с облегчением выдохнув, склонилась в коротком поклоне. — Господи, Шестой… Спасибо вам… Простите его. Он у меня боевой. Всё лезет вперёд.       Мальчишка захлюпал, всхлипнул, но быстро справился, вытер нос рукавом и посмотрел на Какаши снизу вверх. Потом серьёзно произнес:       — Листик не упал. И отклытка тоже!       Какаши опустил взгляд. Мальчишка и правда всё ещё крепко сжимал в ладошке веточку — а в другой руке держал сложенный вдвое лист плотной бумаги. Открытка, нарисованная карандашами, углы уже чуть потрепаны.       Какаши одобрительно заулыбался.       — Настоящий шиноби. Главное — миссия.       — Смотри… те! — вдруг объявил Сакуро, протягивая Какаши открытку. В голосе звучала гордость за свою маленькую победу.       — Сынок, не отвлекай господина Шестого, — мягко пожурила его мать.       — Ну что вы, я всегда найду время на искусство. — Какаши опустился на корточки рядом с мальчиком. — Ну-ка, давай посмотрим.       Он принял открытку с наигранной осторожностью, будто это была самая хрупкая в мире вещь. На сложенном вдвое листе — яркая каляка-маляка: человечек в халате, с пятном розовой краски вместо волос и цветком на лбу. Внизу — нечто, похожее на сердце, и пара криво выведенных закорючек. Фигурка стояла на фоне солнца — или, может, это была просто большая оранжевая клякса. Рядом — кривая радуга и три цветка.       Какаши мгновенно узнал образ.       — Это…       — Доктол Ха-лу-на! — с важным видом произнес мальчик. — Мы ей несем!       — У Сакуро сегодня день рождения, — с теплотой пояснила мама мальчика. — И мы хотим ее поздравить. Поблагодарить, точнее. Мы очень обязаны Сакуре-сама.       Она замялась, но потом заговорила чуть тише, в голосе прозвучала почти нежность:       — У меня была очень тяжелая беременность, понимаете. Осложнения, операции… Другие врачи говорили, что нам с мужем придется выбирать: или ребенок, или я. А доктор Харуно… Сказала, что не собирается никого терять. Просто взялась и сделала невозможное.       Она посмотрела на сына, который уже снова бежал вперед, вертя в руках палочку.       Какаши поднялся, невольно задержал взгляд на девушке. Она была по-своему красива, с теплыми, чуть уставшими глазами, и едва заметным следом старого шрама под подбородком.       — Сакура всегда была упрямой, — улыбнулся он. — За стойкость и упрямство мы все ее и любим.       Он даже не успел заметить, как эти слова сорвались с его губ. Было в них что-то личное, будто они вырвались прямо изнутри — раньше, чем он успел их обдумать.       — По счастливому совпадению, я тоже иду к ней, — продолжил он, слегка наклонив голову. — Давайте я вас провожу?       Девушка удивлённо посмотрела на него — не ожидала, видимо, что сам Шестой Хокаге предложит прогулку к больнице. Быстро кивнула, смущенно улыбнувшись:       — Благодарю вас, господин Шестой. Меня зовут Миэко. А этот непоседа — Сакуро, как вы уже слышали.       Какаши кивнул.       — Приятно познакомиться, Миэко-сан. Прошу, зовите меня по имени.       Они шли к госпиталю, не торопясь — Сакуро все время забегал вперед, то разглядывая муравьев у поребрика, то вдруг останавливаясь, чтобы потрогать цветок. Миэко окликала его то мягким «осторожно», то сдержанным «не заходи на траву», но без раздражения — с терпением, каким обладают матери особенно уж энергичных детей.       Какаши бросил взгляд на мальчишку, который, смеясь, к тому моменту уже пытался уговорить улитку залезть к нему на ладошку.       — Сакуро… Необычное имя. Это связано с... доктором Харуно?       Миэко улыбнулась, словно чего-то такого ожидала, но всё равно немного смутилась:       — Мы назвали его в честь нее. Доктора Харуно. Мы... уже и не надеялись... решили, что если малыш все-таки родится, то назовём его в её честь. Только чуть по-своему. Муж предложил добавить иероглиф «郎» — «ро», как в старых мужских именах. Получилось что-то вроде «вишнёвый мальчик». Смешно звучит, наверное.       — Нет, — покачал головой Какаши. — Красивое имя. Правда.       Миэко посмотрела на мальчика, который в эту секунду протягивал цветок дохлой бабочке:       — Господин Шестой, наверное и вам стоит сказать спасибо.       