Глава 12: «Прошу, не выдавай меня»

      Он знал, что за ним следят.       Это ощущение ни с чем не спутать — оно въедается в затылок, сковывает плечи, ползет по спине предательской капелькой пота.       Какаши шел, изо всех сил стараясь на сорваться на бег. Это важно, ведь резкие движения тратят энергию, создают лишний шум и увеличивают шанс совершить ошибку.       Мемориальный парк уже раскладывался перед ним картой боевых действий. Нужно было добраться до восточной стороны, к старому пруду. Там земля вязкая, а главное — густой кустарник у самой кромки воды. Сойдет за укрытие.       Сколько времени у меня есть?       Не больше десяти минут. Или пятнадцати, если повезет.       Хатаке перестроил дыхание: один длинный вдох, три коротких выдоха, чтобы вернуть подскочивший пульс в норму.       Почва под ногами была мягкой и влажной после вчерашнего дождя. Плохо. Каждый шаг оставлял отчетливый отпечаток — след, который мог привести преследователя прямо к нему.       Пруд был уже близко — он чувствовал запах воды, трав, что росли вдоль берега, и прелого ила.       Какаши свернул с главной тропинки, нырнув под нависшие ветки акации. Одна из них зацепила плечо и вернулась обратно с коротким, хлестким шелестом. Сердце ёкнуло.       Черт. Слишком громко.       Он позволил себе ускорить шаг, пригнувшись, как на вражеской территории, и нырнул в рогоз у самой кромки воды. Земля чавкнула под ногами — ботинок едва не остался в грязи.       В кармане звякнула мелочь и наступила тишина, нарушаемая лишь жужжанием пчел и стрекотом водяных насекомых. И тут раздался знакомый, и сейчас весьма озадаченный голос:       — Эээ, сенсей? Вы… у вас все нормально?       Какаши медленно поднял голову. В паре метров от него, под сенью ивы, сидела Сакура. Она была в легких черных брюках, небрежно подвернутых до колен, свободная рубашка поверх майки чуть спадала с плеча. На коленях у нее лежал какой-то бумажный пакет.              Сакура озадачено склонила голову набок.       Черт.       Нельзя выдавать происходящее.       Он прокашлялся.       — Все в порядке, Сакура, — сказал он как можно невозмутимее. — Я… у меня тренировка.       — С нырянием в камыш?       — Технически, это рогоз. Их часто путают.       Он выполз из кустов с осторожностью человека, которому есть что терять: остатки достоинства, например. Несколько травинок зацепились за маску. Какаши неторопливо убрал их, поднялся и отряхнулся, будто все это было частью плана.       Сакура, кажется, пыталась сохранять серьезность, но уголки ее губ все же едва заметно дрогнули. Она сделала вид, что отвлеклась, чтобы поправить сползшую рубашку.       Какаши уже собирался пробормотать что-то вроде «вынужден покинуть эту зону» и направиться в сторону следующего укрытия — как вдруг остановил сам себя. За все эти годы он проходил мимо неё столько раз, погружённый в свои бесконечные дела. И ни разу… ни разу не останавливался. Ни разу не спрашивал даже банального: «как дела?»       Какаши снова откашлялся.       — Не ожидал тебя тут увидеть. Ты ведь по уши в работе.       Сакура подняла голову, и только теперь он заметил — на ее плече, свернувшись крошечным бело-голубым клубочком, дремала Кацую. Глаза-усики покачивались в такт дыханию Сакуры.       Сакура посмотрела на него с видом предельно серьезным:       — Выполняю приказ. Я под угрозой отстранения от расследования.       Какаши даже на миг растерялся.       — Что? Кто…       — Цунаде-шишо, — перебила она и улыбнулась. — Приказала мне… отдыхать. Вот и сижу на солнце строго по расписанию — с двенадцати до двух.       Харуно кивнула в сторону Кацую.       — Под строгим надзором.       Кацую подняла голову и пошевелила усиками.       — Сакура-химе совсем разучилась себя беречь. Я слежу, чтобы она не приближалась к лаборатории ближе, чем на два километра.       Сакура хмыкнула и провела пальцем по спинке Кацую — та в ответ довольно растянулась на ее плече.       — Разговаривать о работе тоже нельзя. Думать — тем более. Даже научный журнал взять полистать не дали.       — Посмотри с другой стороны, химе. Мы ведь помогаем Ино — проверяем, в каком состоянии пруд в парке, и что сюда можно добавить.       Сакура обреченно пожала плечами.       — Так что сижу. Греюсь. Думаю о… прекрасном.       Какаши улыбнулся.       — О чем, наприм…       Он осекся, не закончив фразу.       В этот момент ветер сменил направление. Легкий порыв скользнул между деревьев, потрепал его волосы — и вместе с собой принес запах.       Аромат мази для суставов, щедро сдобренный невыносимо приторным жасминовым мылом, которое мог использовать только один человек в радиусе пяти деревень.       Какаши почувствовал, как кровь отхлынула от лица.              — Не выдавай меня, — прошептал он, умоляюще глядя на Сакуру.       И прежде чем она успела хоть как-то отреагировать, юркнул обратно в кусты.       Сквозь колыхающуюся высокую траву он видел, как Сакура непринужденно принялась вытаскивать из пакета что-то вроде онигири. Даже не взглянула в его сторону. Умница.              Щелк-щелк.       Скрип.       Щелк.       Хатаке задержал дыхание.       Зверь нашел его.       Из-за кустов, на залитый солнцем участок, выехал Гай. Одна рука лежала на колесе инвалидной коляски, другая — гордо вскинута вверх.       — Сакура, здравствуй! Прекрасный день для солнечных ванн, не правда ли?! — прокричал он, не сбавляя темпа.       Какаши вжался в землю. Если Гай его заметит — это конец. Он слишком хорошо знал этот взгляд и эту улыбку. Что он выдумал на этот раз? Соревнование «кто глубже вдохнет лето». А может «кто первым поймает на лету божью коровку». Или, не приведи судьба, «кто быстрее взберется на Скалу Хокаге на руках». Все возможно.       Сакура подняла голову, прикрывая глаза от яркого солнца ладонью.       — А! Гай-сенсей!       Какаши накрыл голову руками, приминая непослушные волосы.       Просто пройди мимо. Просто пройди мимо. Я — куст. Я — природа. Я — часть пейзажа.       Гай, сверкая белозубой улыбкой, подкатился ближе.       — Ты, случайно, не видела Какаши? — бодро начал он, и Хатаке тут же напрягся. — Я почти уверен, что он шёл в эту сторону. Прямо нутром чую: он где-то рядом.       Он приподнялся на руках в коляске, словно собираясь разглядеть Какаши за плечом Сакуры.       Та слегка наклонила голову, будто раздумывая, и с полной серьёзностью кивнула:       — Да, видела.       Какаши застыл.       Что она творит.       Что. Она. Творит.       — Мы виделись где-то полчаса назад, — продолжила Сакура, не меняя выражения лица. — Я тестирую на нём одну гипотезу.       Гай чуть наклонился вперед, нахмурив брови:       — Какую же?       — Какаши-сенсей участвует в эксперименте по выравниванию чакровой симметрии. Мы проверяли, влияет ли многолетнее ношение маски на циркуляцию чакры в лицевой области.       Какаши чуть не подавился смешком, но вовремя прикрыл рот ладонью, боясь выдать себя.       — Существует теория, — добавила Сакура, немного оживившись, — что постоянное перекрытие нижней части лица нарушает равномерную циркуляцию чакры — особенно у ниндзя, использующих сложные техники. Мы проверяем уровень повреждений.       — По… повреждений? — Гай даже чуть подпрыгнул в коляске.       — Мы сделали пару предварительных тестов, — спокойно объяснила Сакура, — и, по всей видимости, у него начальная стадия латеральной чакровой асимметрии.              Кацую пошевелилась у нее на плече и, уж больно театрально вздохнув, строго добавила:       — Никаких разговоров о работе, химе. Особенно таких подробных.       Гай сжал кулаки, явно волнуясь.       — Это… серьезно?       — Не критично, — улыбнулась Сакура. — Но без своевременной коррекции — может привести к так называемому эффекту «эмоциональной атрофии лица». Вы, наверное, замечали, что он не особо… эм… выразителен?       