Глава 15: «Осенний фестиваль?»

      Нити сплетаются и обретают форму. Скручиваются, перепутываются, порой распутываются, рвутся, но потом сплетаются вновь. Это — Мусуби, плетение узлов. Это — само время.

      За это лето маршрут до лабораторного корпуса стал для Какаши таким же привычным, как дорога на тренировочную площадку. Он уже не замечал ни особенностей пути, ни специфической атмосферы самого места: стерильной прохлады, сладковатой остроты химикатов и приглушенного гудения оборудования за стенами.       Дверь в кабинет с табличкой «Харуно Сакура, ведущий исследователь» была приоткрыта. Его хозяйка сидела, склонившись над столом, и что-то медленно писала на развернутом свитке, окруженная полудюжиной справочников. Какаши осторожно постучал костяшками пальцев по косяку двери.       — Войдите, — бросила она, даже не поднимая головы.       Какаши вошел и поставил контейнер на единственный свободный уголок ее стола, подвинув стопку каких-то отчетов.       — Обед.       Сакура наконец оторвалась от свитка и ее глаза медленно сфокусировались сначала на нем, а потом на контейнере. Сосредоточенность на ее лице сменилась смесью благодарности и упрека. Она откинулась на спинку кресла.       — Сенсей, мне начинает казаться, что вы считаете меня абсолютно беспомощной и неспособной прокормить себя, — недовольно скрестила руки на груди Сакура, при этом все же и не пытаясь скрыть улыбки.       Какаши почувствовал легкий укол неловкости. Больше всего он не хотел, чтобы она чувствовала себя объектом снисходительной опеки. Как сказать ей, что ему просто нравилось готовить для нее? Что дело было в тихом удовольствии от самого процесса: приготовить лишнюю порцию, зная, для кого она. В этих нескольких минутах пути через солнечную аллею к больнице — короткой передышке между рабочими делами. В возможности украсть у дня эти секунды, когда ее лицо озаряется чуть смущенной улыбкой. Ради которой, если честно, все и затевалось.       — Ничего такого, — он прокашлялся, засунув руки в карманы. — Считай это… стратегическим вкладом. Гораздо проще и дешевле для деревни накормить своего ведущего специалиста, чем потом искать и обучать ему на смену нового.       Сакура рассмеялась. Она аккуратно отодвинула свиток и открыла крышку контейнера — оттуда потянулся аромат еще теплого риса и тушеного мяса с овощами.       — В таком случае, как представитель стратегического интереса Конохи, я с благодарностью принимаю ваш вклад, — сказала она, уже беря в руки прицепленные к крышке палочки. — Правда. Спасибо.       Сакура уже собралась попробовать еду, как вдруг из коридора донеслись чьи-то крики, сопровождаемые звоном бьющегося стекла и металлическим лязгом.       — Ты что делаешь, идиот! Отойди оттуда!       — Да я ничего не сделал! Тут что-то…       — Запечатывай! Запечатывай быстрее! Сейчас по всему корпусу тревога сработает!       Сакура замерла с поднесенным ко рту кусочком говядины. По ее лицу пробежало знакомое каждому руководителю сомнение — либо сделать вид, что ты ничего не слышал, либо убить всех на месте в эту же секунду. Она медленно отложила палочки.       — Извините, сенсей, — голос Сакуры сделался низким и ровным, что было куда страшнее любого крика. — Мне нужно провести воспитательную беседу.       Она поднялась. Прежде чем открыть дверь, Сакура поднесла ладонь к лицу — между ее пальцами вспыхнул плотный, зеленый свет чакры, сформировавшийся в подобие прозрачной маски, закрывающей нос и рот.       — Не выходите из кабинета, пожалуйста. Черт знает какую гадость они могли там разбить.       С этими словами она вышла, плотно прикрыв за собой дверь. Какаши остался стоять в центре кабинета, окинув взглядом хаос на столе и прислушиваясь к приглушенным ругательствам снаружи.       Какаши на мгновение задумался. Инстинктивная мысль — проветрить — тут же уступила место логике: в лаборатории, где работают с ядами, наверняка стоит куда более продвинутая система фильтрации, чем простое открытое окно.       Манипуляции Сакуры с чакрой, сложившейся в импровизированную маску, он видел впервые. Судя по всему — что-то между медицинским дзюцу и барьерной техникой. Не его профиль — его методы были попроще.       Какаши просто подтянул свою маску повыше на переносицу, а затем закрыл крышку контейнера с обедом — все-таки мало ли что. Устроившись поудобнее в углу кабинета на потертом диване, он достал из нагрудного кармана книжку в ярко-красной обложке. С наслаждением вытянув ноги, Какаши открыл пятый том «Ледяного сердца горячего шиноби» на заложенной закладкой странице.       