Глава 17: «Вивисекция»

Как человек, знающий, что душа неразрушима и вечна,

что она нерожденная и неизменная,

может убить кого-либо или заставить убивать?

      Вчера в шесть вечера Ино Яманака хохотала до слез.       Она собирала очередной заказной букет — хризантемы, ветки клена, что-то рыжее и багряное. Алые атласные ленты тонкими змейками вились вокруг ее запястий. Она смеялась, запрокинув голову, и осеннее закатное солнце золотило ее ресницы и светлые пряди.       В полночь тело Ино лежало на металлическом столе морга.       Сакура не знала, как оказалась здесь.              Она помнила удар коленей о кафель. Пол в цветочной лавке был мокрым и холодным — от разбитой вазы и разлитой воды. Помнила, как кто-то схватил ее сзади под мышки, чтобы поднять. Она дернулась, локоть резко ушел назад, встретился с чем-то твердым — то ли жилетом, то ли чьими-то ребрами. Услышала сдавленный выдох, но хватку не ослабили. Сакура не повернулась, чтобы посмотреть, кто это был.       Все звуки вокруг слились в густой, давящий гул, сквозь который пробивались обрывки слов, которые никак не складывались в предложения.       И вдруг сквозь эту пелену прорезался голос. Его голос.       — Сакура.       Он прозвучал так отчетливо, будто Какаши стоял в сантиметре от ее уха. Гул на миг прекратился. Сакура подняла голову и увидела его прямо перед собой. Его взгляд был совершенно пустым — в нем не было ни жалости, ни утешения. Была только ясность. Холодная, жестокая, необходимая ясность, которая подействовала на нее как ушат ледяной воды.       Какаши присел на корточки перед ней, сравнявшись с ее уровнем. Он снова заговорил, уже тише, отчеканивая каждое слово:       — Всех предыдущих жертв мы находили с опозданием — от шести часов до суток. Это наш первый и, возможно, последний шанс обнаружить новые зацепки. Мне нужен лучший диагност, ирьенин с безупречным контролем чакры.       Он сделал паузу, давая этим словам осесть.       — Вопрос один: как быстро ты сможешь приступить к выполнению задачи?       Какаши не спросил, может ли она. Не спросил, хочет ли. Он спросил, готова ли она выполнить свою работу. Исполнить функцию, ради которой деревня ее растила, обучала и обеспечивала.              Харуно не помнила своего ответа. Но раз она стояла здесь, в белом халате и медицинских перчатках, значит, ответ был достаточно быстрым и достаточно правильным.       Сакура не смотрела на металлический стол. Вместо этого она впилась взглядом в стену напротив, в сетку трещинок на белой плитке. Потом — в блестящую хромированную ручку шкафа с инструментами. На сливное отверстие в полу. Любая деталь была спасательным кругом. Даже кончик ее собственной перчатки, туго натянутый на ноготь.       Она сделала короткий, контролируемый вдох и наконец позволила взгляду скользнуть к краю металлического стола. Не на тело. Сначала на лоток для потенциальных улик, стоявший на подставке рядом.       Там лежали две вещи.       Первая — клубок еще влажной, смятой зеленой тесьмы. Вторая — одинокий, почти синий в этом свете ирис. Его стебель был переломлен в нескольких местах, будто его вырвали из чьей-то руки.       Ирис… точно, они нашли ее в луже воды с цветком в руках. Из ниоткуда раздался звук: шипение пульверизатора. Ино, хохоча, брызгает ей в лицо ледяной водой. «Освежись, трудоголичка!»       Голос показался настолько настоящим, что Сакура дернула головой, как от удара. Воспоминание рассыпалось на осколки.       Сакура сжала челюсти до боли в зубах.       Теперь посмотри, — приказала она себе.       И медленно, преодолевая невидимое сопротивление, начала поднимать взгляд. От края стола — к складке ткани. Еще чуть-чуть…              Дверь в операционную распахнулась. Сакура вздрогнула и сделала несколько шагов в сторону, вставая стеной между Ино и вошедшими. Ее рука инстинктивно легла на холодный металл, словно готовясь отражать нападение.       В проеме замерли двое в белых халатах. Мужчина постарше с планшетом — вероятно, патологоанатом смены. И молодая девушка с металлическим подносом для инструментов.       — Сакура-сан, — старший кивнул. — Мы готовы к ассистир…       — Не нужно, — голос Сакуры прозвучал сухо и непривычно хрипло. — Закройте дверь.       Нельзя. Нельзя чтобы они смотрели. Они будут обсуждать ее кожу, ее мышцы, ее внутренности с тем же равнодушным интересом, с каким часовщик разбирает очередной механизм.       