Что она несет?              И почему это звучит так логично?!       — Я всегда думал, что это у него просто характер такой!       — Ну вот. А это, возможно, побочный эффект. Мы пытаемся это выяснить, — Сакура лишь сокрушенно покачала головой.       Она могла бы просто сказать, что не видела меня и все…       — Это величайшее проявление силы духа, — заговорил Гай, всматриваясь в листву над головой. — Он… запечатал чувства… чтобы не мешали бою… чтобы враги не могли прочесть его по лицу… чтобы…       Он вскинул руку к небу:       — Чтобы сохранить огонь юности от внешнего мира! Какаши! — трагически произнес он. — Ты — один из самых стойких людей, которых я знаю. Я найду тебя и поддержу на этом нелёгком пути! Вместе будем делать дыхательные упражнения… Плечом к плечу! Губа к…       — Гай-сенсей! — поспешно вмешалась Сакура. — Он просил… эм… чтобы я никому не рассказывала. Это конфиденциально.       Гай глубоко вдохнул, медленно выдохнул и тихо произнёс:       — Я не скажу никому. Слово Майто.       — Спасибо. Вы не переживайте, пока рано делать однозначные выводы, — Сакура улыбнулась и закивала. — Но вы все равно не оставляйте его одного. Кажется, он упоминал, что собирался зайти в книжный.       — В книжный? — оживился Гай. — В какой именно?       — Ммм… точно не знаю. На днях вышел очередной томик «Шепота запретных желаний». Наверняка пойдет его искать.       Какаши закатил глаза. Он даже не представлял, откуда Сакура это узнала, но теперь Гай наверняка будет караулить его по всем книжным в округе. Предательство, чистой воды предательство.       Гай огляделся вокруг, затем внезапно расхохотался.       — Потрясающе. Какаши — настоящий гений! Я уже третий день ищу его, чтобы бросить вызов, а он, оказывается, начал первым — прячется и не даёт себя поймать!       Какаши улыбнулся. Все-таки Майто был неисправим.       Гай уже собирался тронуться в путь, когда вдруг замер. Он оглядел Сакуру с головы до ног, как будто только сейчас что-то заметил.       — А Ли спрашивал о тебе на днях, — сказал он чуть посерьезнев. — Говорит, давно не видел тебя в клубе. Думаю, он был бы рад потренироваться вместе.       Тренировочный клуб Ли… Не знал, что Сакура там бывает.       Ли открыл это место вскоре после окончания войны. Там проводились занятия для детей и подростков, которые не учились в Академии шиноби — он обучал их базовым навыкам самозащиты. Какаши так до конца и не понял, зачем Ли этот клуб открыл — то ли из-за того, что заказов на миссии сейчас поменьше, то ли чтобы просто держать Гая в тонусе и не дать учителю заскучать.       Гай снова стал Гаем — улыбнулся и подмигнул:       — Ну а я, пожалуй, пойду искать своего вечно ускользающего соперника. Спасибо, Сакура! — Он обернулся, лихо развернулся в коляске и махнул рукой. — Если увидишь Какаши снова — не говори, что ты меня видела!       Колёса скрипнули, и Гай укатил, оставив за собой облачко пыли.       Сакура сидела как ни в чём не бывало. Кацую мирно покачивалась на её плече.       — Ну что, сенсей, чакровая симметрия стабилизировалась?       Солнце уже немного клонилось, и свет проходил сквозь ветви ивы, ложась на волосы и щеки Сакуры неровными золотыми пятнами.       Какаши наконец вылез из своего позорного укрытия и, в очередной раз отряхнувшись от земли и травинок, сел рядом с ними.       — У вас в лаборатории все умеют нести полнейший бред с таким серьезным лицом?       Сакура даже бровью не повела.       — Только глава отдела.       Какаши рассмеялся и покачал головой.       — Признаться, сначала я подумал, что ты меня сдашь. Но я признателен за выступление, — он посмотрел на Сакуру и все еще улыбаясь спросил. — Как я могу тебя отблагодарить?       Сакура пожала плечами, пожевала свой полуразвалившийся онигири и слегка поморщилась, аккуратно положив его на пакет и стряхнув с пальцев пару зернышек риса:       — Расскажите что-нибудь интересное, раз уж мы все равно сидим,— сказала она наконец. — В последнее время, когда видимся, мы много говорим честно. Почему бы не продолжить?       