Он как раз дошел до кульминационного момента, где главная героиня признавалась в чувствах своему возлюбленному, прикованному к больничной койке после их последней миссии.       Ну наконец-то. Всего-то потребовалось пять с половиной томов недопониманий, душевных метаний и ранения катаной в живот.       Какаши мысленно делал ставки, признается ли главный герой ей в ответ или будет притворяться спящим из-за раздражающей гордости, когда дверь в кабинет бесшумно приоткрылась.       Она открывалась вовнутрь, и диван в дальнем углу оставался вне поля зрения вошедшего. Какаши лишь мельком заметил движение краем глаза, но не поднял головы, сделав вид, что полностью поглощен чтением. В проеме возникла поджарая фигура в белой рубашке — Сайто. В руке он держал тонкую папку.       Какаши не шевелился. Любопытство перевесило желание сразу заявить о себе. Что он делает, пока начальства нет?        Не оглядываясь по сторонам, молодой человек направился прямиком к столу Сакуры. Он положил папку на единственное свободное место на столе — поверх стопки отчетов, — и его пальцы задержались на уголке папки, выравнивая ее параллельно краю стола. Его глаза внимательно осмотрели поверхность: пробежались по разложенным бумагам и справочникам, остановились на контейнере, затем медленно поднялись и встретились с взглядом Какаши.       Сайто не вздрогнул и не изменился в лице. Он лишь чуть расправил плечи и кивнул с вежливой, почти формальной сдержанностью.       — Добрый день, Рокудайме.       Хатаке невозмутимо перелистнул страницу, глядя на ассистента поверх книги.       — Чем-то помочь? — спросил он своим самым безобидным, слегка сонным голосом.       — Принес уточненные чертежи от Юдзи, — так же ровно ответил Сайто, кивнув на документ. — Для статьи, которую они готовят с Сакурой-сенпай.       Какаши опустил книгу на колени и улыбнулся.       — Не против, если я взгляну?       — Это материалы по закрытым исследованиям… — начал он, но тут же пожал плечами, отбрасывая собственное возражение. — Впрочем, вы, так сказать, руководитель руководителя моего руководителя. Полагаю, у вас есть соответствующий уровень доступа.       Он взял папку со стола и, подойдя чуть ближе, протянул ее Какаши.       — Полагаю, что да, — Какаши уже взял папку и положил рядом с собой. — Спасибо. Я просто ознакомлюсь.       Какаши слегка наклонил голову в сторону коридора, откуда до сих пор доносилась суета и какое-то шипение.       — Что у вас там случилось? Что-то серьезное?       — Проблемы с системой стабилизации в одном из резервуаров. Старое оборудование, к сожалению, иногда дает сбои под нагрузкой. Ничего с чем сенпай не смогла бы справиться.       — Рад слышать, — Какаши открыл папку, давая понять, что вопрос исчерпан. — Спасибо за информацию.       — Если позволите, мне нужно вернуться к работе.       — Конечно. Не задерживаю.       Сайто развернулся и вышел так же бесшумно, как и появился. Какаши нахмурился, рассматривая материалы внутри папки.       — Старое оборудование в самой современной лаборатории Конохи? — пробормотал он.       Внутри папки действительно лежали чертежи — сложные схемы, переплетения линий и символов, в которых Хатаке даже не пытался разобраться. В них он видел то ли карту звездного неба, то ли узор на крыльях бабочки.       Какаши прочел заголовок одного из внутренних документов: «К вопросу о подавлении побочных чакровых резонансов в матрицах шестого порядка: перекрестное исследование Харуно С., Танака Ю.»       Вроде бы сходилось с тем, о чем говорил Сайто.       Он уже собирался закрыть папку, когда его внимание привлекла небольшая записка, прикрепленная скрепкой к внутренней стороне обложки. Почерк был витиеватым и практически каллиграфическим, как основной текст. Почему-то Какаши предполагал, что Юдзи должен писать с аккуратностью трехлетнего ребенка, а не так… изящно.       «Сакура-сенпай, я сверил данные по третьей серии. Все сошлось, ваши мысли — гениальны. Вы — гениальны. Готов поспорить на бутылку сливового, к осеннему фестивалю мы уже управимся с этой статьей.       Кстати, о фестивале. Не могу позволить вам провести его дома.       Так что зову вас заранее — чтобы вы не смогли внезапно сослаться на срочную работу. Если согласны — просто скажите мне об этом при нашей следующей встрече. Не приму отказа — разве что вы убедите меня, что уже договорились с кем-то более обаятельным, чем я.       — Юдзи»       Какаши дочитал записку и провел большим пальцем по краю бумаги. Осенний фестиваль.       