Мужчина не сдвинулся.       — По регламенту отдела, при вскрытии должны присутствовать как минимум два сотрудника. Это исключает ошибки и обеспечивает… объективность, — он сделал крошечный, но значимый акцент на последнем слове.       Молодая ассистентка перевела взгляд с Сакуры на своего наставника и обратно к ней.       — Сакура-сенпай, все знают, что вы были близки… — осторожно вставила она. — Это конфликт интересов. Любой представитель в Совете…             — Вы оспариваете мою профессиональную компетенцию? — Сакура не дала ей закончить. — Я повторюсь: выйдите и закройте дверь. Я проведу осмотр, возьму пробы и составлю заключение. И я лично передам его… ах да, самой себе.       Мужчина нахмурился, его пальцы постучали по планшету.       — Я прекрасно понимаю ситуацию и ваши чувства. Но такие решения требуют письменного распоряжения от главы АНБУ или действующего Хокаге для обхода базового протокола. У вас есть при себе такой документ?       Дверь снова приоткрылась. На пороге возникла женская фигура в маске АНБУ. Не заходя, она жестом подозвала патологоанатома. Тот, сжав губы, наклонился. Шепот был едва слышен, но Сакура уловила обрывки фраз: «… распоряжение капитана Югао… будут оформлены постфактум…»       Лицо мужчины стало непроницаемым. Он выпрямился, кивнул Сакуре, на этот раз коротко и более почтительно:       — Сакура-сан, извините за беспокойство, вопрос снят. Мы в вашем распоряжении, если потребуется.       Они вышли так же быстро, как появились, плотно закрыв за собой дверь. Сакура медленно разжала пальцы, впившиеся в металл стола.       Она снова оказалась одна. И снова ее накрыла волна полной нереальности происходящего. Сакура все еще не могла вспомнить, как оказалась здесь. Не помнила, как доставили тело Ино. Кто ее нес? Кто-то другой наложил на нее печать и перенес сюда, кто-то другой перенес на каталку, кто-то другой снял с каталки и положил на этот стол. Мысль об этом — что путь сюда Ино прошла без нее, что ее просто доставили как груз — вошла под ребра острой занозой.       Сакура заставила себя развернуться и, наконец, посмотреть.       Ино все еще была в своем фиолетовом платье, в котором провожала ее на фестиваль. На подоле — высохшее грязное пятно и застрявшие кусочки стекла. Выражение лица было… сосредоточенным. Будто она заснула в середине мысли, и эта мысль так и застыла, недодуманная.       — Ну что, — прошептала Сакура, попытавшись улыбнуться. Губы дрогнули, растянулись в странной, болезненной гримасе. — Ну что ты притихла, а? Обычно не заставишь замолчать… Все говорила, говорила…       Сакура протянула руку. Медленно, боясь разбудить, коснулась тыльной стороной пальцев щеки Ино. Кожа была прохладной, но не холодной. Сакура легонько провела подушечкой большого пальца по виску и заправила прядку волос Ино за ухо.       — Ты ведь не боишься, правда? — выдохнула она. — Тебе не страшно?       В ответ Сакура услышала лишь гудение вентиляции. Она зажмурилась — внутри все кричало, рвалось наружу, требовало упасть на пол и забиться в истерике.       С бесконечной осторожностью Сакура перевернула Ино на бок. Тело было удивительно гибким и податливым — ни намека на окоченение. Сакуре казалось, что подруга вот-вот сделает вдох.       Пальцы нашли маленькую металлическую собачку молнии на платье. Сакура отвела ее вниз, сантиметр за сантиметром. Звук расходящейся молнии был самым громким звуком в комнате. Она освободила сначала одно плечо, потом другое, поддерживая спину. Ткань мягко соскользнула. Под платьем не было бюстгальтера — Ино всегда жаловалась на впивающиеся в кожу косточки и бретельки.       Эта деталь, такая простая и такая живая, ударила Сакуру в солнечное сплетение.       Она сглотнула, аккуратно стянула ткань с ног, сложила платье вдвое, потом еще раз. Аккуратно разгладив ладонью смятый подол, отложила на соседний столик. Туда, где лежали зеленая лента и ирис.       И вот она стояла перед Ино, глядя на тело, прикрытое только стандартной простыней до пояса.       Сакура ждала. Ждала, что пол под ногами треснет, что стены рухнут. Ждала, что с неба начнет хлестать кипящая, соленая кровь. Она ждала любой знак. Любое подтверждение, что мир признает случившееся, что вселенная отреагирует на эту чудовищную ошибку.       Но ничего не происходило.       