Хатаке скрестил ноги и всмотрелся в пруд. По воде шла легкая рябь — то ли от ветерка, то ли от ленивой рыбы.       — Хорошо. Начнем с самого честного: твои онигири — это катастрофа.       Сакура фыркнула в ответ.       — Я старалась!       — Я верю.       Он взял лежащий на пакете онигири, осторожно, двумя пальцами, повернул так и эдак, словно оценивая на прочность.       — Главное — обмакивай руки в подсоленной воде перед тем, как лепить рис. Так легче придать форму, и рис не будет липнуть к пальцам. И готовь их, пока рис еще теплый.       — Не думала, что вы так разбираетесь в кулинарии.       Какаши пожал плечами.       — Учишься, когда живешь один тридцать лет. И хочешь есть что-то кроме лапши.       Между ними воцарилась приятная, почти ленивая пауза. Сакура неспешно жевала свои онигрири и цыкала, когда рис разваливался в руках — Какаши же с трудом сдерживал смешки.       Он мысленно представил, с каким удовольствием бы сейчас растянулся на солнце, взял книгу и просто почитал. Но тут же разочарованно вспомнил, что забыл ее в доме за завтраком с Сакурой.       Так что сейчас его ум занимали две вещи — эти чертовы убийства с загадочными метками и, конечно, вопрос, чем же закончится «Сквозь тьму к твоим губам».              Время будто замедлило ход. Вокруг стояла тишина, и казалось, что весь мир сузился до этого маленького островка — до солнечных зайчиков на её волосах, до ровного дыхания рядом, до едва уловимого запаха ягодного геля для душа.              — Сакура, — тихо произнес он, сам не конца понимая зачем.       Просто хотел, чтобы она снова посмотрела на него.       — Мм? — она глянула на него, жуя, щека чуть надулась от комка риса.       Какаши на секунду задержался взглядом в зелени ее глаз, потом снова отвернулся на пруд. Это странное чувство хотелось одновременно и удержать, и отогнать.       Хатаке выбрал второе.       — Лучше расскажи, как успехи с отдыхом?       Сакура вздохнула.       — Тяжело просто взять и отключиться, — призналась она. — Особенно когда каждый уголок кажется потенциальным местом встречи с Саске или Карин. Не хочу лишний раз наталкиваться на них — поэтому и хожу обедать сюда.       Она помолчала, глядя вдаль.       — И даже если бы хотела забыться, эти отравления всё равно не отпускают.       Какаши кивнул.       — Меня тоже расследование сводит с ума, — он потер виски пальцами. — Чертов дзогчен. Так и не могу вспомнить, где я видел это слово раньше…       — Еще двадцать минут.       Голос Кацую прозвучал с таким холодным авторитетом, что оба тут же замолкли.       — Никакой работы.       Сакура демонстративно закатила глаза, потом потянулась и с лукавой улыбкой посмотрела на Кацую:       — Думаю, я уже достаточно отдохнула. Даже переотдохнула.       Кацую перепрыгнула ей на коленку и, недовольно пошевелив глазами, строго повторила.       — До конца перерыва еще двадцать минут.       — Нуууу, — протянула Сакура, — думаю, эти двадцать минут вполне можно компенсировать небольшим спектаклем, который нам обеспечил Какаши-сенсей. Уверена, что шишо будет рада послушать о нем во всех подробностях.       — Я… полагаю, Цунаде-химе действительно будет… заинтригована.       Слизнячок явно колебалась, не зная, как поступить лучше.       — Кстати, говоря о спектаклях, — теперь уже полушепотом продолжала давить Сакура. — Только никому не говори, что ты услышала это от меня… Но сегодня в отделе шептались, что жена Хисикадзу-сана из патологоанатомии поймала его за флиртом с новой ассистенткой…       — Хорошо, хорошо! — воскликнула Кацую. — На тебе твои двадцать минут. Какаши-сан, пообещайте, что присмотрите за ней.       Какаши растерянно кивнул и Королева Улиток с недовольным «вот ведь балованная девчонка!», исчезла с легким всплеском чакры.       