Этот день в Конохе всегда был событием особенным — к которому готовились неделями. Деревня становилась похожа на один сплошной ярмарочный квартал: фонари под кронами деревьев, сладости, азартные игры, от которых дети и взрослые одинаково теряли голову… и гуляющие пары, растворяющиеся в тенях, чтобы украдкой обняться под шум праздника.       Осенний фестиваль был одним из немногих дней, который он любил безоговорочно. Он любил его не за толпы людей, а за атмосферу, где можно было наблюдать за жизнью, почти в ней не участвуя. В прошлом, когда дежурства выпадали на фестиваль, он всегда старался выкроить хотя бы несколько часов, чтобы пройтись по улицам.       Мысль о том, что Сакура пойдет туда с этим… Юдзи, его бесила и казалась невыносимо неправильной. Пусть лучше идет с Ино. Или с Наруто и Хинатой, ради всего святого. С Ли — и то сойдет. С кем угодно, только не с этим вечно ухмыляющимся наглецом из заумного отдела фуиндзюцу, который смотрит на нее как на… как на молодую, талантливую и красивую женщину.       Какаши почувствовал, как пальцы сжали уголок записки. Он, почти не глядя, поддел ее ногтем, чтобы спрятать подальше в папку. Но листок, сорвавшись со скрепки, выскользнул, плавно кувыркнулся в воздухе и бесшумно скользнул в темноту под диваном.       — Упс, — лениво протянул он.       Какаши не стал наклоняться, чтобы достать записку. Не стал рыскать под диваном. Просто медленно закрыл папку, отложил ее в сторону, снова взял в руки «Ледяное сердце горячего шиноби» и уставился невидящим взглядом куда-то в книгу.       Где-то глубоко внутри ехидным колокольчиком звенела мысль: «Ну и что теперь? Сам ее туда пригласишь?»              Какаши сжал веки, пытаясь прогнать навязчивый вопрос. Пригласить Сакуру? Это звучало так просто в его голове и так неосуществимо сложно в реальной жизни.       Он взрослый мужчина, джонин с тридцатилетним стажем, прошедший две войны. Он командовал армиями и принимал решения, от которых зависели судьбы нескольких стран. Но мысль о том, чтобы просто пригласить девушку на праздник, вызывала у него желание провалиться сквозь землю от одной только возможности быть неправильно понятым, увидеть в ее глазах удивление, смешанное с жалостью. «Ох, Какаши-сенсей, вы меня не так поняли…»       Какаши снова подумал о записке. У него еще было время все исправить и поступить честно — вернуть бумагу на место и сделать вид, что он ничего не видел. Его пальцы нервно постучали по обложке книги. Хатаке уже почти наклонился, уже протянул руку, чтобы залезть под диван…       Дверь кабинета открылась, и в комнату вошла Сакура.       — Все в порядке, сенсей, можно не прятаться, — раздался ее уставший, но довольный голос. — Обошлось малой кровью. Извините, что пришлось меня ждать, нужно было устроить моим остолопам внеплановый семинар по технике безопасности.       Какаши резко выпрямился, отдернув руку как от огня, и сделал вид, что просто чешет ногу. Сердце глухо стукнуло о ребра. Судьба, казалось, сама решила за него, оставив записку Юдзи там, где ей и место — в пыли под диваном.       — Отлично. Кстати, тебе принесли, — он протянул ей папку. — От Юдзи. Сайто занес.       Сакура взяла папку по пути к столу и, не открывая, одним движением руки отправила ее в верхний ящик стола.       — Спасибо, посмотрю позже. Сейчас бы пообедать, пока совсем не остыло, — Сакура плюхнулась на кресло и размяла плечи. — И навести тут хоть какой-то порядок.       Какаши кивнул, поднимаясь с дивана.       — Мне тоже пора. Дела, — он бодро потыкал большим пальцем в сторону коридора.       — Спасибо еще раз за обед, Какаши-сенсей. Это очень заботливо с вашей стороны, — улыбнулась Сакура. — Я бы тоже приготовила что-нибудь для вас, но Коноха не простит мне вашу скоропостижную смерть.       Оба рассмеялись. Какаши поднял руку в небрежном жесте «не за что» и взялся за ручку двери. Сделал полшага в коридор, как вдруг остановился. Повернулся. Открыл рот, чтобы сказать… что?       Просто предложи.       Слова вертелись на языке, готовые сорваться с губ. Но он лишь взлохматил волосы и выдохнул то, что могло бы стать приглашением, в беззвучный вздох.       — Увидимся, Сакура.              Какаши вышел, закрыв за собой дверь, и пошел прочь по запутанным коридорам лабораторного корпуса. С каждым шагом внутри него нарастало ядовитое, ноющее раздражение — на самого себя, на свою нерешительность, на этого Юдзи с его записками. И это он-то, Какаши Хатаке, когда-то учил Асуму быть решительнее с женщинами?       Будь я героем романа, всем пришлось бы ждать от меня хоть чего-то не пять с половиной томов, а все десять. Да такое вообще бы читать никто не стал.       