Только тикали часы в углу, отсчитывая секунды в мире, который невозмутимо продолжал существовать. В мире, в котором тело на столе было просто телом. В мире, который больше не услышит смеха Яманака Ино.       Она спит, она просто спит, почему здесь так холодно, нужно ее укрыть, она ведь простудится, почему она не дышит, здесь так холодно, где одеяло, она просто шутит, это не смешно, Ино, перестань, почему здесь так холодно, она…       В висках застучало. Тук-тук-тук. Это ее сердце? Нет. Слишком громко. Это молоток какого-то безумного плотника, который забивает гвозди в крышку ее собственного гроба.       Слезы, да, я хочу видеть ее слезы, пусть она ревет, пусть рыдает, пусть вся красная, опухшая, кричит на меня — я обниму ее, вцеплюсь и никогда не отпущу, пусть она ударит меня, пусть закричит, Ино, ты такая дура, почему ты не дышишь? Почему я дышу? Это неправильно, несправедливо, надо остановиться, надо просто перестать дышать вместе с ней, нужно…       Нужно просто потерпеть. Секунду. Еще. И еще одну. Вот-вот Ино сделает вдох. Это розыгрыш. Какой глупый, черствый, отвратительный розыгрыш — Сакура обязательно ее за это поколотит. Потом обнимет. Потом будет бить кулаками по плечу и рыдать.       Сакура услышала хриплый звук и лишь спустя несколько мгновений поняла, что это она сама пытается вдохнуть. Она судорожно, по-собачьи, ловила воздух ртом, но кислород в легкие не поступал. Застревал в горле комом, вызывая рвотный спазм.       — Немедленно отойди от стола.       Она мгновенно узнала голос Какаши, но его фраза не имела никакого смысла. Никакие слова не имели смысла в мире, в котором не было Ино.       Она все же отвела взгляд и посмотрела на него. Какаши стоял у двери, прислонившись к косяку. Он так и не успел снять парадное хаори в узор кленовых листьев, повязки на лбу не было и серебряные волосы падали на лицо растрепанными прядями — он выглядел точь-в-точь как всего несколько часов назад. Сакуре показалось, что вместе с собой он принес холодный ночной воздух и дым фестивальных огней.       Вид его тут же вызвал в ней желание обмякнуть. Хотелось упасть, спрятать лицо у него на груди, позволить ему самому разобраться с этим кошмаром.       Точно, Какаши предупреждал, что пошёл с кем-то договариваться. Видимо, с Югао. Он что-то сказал, приказал, чтобы другие не мешали. Но теперь он пришел. Он здесь. Он пришёл. Он всё исправит. Он здесь. Он обнимет, и мне будет не так страшно. Он…       — Джонин специального назначения, Харуно Сакура. Отойти от стола. Это приказ.       Дрель, вбитая в подкорку годами тренировок и выработки дисциплины, провернулась сквозь панический паралич. Ноги сами по себе сделали резкий шаг назад, потом еще один.       Образ Какаши — того, с крыши, с тёплыми губами и сбитым дыханием — растворился, как мираж. Сознание Сакуры в одну секунду отказалось связывать этого человека с тем, кто целовал ее на крыше под фейерверками. Перед ней стоял Какаши Хатаке. Бывший командир АНБУ. Герой войны. Легендарный шиноби, у которого не бывает личных отношений в служебных стенах.       Он пришел не утешать. Он пришел привести в рабочее состояние вышедший из строя инструмент.       — Ты — лучший специалист по ядам, что у нас есть, — сказал он, подходя ближе. — Но сейчас ты ведешь себя как испуганный ребенок. Соберись.       Сакуре хотелось выкрикнуть, что она и есть испуганный ребёнок. Что её лучшая подруга лежит мёртвой на столе, и никакие звания, никакие регалии не могут изменить одного простого факта — Ино убили. Она открыла рот, но сказать ничего не смогла. Получился только короткий, жалкий выдох, больше похожий на треск разрываемой ткани. От этого звука ей стало невыносимо стыдно.       — Соберись, — повторил он, не повышая тона. — Ты не на похоронах. Ты на работе. Харуно Сакура не паникует. Она концентрируется и делает то, что должно быть сделано. Делает это лучше всех. Или я ошибся?       Ошибся. Конечно ошибся. Сейчас она была не Харуно Сакурой, а грудой дрожащих нервов, обтянутых кожей.       И все же, если Какаши ошибся… значит, она не тот профессионал, за которого себя держит. Значит, она подведет не только его и деревню.       Она подведет Ино.       