Сакура рассмеялась.       — Кацую только выглядит такой скромницей. Вы бы знали, какие темы и в каких подробностях они обожают обсуждать с шишо…              Она вдруг смутилась и добавила:       — Вы извините, что все это слышали. Но не волнуйтесь, Цунаде-шишо уж точно никому не расскажет про ваши ныряния в кусты. Ну… разве что Шизуне. Но та — точно никому!       Какаши глубоко вздохнул и слегка покачал головой.       — Вот ведь, — пробормотал он. — И что, прям с поличным этого Хусикадзу на измене поймали?       — Сенсей, ну вы-то куда!       Сакура потянулась, размяв плечи, и сложила пустой пакет в поясную сумку.       — Перерыв и правда скоро заканчивается, пора бы возвращаться в лабораторию. Но можем продолжить разговор по дороге, если не возражаете.       Какаши кивнул.       — Конечно, почему бы и нет.       Они встали и медленно двинулись в сторону выхода из парка. Какаши позволил Сакуре самой задавать направление — если она старается избегать людей, значит, выберет окольный, знакомый только ей маршрут. Так что ему просто оставалось идти рядом.       Только выбравшись из тени деревьев, Какаши понял, насколько стало жарко. Лето еще не набрало свою полную силу, но духота уже становилась ощутимой — солнце припекало кожу, а футболка прилипала к плечам.       — Юдзи закончил работу с саморазрушением метки, — сказала Сакура без особого вступления. — Но, честно говоря, толку от этого… немного. Если мы не можем засечь её до того, как человек умирает — всё бессмысленно.       По правде говоря, Какаши совсем забыл, что Юдзи вообще занимался этой задачей. После пары собраний с Сакурой и Хасуи он быстро понял, что в научную часть — в формулы, в яды, в «корреляции следов чакры» — ему лезть незачем. Он мог выслушать их, но не угнаться за ходом мысли. Поняв, что Сакура и Хасуи прекрасно справляются сами, Какаши быстро и с огромным облегчением отдал эту часть дела полностью им, оставив за собой только общий надзор.       Сам он в это время работал в другой связке — с Шикамару. На первый взгляд — ничего впечатляющего: копание в архивах, сводки, отчеты, сверка старых показаний. Шикамару обладал тем же хищным умом, что когда-то был у Шикаку: он умел лавировать между старейшинами, вести разговор, не сказав лишнего, и считывать политические сигналы быстрее, чем они проявлялись. Благодаря ему Какаши мог оставаться в тени, наблюдать и анализировать.       Связка с Югао — капитаном АНБУ — тоже держалась на Хатаке. Ее подчиненные первыми выходили на места, собирали улики и отслеживали следы подозреваемых. Шикамару и Наруто никогда не служили в АНБУ. Даже с их опытом, специфика операций оставалась для них скорее теорией, чем практикой. Для Какаши же это была вторая натура. Поэтому все, что касалось работы с АНБУ, шло через него — неформально, но неизменно.       Работать с Югао ему было особенно просто: она давно работала «в маске», прошла через те же круги, что и он, мыслила похожими категориями. К тому же, они неплохо работали в паре — это позволяло не тратить время на объяснения.       В итоге его собственная должность — так называемого «советника по скрытым угрозам» — звучала серьезно, но на деле лишь закрепила за ним роль, которую он уже и так давно играл. Он не сидел с Хокаге на совещаниях, как Шикамару. Не водил оперативные группы, как Югао. Не разбирал состав яда по компонентам, как Сакура. Но держал со всеми ними сцепку, связывая между собой части мозаики.       — Кстати, — сказала Сакура, — Ино упомянула, что по пути из Суны они с Шикамару видели в храме странную надпись. Или, скорее, у нее была странная подпись. Когда Ино вернулась, чтобы показать её Шикамару, — ничего не осталось. Основной текст был на месте, а вот подписи будто и не было.       Она покосилась на него:       — Ино сказала, что не запомнила ее… Там ведь тоже было это слово, да? Дзогчен?       