Он уже миновал главный вход в больницу, ботинки зашлепали по мокрой от недавнего ливня дороге, когда раздражение наконец окончательно перелилось через край. Какаши резко остановился, заставив пару проходящих мимо медсестер удивленно посторониться.       — Да твою мать, к черту!       Стоявшая рядом пожилая женщина вздрогнула и уронила свою трость. Какаши, осознав, что сказал это явно чересчур громко вслух, на мгновение застыл, глядя в ее испуганное лицо.       — Господин Шестой? — ахнула она.       — Прошу прощения, — пробормотал Какаши, уже поднимая трость старушки и низко кланяясь. — Это… не вам.       И прежде чем она успела что-нибудь ответить, он уже направился обратно к лаборатории — теперь твердыми и решительными шагами. Какаши не разрешал себе останавливаться, не давал себе и секунды подумать о том, что и как скажет Сакуре.       Все еще находясь под влиянием странного импульса, что гнал его обратно в ее кабинет, Какаши совершенно забыл постучать. Он распахнул дверь одним быстрым движением.       И застыл на пороге.       Сакура сидела, вернее, полулежала, закинув ноги на подлокотник дивана. На коленях у нее лежал особо увесистый потрепанный учебник, в руках — контейнер с едой. Щеки чуть надулись от количества риса в них. Она подняла на него широко раскрытые, немного ошалелые глаза, явно застигнутая врасплох этим внезапным вторжением.       Какаши не сдержал легкого смешка. Уж больно в этот момент она была похожа на запасливого бурундука.       — Вы фто-то фабыви? — спросила она с набитым ртом.       Вся его внезапная решимость при виде нее пошатнулась за секунду. Он медленно подошел к центру комнаты и засунул руки в карманы, принимая свою обычную расслабленную позу. Сделав глубокий вдох, Какаши заставил себя говорить, прежде чем сомнение снова могло его догнать:       — Сакура. Осенний фестиваль. То есть я хотел спросить… Ты уже нашла того, с кем туда пойдешь?       Сакура медленно, преувеличенно осторожно, прожевала еду, давая себе время на ответ.       — Осенний фестиваль? — Она посмотрела на него с легким подозрением, как будто проверяя, не подменили ли его. — Это… в смысле… вы по поводу дежурства на фестивале вместе?       — Нет. Это… приглашение. Просто приглашение.       Он стоял посреди кабинета, чувствуя себя на удивление уязвимо. Отступать теперь некуда. Все отговорки, все «если хочешь» и «если вдруг ты свободна» казались ему теперь жалкой трусостью. Он смотрел прямо на нее.       — Осенний фестиваль. Я хочу пойти. И я был бы счастлив провести этот день вместе.       Он не добавил ничего больше. Просто стоял и ждал, чувствуя, как бешено стучит сердце.       Изумление Сакуры улеглось, уступив место глубокой, сосредоточенной внимательности. Какаши искал в ее выражении хоть малейшую эмоцию, пытаясь прочитать ответ раньше слов. Испуг, отвращение, удивление — что угодно. Но она лишь пристально изучала его лицо в ответ.       — Пойти на фестиваль… — наконец сказала она, и ее голос прозвучал тихо, почти задумчиво, будто она взвешивала каждое слово. — Как друзья?       Он покачал головой, не моргнув. Никаких уловок — любая ложь или даже полуправда были бы предательством по отношению к Сакуре и к тому порыву, что вернул его сюда.       — Нет, — ответил он так же тихо, но твердо. — Не совсем.       И тогда на ее лице появилась улыбка. Не широкая и восторженная, а скорее… чистая. Светлая, как первый лучик солнца из-за тучи после долгого дождя. Она опустила глаза на учебник, словно находя в нем опору, а потом снова подняла взгляд на него — ясный и прямой.       — Я согласна. Давайте пойдем на фестиваль вместе, Какаши-сенсей.       Для Какаши это обращение прозвучало как щелчок замка. Оно было правильным, уважительным, но теперь — здесь, после всего сказанного, — резало слух. Снова ставило между ними дистанцию, которую он только что попытался сократить. Он не хотел, в прочем давно уже и не был, ее сенсеем в этот момент. Он хотел быть просто…       — Какаши, — мягко поправил он. — Просто Какаши.       Легкий румянец тронул загоревшие за лето скулы Сакуры. Она кивнула, ее улыбка стала чуть увереннее.       — Хорошо… Какаши.       — На этом все. Не буду больше отвлекать от… — он кивнул на книгу, — что бы это ни было.       Какаши вышел, на этот раз аккуратно притворив за собой дверь. Прислонившись плечом к прохладной стене коридора, он зажмурился, чувствуя, как успокаивается колотящееся сердце.       Только у самого выхода на улицу он осознал, что на его лице застыла самая искренняя и самая глупая на свете улыбка.