Ино, всегда с гордостью хваставшейся ее медицинскими успехами. Ино, которая при жизни никогда не позволяла себе паниковать на задании, наверняка смотрела бы сейчас на эту сцену с холодным, требовательным раздражением. И если бы могла сейчас что-то сказать… Если бы могла выбрать, кому доверить последнее, самое важное дело — поиск своего убийцы… Ино бы не выбрала истеричку.       Сакура признала поражение перед долгом, который был гораздо больше и важнее ее самой.       — Я справлюсь. Дай мне… дайте мне минуту.       — У тебя её нет, — отрезал Какаши. Его взгляд, скользнув мимо неё, упал на тело на столе. И на миг — всего на одно неуловимое движение века — она увидела в его глазах сухую горечь, моментально проглоченную и переваренную. — Каждая минута промедления — это минута, которую убийца Ино получит от тебя в подарок. Мы не можем ждать, пока ты перестанешь быть человеком. Так что минуты у тебя нет.       «Перестанешь быть человеком». В этой фразе была ужасная правда. Чтобы не подвести Ино, ей нужно было перестать быть человеком. Прямо сейчас.       Шиноби никогда не должен плакать.       Шиноби никогда не должен проявлять слабости.       Шиноби должен ставить миссию на первое место.       Сакура сделала глубокий, сдавленный вдох. Воздух наконец прошел сквозь ком в горле, обжигая легкие. Она выпрямила спину, расправив сгорбленные плечи. Подняла подбородок. Все внутри визжало и рвалось на части, но поверх этого хаоса, слой за слоем, начала намерзать знакомая оболочка.       Оболочка джонина специального назначения Харуно Сакуры. Руководителя специализированных исследований нейротоксинов и экзогенных токсинов А-класса при АНБУ.       — Я сделаю это, — прошептала она, больше себе, чем ему. — Сделаю.       — Отлично. Теперь расскажи, какова твоя задача?       Сакура моргнула. Губы почти не дрожали.       — Ос… осмотр. Пробы. Заклю…       — Не мямли. Конкретно. Что ты сделаешь первым делом? — Какаши не давал ей уйти в общие слова, заставляя мозг работать в единственно нужном направлении.       — Проведу внешний осмотр, — отчеканила Сакура. Ее голос стал четче, тверже, как будто она зачитывала доклад. — Сделаю фотофиксацию всех повреждений и посторонних частиц перед…       — Перед вскрытием, — закончил он за неё. — Действуй. Я здесь.       В этих двух словах — «я здесь» — прозвучало что-то, что не имело отношения к командиру. Что-то неуместно заботливое, лишнее. Отголосок человека с родинкой у глаза и смущённой улыбкой.       Но джонин специального назначения Харуно Сакура не испытала ни тепла, ни облегчения. Нежность, потребность в поддержке, право на слабость — всё это принадлежало той, другой. Девушке. Подруге. Возлюбленной, возможно. А та, что стояла сейчас перед трупом Ино, была всего лишь инструментом.       Инструмент не должен хотеть, чтобы его пожалели. Инструмент должен работать.       Руки действовали сами по себе. Они достали из шкафа компактный фотоаппарат — серую, невзрачную коробочку. Провернули объектив, поднесли к глазу. Эти руки почти не тряслись. Хорошие, верные руки. Совершенно отдельные от Сакуры, которая где-то там, внутри, замерла и сжалась в комок.       Щелчок — общий план. Щелчок — лицо, крупно. Кадр за кадром, методично, как и учили. Руки переворачивали тело, и аппарат щёлкал спину, запястья, ноги.       Щелчок. Раскрытая ладонь, в которой уже не было алых лент, только витиеватые линии судьбы, обрывавшиеся у запястья.       Щелчок. Белый круг между верхних ребер, из центра которого расходились две тонкие линии, устремляясь вверх, чтобы удавкой обвить горло.       Сакура видела эту печать сотни раз. Изучала, измеряла, раз за разом сверяла отчеты. Сейчас она впивалась в каждый миллиметр знака, пока глаза не заслезились от напряжения. Искала хоть что-то: искривление, след под кожей, неравномерность окраски. Хоть какую-то подсказку.       Ничего. Только идеально выполненная печать, которая ни разу не привела их к цели.       Сакура выпрямилась, поставила фотоаппарат на место. Она заметила чье-то отражение в небольшом зеркале над раковиной в углу — там стояла женщина в белом халате. Короткие розовые волосы, затянутые в низкий пучок. Бледное, абсолютно отрешенное и незнакомое лицо. Женщина медленно подняла правую руку, и вокруг ее ладони сгустился зеленоватый свет. Чакра сформировалась в подобие лезвия.       Сакура смотрела на эту женщину и не узнавала ее. Это был кто-то другой. Кто-то, кто сейчас подойдет к столу и сделает то, что необходимо. Чужой рукой, но ее собственной чакрой.       