Он вопросительно посмотрел на нее.       — Я знаю, что… вы ведь были ее сенсеем. Вы воспитали удивительного человека, Какаши-сама.       Хатаке задумался, как ответить. Молчал долго, разглядывая облака, словно искал среди них нужные слова.       — Это вовсе не моя заслуга, — сказал он наконец. — Скорее… мне просто повезло быть рядом, когда она росла.       Он не хотел звучать формально. Просто правда была в том, что он никогда не считал себя особенно хорошим учителем. Чаще — наоборот. Они стали теми, кто они есть, не благодаря ему, а вопреки. Все трое.       Его спутница кивнула. Еще немного они шли молча.       — Но вы были рядом, — посмотрела она на него. — Иногда этого достаточно.       Вдруг Сакуро повернулся к ним и, обрадованный, радостно закричал:       — Вооооон она! Там! Лозовая!       Взгляд Какаши направился туда, куда указывал мальчик. У входа в госпиталь, освещённая мягким утренним светом, стояла Сакура — в простой черной водолазке, заправленной в брюки, на поясе — карточка допуска и что-то вроде небольшой сумочки. Она как раз поворачивалась, собираясь войти в здание госпиталя, когда услышала счастливый крик Сакуро.       Мальчишка бросился вперед, уже не обращая внимания ни на листья, ни на камешки под ногами.       Когда он добежал до Сакуры, она обернулась. Тут же присела на корточки, распахнув руки, и его заливистый смех был ответом на этот жест. Мальчик врезался в её объятия с такой силой, что чуть не снес её с ног, но она легко подняла его на руки, удерживая под спину.       — Ну здравствуй, именинник, — мягко сказала она, когда тот, захлёбываясь от радости, принялся весело лепетать.              Когда Какаши и Миэко подошли, мальчик уже с восторгом рассказывал про рисунок, веточку и «дядю Шештого». Его слова сливались в поток бессвязного детского энтузиазма, но Сакура внимательно слушала, ободряюще кивая.       Она взяла открытку, развернула ее и, внимательно разглядывая, улыбнулась:       — Очень похоже. Прямо я! — сказала она. Смех сорвался с её губ, и она легко поцеловала Сакуро в висок.              Он знал этот смех. Не дежурный, не профессиональный, не вежливый. Искренний.       Миэко повернулась к Сакуре, глубоко поклонилась. Она протянула ей белую камелию, чистый и нежный цветок, символизирующий благодарность и уважение. Сакура аккуратно поставила мальчика на землю, и тот, с любопытством оглядев взрослых, быстро побежал в сторону, стремясь продолжить свои игры.       — Это от нас, — тихо произнесла она. — Маленькое спасибо за то, что вы для нас сделали. За то, что не отступились от нас, когда все вокруг теряли надежду. Вы дали нам шанс, и это не может быть забыто.       Сакура немного удивилась, но затем улыбнулась, приняв цветок. Она чуть наклонила голову, сжимая его в руках, и её взгляд, показалось Какаши, затуманился на секунду. Что-то было не так, но Какаши не мог понять, что именно. Это была не грусть, не тоска — что-то более тонкое, едва заметное. В её глазах мелькнуло нечто, что исчезло так быстро, что он даже не успел в этом разобраться.       — Не стоило, Миэко-сан, — ответила она. Веселые искорки вернулись обратно. — Ваши с Сакуро улыбки для меня — самый ценный подарок.       Какаши стоял немного в стороне, наблюдая за Сакурой. Все-таки он не мог привыкнуть к тому, как она изменилась в его глазах. Взрослая, сдержанная, уставшая и красивая в своей усталости. С ребёнком на руках или просто с цветком — в этом столько живого, что что-то защемило у него внутри.       Ей шло держать ребёнка на руках. Мысль проскользнула почти незаметно, без намерения, как рябь по воде — не вызванная логикой, просто ощущением. Даже не потому, что она нежная или заботливая. А потому, что в ней было что-то надёжное. Прочное. Что-то, на что можно опереться, даже когда тебе два года и ты весь мир узнаёшь по кусочку за раз.       Сакура наконец заметила и его тоже, кивнула с легкой улыбкой:       — Какаши-сенсей. — В её голосе было что-то уставшее, но не холодное. — Доброе утро.       