* * *

— Пять сантиметров в секунду!

— А? Ты о чем?

— Это скорость, с которой опадают лепестки сакуры. Пять сантиметров в секунду.

      Сакура сидела, оперевшись спиной о шершавую кору раскидистого дуба в самом сердце Мемориального парка. Солнце, уже низкое, заливало все вокруг густым, почти осязаемым сиропом медового света. Она подтянула колени к груди, покрывшись мурашками от зябкости вечернего воздуха — предвестницы осени, которая уже кралась по земле с первыми вечерами.       Сакуре нравилась эта грань. Этот краткий миг на стыке дня и ночи, лета и осени. Мир замирал, затаив дыхание, готовясь к переходу в новое состояние. Парк, выросший на останках старого полигона, знал о переходах больше, чем любое другое место в Конохе. Земля здесь впитала в себя чакру сотен тренировавшихся до кровавых мозолей шиноби — и теперь энергия, вложенная в оттачивание смертоносных ударов, подпитывала соки в жилах кленов и помогала распускаться соцветиям клевера.       Боль превращалась в рост.       Может, поэтому в детстве ее любимым сезоном была весна. Сакура любила ее за громкое пение птиц, за ручьи и предвкушение каникул. Она даже искренне гордилась своим именем и радовалась, когда взрослые умиленно приговаривали: «Сакура-чан, наш маленький цветочек!».       Но с годами она поняла, что быть «весенним цветочком» — сомнительная удача. Его цветение мимолетно, а после себя он оставляет только голые, кривые ветки. За восторженным кличем «смотри, цветет!» всегда неизбежно следует вздох сожаления: «уже облетает…».       Сакура провела ладонью по траве — уже не сочной, а жестковатой, с пробивающейся первой желтизной. Она медленно разжала пальцы, глядя на них почти с отвращением. Эти руки… Это были руки, способные сконцентрировать чакру такой силы, что они сращивали раздробленные кости, останавливали внутренние кровотечения и возвращали с того света самых безнадежных пациентов.       Они же и уничтожили маленькую, хрупкую и такую желанную жизнь. Все разрушили не клинок противника, не яд и не досадная случайность — а ее собственная воля, упрямство и слепая вера в саму себя.       Сакура потянула рукава свитера на ладони, пряча кисти в колючую бордовую шерсть.       Весна предала ее. Обещала любовь — а принесла боль. Обещала жизнь — а забрала самое дорогое, оставив ей только оглушающую тишину. Она требовала радости, энергии, ярких красок — всего того, на что у Сакуры не хватало сил.       Весна кричала о жизни. А это время — время грани — лишь шептало о ней. И в этом шепоте было куда больше правды — о том, что все заканчивается. О том, что даже самая яркая зелень рано или поздно окрасится в багрянец и опадет, обнажив строгий, честный каркас мира. Чтобы сделать новый поворот колеса времени.       Сакуре так сильно хотелось верить, что и она сейчас находится в таком же переходном состоянии. Не для того, чтобы снова ненадолго расцвести бледным цветком вишни — ей хотелось переродиться во что-то иное. Укорениться. Стать не новым бутоном, а корнями старого дуба.       Она долго не понимала, чего именно ей так не хватало для этого превращения. Казалось, все составляющие были при ней: сила воли, терпение, даже желание попытаться построить жизнь заново. Оказалось, не хватало самого главного — фундамента, основы, на которую можно было бы опереться. Той самой земли, что помнит и впитывает все, чтобы дать силу новому ростку.       Сакура стала замечать, что это опора появляется — каждый раз, когда Какаши-сенсей… Какаши оказывается рядом. Она долго не позволяла себе разглядеть в его внимании и жестах нечто большее. Может, это было просто чувство вины — он столько лет держался в стороне, а теперь, видя её разбитой, пытается загладить прежнюю отстранённость.       Вот только когда он позвал ее на фестиваль… в его глазах не было ни капли жалости или снисхождения. Его приглашение прозвучало не как вопрос, а как естественное продолжение всего того, что уже было между ними — той самой тонкой ниточки, что связала их той ночью в старом доме в лесу и с тех пор лишь крепла. С каждым встреченным взглядом, случайной и неслучайной встречей, она обрастала новыми волокнами, превращаясь из ниточки — в тонкую веревочку.       Делая свой робкий шаг навстречу, Сакура ловила себя на мысли, что впервые за долгое время не шагает в пустоту.       — Эй, Сакура! Смотри, почти все готово! — раздался неподалеку голос Ино. — Одни астры остались, но они еще постоят!       Сакура вздрогнула и посмотрела на подругу. Ино, присевшая на корточки у цветника, выглядела совершенно счастливой и практически неузнаваемой. Закатанные по локоть рукава открывали запыленные руки в изношенных рабочих перчатках. Ее густая челка, обычно скрывавшая половину лица, была заколота в сторону, а волосы собраны в длинную низкую косу, перекинутую через плечо. Она ловко орудовала секатором, обрезая увядшие стебли, а затем выкапывала корни отцветших однолетников и аккуратно складывала их в кучку.        Ино часто говорила, что Мемориальный парк — место памяти и жизни. Для Сакуры же он стал частью великого, безличного природного цикла — рождения, угасания и нового рождения, которое уже никогда не будет твоим. И все же сегодня ей хотелось верить, что Ино была права насчет жизни чуточку больше.       — Отлично смотрится! — крикнула Сакура в ответ, сложив ладони рупором.       — Смотрится ей! Лучше бы помогла!       Сакура не ответила, лишь слабо улыбнулась и покачала головой. Она знала: помогать Ино с цветами — значит вторгнуться в её личный ритуал, почти священный. Ино вложила в этот парк всю свою ярость после войны, всю свою скорбь, а потом — надежду и любовь. Сначала она занималась им с упрямством, граничащим с одержимостью, высаживая каждое дерево собственноручно. Она сама выбирала сорта растений, так, чтобы они цвели с ранней весны до самых заморозков, чертила планы дорожек и клумб.       Постепенно парк стал общим лекарством. Он обрастал деталями, вложенными десятками рук: кто-то мастерил фонари, кто-то приносил необычные камни из дальних миссий, чтобы выкладывать ими края дорожек, тут и там появлялись скамейки.       Ино тем временем закончила работу и вернулась к Сакуре. Опустившись рядом на траву, она заткнула износившиеся перчатки за пояс, а секатор убрала в сумку к другим инструментам.       — Эх, на будущий год вот эту часть нужно будет полностью перепланировать, — выдохнула она, с удовлетворением оглядывая проделанную работу. — Георгины что-то здесь плохо цветут, может слишком сыро. Сделаем тут насыпь повыше и засеем котовником. Будет красиво, тебе понравится.       — Понятия не имею, что это, — рассмеялась Сакура. — Но думаю понравится не только мне.       Сакуре нравилось слушать, как Ино строит планы. Яманака всегда мыслила наперед, сезонами и годами. Ее бесконечный поток идей, планов и замыслов на будущее завораживал. В Ино всегда была капля весеннего буйства, которое Сакура не любила в природе, но так ценила в подруге. Потому что за ним стояла твердая, как камень, воля. Ино говорила не «я создам парк невиданной красоты», а «здесь часто сидят люди, посоветуюсь с капитаном Ямато и поставим там беседку» или «тут рядом будет хорошо смотреться еще одна клумба».       Девушки немного помолчали, и Ино потянулась к своей большой сумке, порылась в ней и достала небольшой металлический термос.       — Чай? — просто спросила она, откручивая крышку, которая и использовалась в качестве чашечки. — Со своей мятой! Только сегодня с подоконника срезала. На, держи.       Сакура двумя ладонями бережно приняла теплую чашку. Мятный пар щекотал ноздри, а первый глоток обжёг кончик языка. Она прикрыла глаза, чувствуя, как томное тепло разливается по горлу, согревая изнутри. Сделав ещё один глоток, она протянула чашку обратно Ино — та тут же подхватила её, и их пальцы ненадолго соприкоснулись. Ино тоже зажмурилась от удовольствия, сделав глубокий глоток, и выдохнула облачко пара с блаженным вздохом.       — Как там ваш проект с кланом Абураме? — спросила Сакура, громко прихлебывая из крышки-чашки. — Уже утвердили финансирование?       — Ага, — Ино закатила глаза. — И бумажной работы прибавилось втрое. Начинает казаться, что все миссии рангом ниже «А» теперь только для того и существуют, чтобы мы могли закупать бумагу для отчётов об этих миссиях. Вот оно, величайшее последствие достижения мира — бюрократия.       — Рассказывай, — фыркнула Сакура. — Я каждую неделю сдаю Югао-тайчо подробные отчёты по работе в лаборатории. Она умная женщина, но ни за что не поверю, что она полностью прочитала хоть один — все равно ей нужен только сухой итог. И желательно устно.       