Какаши кивнул, всматриваясь в дорогу под ногами.       — Да. Та же подпись, что была на свитке у жертвы в Стране Молний. И та же техника проявления. Слово проступает, только если направить чакру точно в точку его нанесения.       Он помедлил, прежде чем добавить:       — Удивительная, конечно, сенсор — эта Карин. Как только почувствовала эту штуку на свитке в ящике? Наши сенсоры прочёсывали храм почти час, прежде чем уловили слабое пятно. Остаточную чакру было почти невозможно засечь.       Сакура нахмурилась:       — Разве это не заброшенный храм? Почему Шикамару решил проверить именно там?       — Интуиция Нары, — пожал плечами Какаши. — У одной из жертв в Суне нашли дневники, исписанные какими-то старыми полу-философскими трактатами. Шикамару показалось, что в этом было что-то… фанатичное. Он свернул с маршрута проверить свою догадку — и не ошибся.       — Так удалось понять, что это за дзогчен такой? — спросила Сакура, внимательно глядя на Какаши.       — Удалось, — ответил он. — Это древнее учение из северных монастырей. Практика, почти полностью забытая в этих землях. В переводе с местных диалектов — «великое совершенство». Говорят, его практикуют, чтобы выйти за пределы страха смерти. Понять первозданную природу ума.       — Звучит слишком высокопарно для тех, кто занимается убийствами, — сухо заметила Харуно.       — Знаешь, иногда самые пафосные слова выбирают те, кто отчаянно пытается оправдать свою мерзость.       Они свернули с тенистой тропинки и вышли к улочке с пустыми чайными лавками. В воздухе витал запах свежескошенной травы и земли, нагретой солнцем.       — Вам не кажется странным совпадением, что и этот дзогчен, и яд — оба связаны с северными территориями?       Какаши кивнул.       — Да, слишком странное совпадение, чтобы не обратить на это внимания.       — А ведь из Страны Земли — ни одного сигнала, никаких сообщений об убийствах.       — Не торопись с выводами, Сакура, — спокойно возразил Какаши. — Райкаге ведь нам тоже ничего не сказал. В таких делах редко все бывает прозрачно. Страна Воды тоже молчит.       Они вышли на улицу, где уже шли редкие прохожие — местные жители и торговцы, неспешно ведшие свои дела под тенью домов.       Сакура чуть подтянулась к Какаши, сократив между ними пространство, и понизила голос:       — И всё же, — тихо спросила она, — раз уже мы поняли, что это — почему говорите, что это слово вас сводит с ума?       Какаши замедлил шаг, словно задумался.       — Потому что я точно знаю, что слышал это раньше. Гораздо раньше — задолго до этой весны и этого дела, — он остановился, прикрыв глаза, снова безуспешно пытаясь вытащить из глубин памяти нужный фрагмент. — Но не помню где.              И это чертовски раздражало.       Он краем глаза взглянул на неё.       — Ты умеешь задавать правильные вопросы и неплохо подмечаешь детали, — заметил он. — Я бы хотел… Было бы полезней, чтобы ты чаще принимала участие на совещаниях, а не только сидела в лаборатории.       Сакура чуть скривилась и довольно резко ответила:       — Там и без меня полно людей.       Какаши понял, что дело было не в количестве людей, а в одном весьма конкретном человеке. Он хотел что-то сказать, попытался подобрать слова, но в этот момент они свернули за угол и вышли к воротам госпиталя.       — Спасибо за компанию, сенсей, — улыбнулась она, стирая напряжение, и сделала шаг в сторону больничного корпуса. — Перерыв кончился, пора возвращаться к работе.       Какаши кивнул, готовясь к тому, чтобы развернуться и уйти в другую сторону, но вдруг окликнул её:       — Слушай, — начал он, немного смутившись, — откуда ты прознала, что я собирался купить в книжном «Шепот запретных желаний»?       Сакура приостановилась, обернулась и хитро прищурилась:       — О, это довольно просто. Утром мне пришлось сделать выговор Мицу, потому что она все уши нам с Сайто прожужжала про какого-то горячего парня из новой романтической книги.       