Миэко тут же спохватилась, быстро опустила голову в легком поклоне.       — Простите нас, я понимаю, у вас наверняка много дел... Мы только на минутку, хотели просто повидаться. Сакуро очень хотел вручить свою открыточку лично.       — Спасибо, Миэко-сан. Приятно видеть вас обоих. Малыш стал таким крепышом!              Миэко на секунду замялась, поёжилась, но всё-таки решилась:       — Простите… Сакура-сама… Я знаю, вы не принимаете пациентов сейчас. И я понимаю, как это может прозвучать. Но мы с мужем… Мы подумываем о втором. И если… если вы вдруг могли бы меня осмотреть, хотя бы на всякий случай?.. Понимаю, если это невозможно... — она говорила тихо, но её голос немного дрожал.       Сакура на миг потупила взгляд. Какаши отметил, как её плечи едва заметно опустились — почти незаметная деталь, но не для него. Что-то мелькнуло в её лице — тень, еле заметное напряжение в уголках глаз.       — Простите, Миэко-сан… — сказала она тихо. — Я больше не веду приёмы. Мне очень жаль.       На секунду повисла тишина.       Но уже в следующую — Сакура выдохнула, будто отложила тяжёлую мысль в сторону, и улыбнулась. Мягко, по-доброму. Она сжала руки Миэко в своих:       — Я договорюсь о приеме с Цунаде-сама или Шизуне-сама. Поверьте, вы будете в ещё более надёжных руках, чем мои.       Сакура на мгновение сощурилась, как будто собираясь сказать что-то ещё, но потом просто опустилась на корточки.       — Сакуро! — позвала Харуно, повернувшись к мальчику. — Иди-ка сюда, я кое-что для тебя приберегла.       Мальчишка, услышав ее голос, сразу же подбежал. Сакура достала из поясной сумки какой-то маленький разноцветный свиток и раскрыла его. Мимо взгляда Хатаке не прошло, что руки у Сакуры трясутся. Она положила свиток на землю, показала движение пальцев:       — Смотри, складываешь печати вот так. Запомнил?       — Так! — гордо повторил он, неуклюже копируя жест.       Пуф! — из свитка мягко выпал набор детских игрушек в форме медицинских инструментов. Стетоскоп, бинты, крошечные баночки и деревянные шприцы.       — Теперь ты тоже немного доктор, — сказала Сакура, — только не забудь, лечить — значит заботиться. Даже если твой пациент — плюшевый медведь.       Сакуро сиял, крепко прижимая игрушки к груди, с взглядом, который мог бы растопить даже самое холодное сердце.       Миэко снова поклонилась:       — Спасибо… За всё. И — за него. Мы пойдем, — сказала она мягко. — Сакуро, попрощайся с Сакурой-сама. Спасибо за всё.       Мальчишка кивнул, не отрываясь от своих новых игрушек, а Миэко, ещё раз взглянув на Сакуру, обратилась к Какаши:       — Приятно было пообщаться с вами, Какаши-сама. До свидания.       Они остались стоять, пока девушка с ребёнком не скрылись за поворотом. Взгляд Какаши не отрывался от того места, где ещё несколько мгновений назад смеялся Сакуро. В такие моменты он особенно остро осознавал: они не сражались только ради победы, они сражались ради простых, будничных радостей, которые могли бы стать частью чьей-то жизни.       Моменты, когда жизнь, несмотря на всё, продолжает свой ход, рождая новые начала, — вот что делает всё перенесённое, весь этот путь, который они прошли, осмысленным.       Он знал, что такой жизни, как у Миэко с её ребёнком, ему уже не достанется — у него не будет семьи, не будет смеха детей в доме. Да и дома, в привычном смысле этого слова, у него тоже не было. Но ради того, чтобы такие моменты стали возможными, он готов был на всё. На всё, что принесла война, и на всё, что она забрала.       Сакура первая нарушила тишину. Она повернулась к нему с такой быстротой, что даже его отточенное годами внимание не заметило, как резко она изменилась в лице.              — Если вы в лабораторию, — отстраненно Сакура, почти без паузы. — Идёмте. Если вас интересует, не бьюсь ли я в истерике из-за Саске, то можете не переживать — всё в порядке.       Какаши молча кивнул.       — Хорошо, — сказал он. — Тогда пойдём работать.       Они пошли молча, но в тот момент, когда они проходили мимо одной из оконных рам, луч солнца скользнул по её лицу.       По щекам Сакуры текли слезы.