Одним движением. Быстро. Она даже ничего не почувствует. Она же теперь ничего не чувствует.       Разум пытался ухватиться за этот факт, как за якорь.       Почему она ничего не чувствует?       Якорь, не успев зацепиться, сорвался. Мысль, дикая и неконтролируемая, прорвалась сквозь все намерзшие барьеры.       А что, если она просто не может пошевелиться? Что, если она там, внутри этой спящей куклы? Смотрит на меня и не может попросить о помощи? Что, если я…       Лезвие чакры дрогнуло, и его кончик расплылся.       — Сакура. Убери эмоции. Не мне тебя учить. Скажи мне, что ты видишь.       Эмоции. Какие, к чёрту, эмоции. Эмоции — это когда они в восемь лет обливали друг друга водой из-под поливочного шланга, и Ино хохотала так, что на соседней улице собаки начинали лаять. А это? Это была чёрная, липкая бездна, которая засасывала и не давала дышать. Это не имело названия.       — Громче! — рявкнул он, и она вздрогнула всем телом. — Что ты видишь?       Какаши не просто спрашивал, он отнимал. Отнимал у нее право на шок, на горе, на человечность. И в этом была странная, извращенная милость. Потому что кошмар, в котором ты должен действовать, лучше кошмара, в котором ты можешь только пассивно сходить с ума.       Сакура ненавидела его за это. Ненавидела — и была благодарна за эту ненависть.       — Тело женщины, — прошипела она. — Шиноби. Возраст: двадцать четыре года. Телосложение: стандартное для ниндзя её специализации, развитая мускулатура плечевого пояса и предплечий. Внешние признаки окоченения отсутствуют. Трупных пятен нет.       Она произнесла это с таким усталым, почти циничным автоматизмом, что даже сама вздрогнула от звука собственного голоса.       Она выглядит живой. Вот, что я вижу.       — На грудине, в межрёберном промежутке… — Сакура коснулась печати пальцем в перчатке. — Метка. Круглый символ, диаметр семь сантиметров. Линии из центра окружности проходят по малым надключичным ямкам, огибают шею сзади. Следов борьбы, захватов, повреждений ногтевых пластин… нет.       Она подняла руку, чтобы начать стандартный Y-образный разрез от плеч к грудине. Зелёное свечение скальпеля из чакры отбрасывало дрожащие тени на бледную кожу.       Рука замерла в сантиметре от Ино.       Зачем?       Зачем, зачем, зачем? Они уже вскрыли стольких. И что? Ни разу — ни единого раза — они не нашли ничего нового. И сейчас она сделает это с ней. Разрежет и будет копаться в её внутренностях, тыча пробирками в ещё тёплые ткани.       — Харуно, — позвал Какаши. — Что ты будешь делать дальше? Проговаривай вслух.       — Буду… — она сглотнула. — Проводить внутреннее исследование. Нужен стандартный разрез. Дальше пойдет осмотр и извлечение органов грудной клетки и брюшной полости. Взятие проб тканей, жидкостей. Поиск микроскопических следов чужеродной чакры, токсинов или физических аномалий.       Голос Сакуры упал до шёпота, который, однако, был отчётливо слышен в тишине:       — И не найду ничего. Как и в прошлые разы, в этом не будет никакого смысла.       — Искать смысл — не твоя задача, — отрезал Какаши. Он подошел и теперь его голос казался громче. — Твоя задача — выполнить процедуру. Чтобы исключить даже одну миллионную вероятность, что мы что-то упустим.       Чужая женщина в её теле услышала приказ и повиновалась.       Незнакомка в белом халате сделала первый, безупречно аккуратный надрез. Лезвие чакры вошло в кожу и ткань расступилась, обнажив слой желтоватой подкожной клетчатки.       Сердце Ино больше не бьется. Молчит. А должно стучать как сумасшедшее, как когда мы убегали от того пьяного самурая в доках. Помнишь, Ино? Нет, не помнишь. Теперь твое сердце — бесполезный кусочек мяса.       Где-то глубоко внутри настоящая Сакура поняла, что ее сердце тоже перестало быть прежним. Оно стало не больше чем анатомическим объектом в её груди — мышцей, биологическим насосом. Пространство, где раньше теплилось всё самое важное, превратилось в точку абсолютного нуля. Там не было боли. Не было холода. Там вообще ничего не было.       Но её руки не дрогнули. Они продолжали вести разрез ровно по линии, будто по нарисованной линейке. Глаза видели только ориентиры: грудино-ключично-сосцевидную мышцу, яремную вырезку, хрящ щитовидной железы.       