Они дружно вздохнули, и разговор постепенно сошел на нет, исчерпав себя. Тишина, опустившаяся между ними, не была неловкой, а наоборот — насыщенной, как этот мятный чай. Молчание было языком своего рода, понятное только им двоим — свидетельством дружбы, которой не требуется постоянное подтверждение болтовней.       Они так и сидели под раскидистым дубом, попеременно передавая единственную чашку с чаем, который уже почти остыл до приемлемой температуры. Сакура смотрела, как последний алый свет медленно и неотвратимо сменяется лиловыми сумерками, а на небе, одна за другой, зажигаются первые звезды.       — Сакура… — тихо, почти шепотом, прервала тишину Ино. — Как думаешь, я плохой человек?       — С чего вдруг такие мысли?       Ино прислонилась затылком к дереву, уставившись куда-то в его самую крону. Ее пальцы нервно теребили край кофты.       — Я правда за него рада. За Шикамару. И Темари… она чудесная. Бойкая, с нравом, идеально ему подходит, — она замолчала, сглотнув ком в горле. — Но есть во мне… какая-то гадкая, уродливая часть. Я думаю: «А вдруг? Вдруг не сработает? Расстояние, долг, разный менталитет…». Я ловлю себя на том, что в глубине души… еще надеюсь, что у них ничего не получится.       Ино наконец посмотрела на Сакуру, в глазах ее стояли слезы.       — Разве так может думать хороший человек?       Сакура медленно закрыла крышку термоса, отложила его в сторону и повернулась к Ино. Она не стала обнимать ее, а просто взяла ее прохладные, все еще чуть перепачканные землей пальцы в свои и крепко сжала.              — Ино… — твердо произнесла она, нахмурив брови. — Ты последний человек в этой деревне, кого можно было бы назвать плохим.       Она всмотрелась в блестящие от слез глаза подруги, в это любимое, всегда такое упрямое и бодрое лицо, теперь искаженное болью и стыдом. Сакура была готова в сотни раз приумножить свои тревоги, лишь бы не видеть Ино такой.       — Ты не хочешь, чтобы у них не получилось. Ты хочешь, чтобы у тебя перестало болеть. И это — абсолютно разные вещи. Твоё сердце просто ищет лёгкий путь к тому, чтобы стало легче, вот и всё. Оно ошибается в методе, но не в цели.       Она притянула Ино к себе и обняла за плечи.       — А тот факт, что ты сидишь и ревешь от стыда за такие мысли, только доказывает, что ты — хороший человек. Плохому было бы все равно. Тебе — нет.       Сакура чувствовала, как напряженное тело Ино постепенно обмякает в ее объятиях, а в ткань свитера впитываются тихие, сдавленные рыдания. Яманака немного отстранилась, смотря куда-то в сторону.       — Просто… он такой настоящий. Искренний. И когда я на них смотрю, я понимаю, что у нас с Шикамару… такого никогда не было и не могло быть. Так больно осознавать, что дело не в обстоятельствах, а в том, что ты — это просто не тот человек.       Ино была права. Между Шикамару и Темари действительно была своя, какая-то совершенно особенная химия. Она проступала в мельчайших деталях — в том, с какой легкостью они парировали шутливые колкости друг друга и с какой нежностью смотрели друг на друга через показную грубоватость.       Лет пять назад Сакура наверняка бы начала убеждать подругу в том, что Шикамару — полный идиот, раз променял выдающуюся, красивую, «свою» Ино на какую-то колючую зазнайку из Песков. Но сейчас все виделось иначе. Шикамару не был дураком. А Темари…       С виду немного высокомерная и острая на язык, она на самом деле оказалась невероятно чуткой. Ее шутки порой были едкими, но никогда — злыми. В ее последний приезд, когда все собрались поужинать, она принесла каждому по небольшому свертку. Это были не дешевые безделушки для галочки, а подобранные под каждого сувениры. Даже Сакуре достался удивительно трогательный подарок: кожаный браслет с подвеской в виде миниатюрного шарика с тонкой расписной вышивкой. «У нас эти шарики называются тэмари, этот — маленькая копия последнего вышитого Чие баа-самой», — пояснила тогда Темари, уже переключаясь на то, чтобы всучить Чоджи коробочку вяленого верблюжьего мяса.       Темари не пыталась купить расположение или казаться лучше — она искренне хотела стать частью круга Шикамару, понять, чем живут близкие ему люди.       