Она подмигнула:       — А вы у нас вроде как… фанат такого рода литературы.       Какаши провожал ее взглядом, пока она не растворилась в дверях госпиталя. Ее фигура показалась ему тонкой, почти хрупкой. После того, как он переодевал ее в доме, сложно было закрыть глаза на то, как она похудела.       В Какаши проснулось острое желание увидеть ее снова крепкой и полной сил. Эти ее несчастные онигири… Будет ли странно принести ей обед? Может, присоединиться поесть у пруда и случайно приготовить на двоих…       Хатаке вздохнул и пошел в сторону Резиденции Хокаге.       И где он мог слышать про этот дзогчен?       Может в какую-нибудь романтическую книжонку затесался?

***

      Сакура наклонила голову набок, внимательно разглядывая результат.       — Черт… — пробормотала она, глядя на треугольные формы, выстроившиеся на тарелке. — А ведь он действительно знал, что говорит.       Сакура готовила редко. Сказать «не умела» — не совсем правда, и не совсем ложь. Базовые вещи она, конечно, освоила: простой бульон, жареный рис, отварная лапша. Но чаще всего у нее получалось что-то пересоленное или недожаренное.       Она пробовала научиться — когда-то, в другой жизни. Казалось, это важно: в детстве мать говорила, что любая уважающая себя женщина должна уметь готовить для своего мужчины. Но Саске никогда не ждал от нее изысканных блюд — его любимая еда была почти аскетичной, без специй. И, казалось, ему все равно нравилось все, что она делала.       Со временем ушло и желание готовить вообще. Особенно после того, как она стала жить одна. Еда превратилась в чисто механическое действие — как выпить воды, когда пересохло в горле, или лечь спать, чтобы просто отключиться.       Сейчас же — впервые за долгое время — она стояла у плиты, медленно и сосредоточенно работала руками.       «Сначала руки в воду. Потом немного соли. Не дави слишком сильно. Дай рису держать форму…»       В голове звучал голос Какаши-сенсея и странным образом успокаивал.       Как же все-таки жарко.       Пот стекал по шее, прилипая к влажной коже.       Жара не спадала даже к вечеру. Не в силах больше терпеть, Сакура босыми ступнями пересекла комнату и распахнула окно во всю ширину. Деревянная рама скрипнула и в лицо ударил воздух — теплый, густой, с привкусом уличной пыли и табака. Где-то этажом ниже кто-то затянулся сигаретой.       Ветер, если и был, то лишь лениво шевельнул тонкую занавеску.       Она облокотилась локтями на подоконник, чуть свесившись вперед, словно пытаясь вынырнуть из духоты квартиры.       За окном простиралась узкая улица, съехавшая вбок как старый, затянувшийся неровно шрам. Проводку после поспешного ремонта так и оставили наружной, на бельевых веревках под окнами покачивались полотенца, бинты и черные форменные водолазки.       Этот дом — один из немногих, что восстановили в первую очередь, потому что в нем жили шиноби. Так и оставили: быстро, дешево и без излишеств. Давно пора было перебраться в место получше.       Шишо каждый месяц заводила этот разговор, почти как по расписанию: «ну что ты забыла в этом общежитии?», «переезжай ко мне — у меня в доме столько свободных комнат, выбирай любую!», «не могу понять, на что ты копишь, если все равно не тратишь».              Но Сакура все не переезжала. То времени не было, то «еще не нашла ничего подходящего», а то и просто — не хотелось.       Быть честной — Сакура скучала по их с Саске квартире. Не часто, не с острой болью, а как-то мягко, исподволь. Вспоминала с неожиданной нежностью.       В отличии от Хинаты, наводить особенный уют у нее никогда не получалось. Так что там все было немного неуклюже: она покупала слишком разную посуду, развешивала занавески не в цвет, пыталась выращивать мяту на подоконнике, хотя та вечно вяла. Места было немного, но зато окна выходили на крышу тихой чайной.       