Настоящая Сакура молча наблюдала, как кто-то другой кромсает тело её лучшей подруги. Смерть ее собственного сердца не имела никакого значения для точности разрезов.       — Для чего ты это делаешь? Проговаривай следующий шаг.       С каждым её действием — надрезом, зажимом, извлечением образца — и с каждым его вопросом, который заставлял ее говорить и тем самым — признавать реальность происходящего, рушилось прошлое и стиралось будущее. Планы, которые они с Ино строили в разговорах до рассвета — о цветочном магазине на две витрины, о путешествии в страну Горячих Источников, — становились прахом.       Какаши был ее якорем, ее командиром, ее мучителем и спасителем в одном лице. Он заставлял ее смотреть в самую суть кошмара, и от этого боль становилась невыносимой, но… управляемой.       Когда последний образец был взят, а разрез аккуратно зашит нитью из её же чакры, Сакура отступила от стола, сняла испачканные перчатки и выкинула их в бак для биологических отходов.       Она стояла, глядя на свои пустые ладони, а потом медленно подняла взгляд на Какаши. Глаза щипало от сухости — в них не было ни слезинки. Незнакомая женщина в белом халате не могла позволить себе роскошь плакать на рабочем месте. Да и не хотелось.       — Я закончила, — тихо сказала она. — Подробный отчет будет на вашем столе к полудню, капитан. Спасибо за бесценный опыт.       Слова вылетели, острые и отравленные, прежде чем она успела их обдумать. Она вложила в звание «капитан» всю горечь разрыва между тем, кем он был для неё всего несколько часов назад, и тем, кем являлся сейчас. Сакура видела, как ее слова бьют по нему, и это зрелище — вид того, как ее яд попадает в цель и работает — приносило жуткое, мимолетное удовлетворение. Сразу за которым накатывала тошнотворная волна стыда.       Она понимала, что он не получал удовольствия, гаркая на нее командами. Что его голос, стальной и безжалостный, — это тоже маска. Ему, наверное, было так же паршиво, как и ей — просто он не имел права это показать.       Она понимала всё это. И всё равно не могла остановиться. Это была последняя, жалкая иллюзия контроля — контролировать хотя бы то, кому и как причинять боль. Если она замолчит сейчас, ее разорвет на куски.       Какаши не ответил на ее выпад. Он принял удар, не пытаясь парировать, и от этого её собственная жестокость становилась ещё отвратительнее.       — Я… — Сакура попыталась перехватить дыхание, остановиться, найти другие слова — извинения, объяснения, что-то человечное. Но из горла вырвался только новый поток желчи: — Надеюсь, Совет оценит, как эффективно мы отработали этот инцидент. Все образцы взяты и никаких задержек.       Она видела, как его веки чуть прикрылись на долю секунды. Но когда Какаши снова посмотрел на неё, в его взгляде не было упрёка. Была только… усталая готовность принять следующий удар, если он ей нужен.       Это было невыносимо.       Сакура резко развернулась обратно к столу, чтобы не сказать ему что-нибудь ещё, что заставит её потом ненавидеть себя ещё больше.       Со всей нежностью, которая сейчас казалась страшным кощунством, она взяла белую простыню и накрыла Ино. Ткань мягко легла, скрыв под собой всё, что она только что обнажала, разрезала и препарировала. Она поправила складки у плеч, как поправила бы одеяло. Подписала ярлыки на всех пробирках, упаковала их в небольшой переносной холодильник, твердым почерком внесла все нужные данные: время окончания процедуры, список взятых образцов, предварительный код причины смерти.       — Это все. Передаю задачу в руки Хасуи и Юдзи.       Сакура не оборачивалась, но чувствовала его взгляд у себя между лопаток. Ждала, что он что-нибудь прикажет, сделает выговор за нарушение дисциплины. Может, вернет их обратно в рамки бывших сенсея и ученицы.       Какаши просто отодвинулся, уступив ей путь к выходу.       — Иди, — сказал он наконец. Его голос был совершенно бесцветным и лишенным какой бы то ни было интонации.       Сакура взяла контейнер с пробами, прошла мимо него, не глядя. Ее шаги гулко отдавались в пустом коридоре. Она дошла до поста круглосуточного дежурства — за стеклом сидел молодой шиноби с томным взглядом.              — Вызовите Сайто, анализ образцов мне нужен как можно быстрее. Если поймет, что не успевает — пусть возьмет в помощь Мицу. И… — Сакура сделала глубокий вдох, выжимая из себя последнее распоряжение. — Дальше телом пусть займутся Рю и Ишикава. Только они — никаких посторонних. Чтобы ни одного стажера я не видела даже близко.       