На том же ужине Сакура догадалась, что плоский фиолетовый диск-камушек на шнурке у Шикамару на шее — не просто случайный амулет. Он слишком напоминал луны на боевом веере Темари. Это было что-то большее, чем украшение: часть её самой, которую Шикамару носил у сердца, пока их деревни разделяли километры пути.       Сакура не стала бы лгать Ино или кормить ее пустыми иллюзиями. Единственное лекарство — принять правду, какой бы она ни была. Просто так вышло. Ино — не тот человек.       Плечи Яманака снова содрогнулись, но теперь уже не от рыданий, а от горькой, беззвучной усмешки.       — Самое глупое, что я прекрасно все это понимаю головой. А в груди… просто болит, и все тут.       Сакура, не говоря ни слова, притянула ее обратно чуть ближе и на ушко принялась нашептывать утешения: «Я знаю, знаю как это бывает… Но все пройдет, обязательно пройдет». Несколько минут она просто молча гладила Ино по спине, давая той немного успокоиться.       — Знаешь, раз голова понимает, осталось уговорить сердце, — Сакура мягко похлопала ее по плечу, а затем заглянула в глаза Ино с озорной улыбкой. — Мне недавно Цунаде-шишо читала нотации о том, что нужна кардинальная смена обстановки. И как раз предлагала оплачиваемый отпуск — давай и тебя подтянем. Закончим с этим расследованием и махнем куда-нибудь в Страну Моря на недельку.       Сакура подмигнула и продолжила:       — Спустим сбережения шишо на пляжные коктейли. И найдем тебе какого-нибудь горячего загорелого рыбака, раз уж Сай для тебя, судя по всему, бледноват.       Ино прыснула, вытирая последние следы слез, и в глазах наконец-то появился проблеск привычной искорки.       — Поеду только при условии, что рыбаков будет два, — буркнула она, вытирая щеки рукавом и уже возвращая себе обычную насмешливую интонацию. — Тебе, вообще-то, тоже не помешает курортный роман.       Сакура на мгновение прикусила губу — в голове вспыхнул отнюдь не абстрактный образ: не рыбак. Совсем не рыбак. Она чуть отвела глаза в сторону, и поняла, что сама себя выдала. Ино тут же уловила это краткое смущение.       — Ха-ру-но-о-о… — протянула она, подозрительно щурясь. — Это сейчас что за взгляд был?       — Нет-нет! — Сакура замахала руками, но потом выдохнула и всё же призналась: — Какаши позвал меня на свидание. Ну… то есть, на осенний фестиваль. Но… ну, в общем, понятно, что свидание. Я честно хотела тебе сегодня сказать, просто…       Ино понимающе кивнула.       — Какаши, значит, да? Ну что ж… наконец-то, — она щёлкнула пальцами. — Я, между прочим, этого ждала ещё в начале лета. Всё гадала, сколько времени ему понадобится, чтобы перестать изображать из себя старого одинокого волка.       Сакура только покачала головой, пряча полуулыбку, но уши у неё всё равно горели. Ино на миг замолчала, глядя куда-то в темноту перед собой, потом глубоко выдохнула:       — Спасибо, что дала выплакаться, — сказала она неожиданно серьёзно. — И что ты всегда рядом.       Она повернула голову к Сакуре и, будто решившись, добавила:       — Я бы хотела, чтобы и ты тоже… делилась. Хоть чем-то.       Слова Ино прозвучали броском куная, попавшим точно в цель.       Сакура хотела. Черт, как же она хотела излить это все — Ино, которая поймет, которая сейчас сидела тут, с размазанной по щеке землёй и красными глазами, и просила о доверии, которое сама только что так щедро ей подарила. Но слова продолжали застревать где-то глубоко, парализованные страхом. Страхом, что если она начнет говорить, то уже не сможет остановиться, и все это хлынет наружу — черное, липкое, безысходное — и смоет ее окончательно.       Вместо слов Сакура медленно опустила ладонь на торчащий массивный корень дуба рядом с собой. Она провела по нему пальцами, чувствуя подушечками каждую трещинку, каждую неровность — след времени, непогод и испытаний, которые это дерево пережило и после которых продолжало стоять.       — Я… — ее голос прозвучал хрипло, и она сглотнула. — Я бы тоже хотела. Правда. Просто…       Сакура закрыла глаза, и ее пронзило ощущение, что она почти шагнула на ту землю, где боль уже не будет парализовывать, а станет частью силы. Она почти готова набраться смелости и начать говорить. Превращать боль в рост.       — Просто… дай мне немного времени. Совсем немного. Обещаю тебе все рассказать.       И это было обещание, которое Сакура всем своим сердцем отчаянно хотела сдержать.