Это было место, в котором она много лет просыпалась счастливой — даже если потом все пошло прахом.       Может, она скучала и не по квартире вовсе. А по той, прежней себе.       Как-то она обмолвилась, что мечтает о красивой скатерти с вышивкой — и потом, вернувшись с очередной из миссии, Саске привез ей скатерть из Страны Меда. Сакура — вот ведь глупость — почему-то запомнила ее в деталях. Каждую петельку, каждый стежок, как будто только вчера держала ее в руках.       А сейчас…       Она даже не могла вспомнить, есть ли у неё скатерть. И какого она цвета, если вообще была.       Сакура так и не пыталась сделать это место хоть сколько-то своим. Жила как гостья — день за днем.       Она смотрела в окно, не фокусируясь ни на чем. Линия горизонта дрожала от зноя. Где-то вдали темнел лес, и где-то там был дом Какаши-сенсея.       Интересно… менял ли он что-нибудь внутри? Или все осталось, как при его отце?       Сакура думала о том, каково это — вернуться туда, где стены помнят, каким был твой голос в пять лет. Как это, иметь место, куда можно вернуться? Пусть и только для того, чтобы понять, что ты не можешь там спать.       Мысли плыли, накладывались друг на друга, переплетаясь в невнятном потоке, пока с улицы не донесся чей-то спор.       — … я всего ОДНУ купил, — возмущался мужской голос. — И она вообще-то была по скидке. Как можно было пройти мимо такой рыбки? У нее же плавники — как у дракона!       — У нее длина как у дракона, — резко ответил женский, с явным раздражением. — Это уже седьмая!       — Но эта круче остальных! — не сдавался первый. — Хвост переливается, как у настоящей!       — Мы живем как в аквариуме!       Сакура всмотрелась в узкую улочку, откуда доносились голоса. Шаги приближались — и вот за поворотом показались двое.       Она узнала их сразу же.       Молодой парень с растрепанными белоснежными волосами, доходящими до подбородка. Во что он одет было совершенно не видно — его фигуру практически полностью перекрывала огромная плюшевая рыба у него в руках.       Рядом в белой кофте шла девушка — невысокая, с длинными ярко-красными волосами, собранными на макушке в простой пучок. На лице были узкие очки.       — Покупай, что угодно, — фыркнула она. — Сарада все равно любит дядю Джуго больше, чем тебя, Суйгецу.       — Отстань, Карин. Она любит меня больше, чем тебя и Саске вместе взятых.       Сакура застыла. Глупо было так пялиться, но взгляд оторвать было невозможно. Карин, такая живая, такая спокойная, такая… уверенная. Хотелось ненадолго представить, что это ее жизнь. Что это она шла, с этой огромной плюшевой рыбой, туда, где дома ждет маленькая семья.       И вместе с этим она не хотела этого, не хотела ничего знать о них, не хотела быть случайной свидетельницей их разговора.       Внезапно снизу раздался громкий хлопок — докуривший сосед захлопнул окно. Карин рефлекторно подняла голову вверх.       Сакура не успела понять, зачем вдруг спряталась за занавеской.       — Чего зависла? Че там? — спросил Суйгецу.       — Показалось. Пойдем домой, — ответила Карин, и шаги стали удаляться.       Сакура так и осталась стоять, прижавшись к стене, пока их голоса окончательно не затихли вдали.       Она медленно сползла вниз и села на пол, поджав колени к груди. Обняла себя за плечи — как будто пыталась удержать рассыпавшиеся в стыде осколки себя самой.       В окнах напротив зажигался свет.       Наверное, Карин уже кормит Сараду и та заливается звонким детским смехом.       Наверное, Саске ворчит, что Джуго и Суйгецу слишком балуют ребенка.       Наверное, у них дома красивая скатерть.       А у нее — соль на щеках и кривые онигири, которые она лепила не для кого, просто чтобы занять руки.              За окном сгущались сумерки, опуская на Коноху тьму и прохладу, которые не приносили никакого облегчения, а только подчеркивали нахлынувшее одиночество.       В дверь постучали.