На лице дежурного мелькнуло легкое удивление — обычно телами занимался кто придется по графику. Рю и Ишикава — два немолодых санитара, отдавших службе в морге АНБУ лет по тридцать — навряд ли были лучшими в отделе и далеко не самыми быстрыми.       Но семь лет назад именно они готовили к погребению тело мамы Ино. Они ничего особенного не сделали — просто выполнили свою работу без привычной для морга поспешности и чёрного юмора. Ино это запомнила и с тех пор всегда, всегда здоровалась с ними по имени и кланялась.       Это было все, что Сакура могла сделать для Ино сейчас — выбрать из безликого механизма те шестеренки, у которых осталась хотя бы капля памяти об этой удивительной, исключительной девушке. Которые, промывая и наряжая ее тело для последнего пути, возможно подумают не просто о главе клана Яманака, а вспомнят семнадцатилетнюю девчушку со слезами на глазах и её благодарность им. И, может быть, будут чуть бережнее.       Сакура толкнула контейнер под стекло, даже не дожидаясь ответа дежурного, и развернулась. Ноги сами понесли ее — не к выходу, а в сторону служебных помещений. В уборную.       Мягкие, безошибочно узнаваемые шаги следовали за ней по коридору. Она слышала, как они остановились, когда она влетела в уборную, захлопнув за собой дверь.       Сакура едва успела добежать до первой кабинки, судорожно толкнуть защёлку и упасть на колени, как тело согнулось пополам над унитазом. Рвоты не было — только сухие, разрывающие спазмы, сгибавшие ее дугой и выворачивающие наизнанку.       Ее тело было еще теплым.       Не «не остывшим». Теплым. Сакура так любила каждое воспоминание об этом тепле.       Тепло ее руки, сжимавшей руку Сакуры в порыве смеха в тринадцать лет. Тепло ее щеки, прижатой к плечу Сакуры в семнадцать, когда они, выпив, болтали на крыше, и Ино бубнила что-то сбивчивое и сентиментальное. Тепло ее объятия в двадцать два — крепкого, почти болезненного, после особенно тяжелой и изматывающей миссии. И тогда, под латексом перчаток, пальцы Сакуры чувствовали точно такое же тепло.       Тепло тела, которое еще не поняло, что оно мертво.       Это была вивисекция. Сакура проводила ее на своей живой, дышавшей, смеявшейся, плакавшей, кричавшей от восторга, целовавшей её в щёку, бегущей рядом, спящей в одной палатке любимой подруге.       Новый, рвущий изнутри спазм скрутил ее. Сакуру вырвало последним счастливым ужином в мире, где Ино была жива. В ушах шумело, как будто она погружалась под воду.       Сакуре почудился короткий, металлический скрежет снаружи. Будто дверная ручка в уборную приняла на себя вес чьей-то руки и чуть сдвинулась с места. Или ей показалось.       Может, ей просто хотелось услышать шаги Какаши по кафелю. Услышать его голос, хотя бы одно слово за тонкой пластиковой дверью кабинки. Она ждала его голоса, который скажет… что?       Сакура не знала, что он мог бы сказать.       «Все в порядке» — было бы ложью. «Я здесь» — он уже здесь, и от этого не легче. «Прости» — за что? За то, что заставил ее сделать единственно необходимое? Нет, не за это. А за что тогда? Не было слов, которые могли бы что-то исправить, изменить, облегчить.       Впрочем, это было не важно, ведь шагов не было. И голоса не было.       Дверь так и не открылась.       С чего бы Какаши быть здесь? Конечно он давно ушел. У него есть другие места, где он нужен прямо сейчас.       Она сама так жила всю жизнь, сама бросала всё, когда деревня звала. Потому что иначе нельзя. Так почему сейчас, когда этот механизм сработал против неё, она ждала исключения?       Сакура бессильно опустила голову, лбом коснувшись холодного ободка унитаза. Что-то в ней надломилось окончательно. Что-то хрупкое, что до последнего держало настоящую Сакуру — последняя, несмелая надежда на то, что правила их мира имеют хоть какие-то исключения. Что долг имеет предел.              Не имеет. Никогда не имел.       Ее снова стошнило.       Сакура давилась тишиной и желчью, пока глаза не застелили черные пляшущие пятна, а в ушах не начало звенеть. Она сглотнула кислотную слюну, медленно выпрямилась и потянулась к смыву.       Надо же. Сакура думала, что уже не сможет возненавидеть свои руки еще сильнее. Оказалось — сможет. Она ненавидела каждую прожилку, каждый сустав, каждую клетку, помнившую прикосновение к мертвому телу Ино.       Её взгляд, скользя по костяшкам, наткнулся на бледный, едва различимый след от укуса — Ино оставила его в девять лет, в пылу очередного спора. След был почти невидим.       Наверное, через пару лет исчезнет совсем.       Сакура вышла из кабинки и подошла к раковине. Холодная вода из крана обожгла запястья. Она набрала воду в ладони, прополоскала рот и сплюнула розоватую от раздражения слюну.       Сакура подняла голову и встретила в зеркале взгляд все той же незнакомки с влажными, липкими от пота прядями на лбу.       Она попыталась заставить лицо выразить хоть что-то — крикнуть, заплакать, исказиться гримасой любого чувства, лишь бы вытолкнуть наружу этот каменный ком ужаса. Но мышцы лица не слушались. Горло было сжато тисками, а глаза оставались сухими, жгуче-сухими. Нечем было дышать, нечем было кричать.              Сакура была заперта внутри собственного тела, как в склепе, а снаружи была лишь эта бесстрастная, профессиональная маска.       А может быть, так и нужно.       Этот мир раз за разом отнимал у неё всё, что делало её человеком. Право просто быть — не заслуживать, не доказывать, не выпрашивать тепло там, где его нет. Веру в счастье и глупые мысли о завтрашнем дне. Ребёнка. Любимое дело — то единственное, ради чего она столько лет вставала по утрам.       Теперь — Ино.       Если мир не хочет, чтобы она была человеком, если он раз за разом доказывает, что быть человеком слишком больно, слишком опасно, слишком наивно — то, может, хватит?       Но она не умела по-другому.       Сакура всегда искала свет. Всегда. Искала тепло в друзьях, искала смысл в работе, забвение в долге. Искала новые пути, новые надежды, новые способы верить, что однажды всё будет по-другому. Что еще можно выкарабкаться.       Даже сейчас.       Несколько часов назад она была счастлива. Впервые за столько лет — по-настоящему счастлива. Какаши смотрел на нее так, что хотелось провалиться сквозь землю и одновременно взлететь. А потом была крыша, фейерверки, и его губы на ее губах.       Ну зачем? Зачем, зная, чем всё кончается, она снова открылась?              Он уйдет. Или его убьют. Или она сама сделает что-то не так, скажет не то, не дотянется, не справится — и он в конце концов устанет и исчезнет. Сакура не выдержит. Просто не выдержит еще одной потери.       Сакура медленно, очень медленно, выдохнула. Как же она устала каждый раз вставать, каждый раз склеивать себя заново, каждый раз снова просыпаться — и снова падать.       Может, хватит сопротивляться?       Где-то глубоко внутри, в самом темном уголке своего склепа, настоящая Сакура перестала искать выход. Она просто легла, поджала колени к груди. Закрыла глаза.       И позволила тьме забрать себя.       А снаружи джонин специального назначения Харуно Сакура медленно провела ладонью по лицу — стирая несуществующие слезы, стирая себя. Пальцы дрогнули, но послушно причесали растрепанные пряди, убрали их за уши. Поправили воротник. Одернули халат.              Сакура подняла глаза к зеркалу. Незнакомка кивнула ей. Или она кивнула незнакомке. Уже не важно.       Сакура была здесь.       И ее здесь не было.

***

             Какаши остался в коридоре один. Прислонившись к стене плечом, он смотрел на белую дверь уборной и не мог пошевелиться.       Он все слышал. Сакура захлебывалась собственной болью, как водой, давилась ей и задыхалась.       Какаши слушал, как она тонет в собственном горе, и стоял столбом.       Больше всего на свете он хотел сейчас выбить эту проклятую дверь. Войти, снять с нее этот чертов халат, обхватить ее трясущиеся плечи и прижать к себе так сильно, как только сможет. Так сильно, чтобы она знала, что ей есть за что держаться. Дать ей бить его кулаками, кричать, рыдать, царапаться — все, что угодно, лишь бы эти звуки, от которых у него разрывало сердце, прекратились.       Он хотел целовать ее веки, смывая слезы, шептать бессмысленные, глупые слова, которые ничего не исправят, не воскресят Ино, но хотя бы скажут: ты не одна.       Какаши оттолкнулся от стены, шагнул к двери. Пальцы легли на прохладный металл ручки, сжались вокруг нее. Одно движение — и он войдет.       Всего одно, мать его, движение.       Но голос, который хотел шептать слова утешения, только что рычал на нее командами. Он заставил ее препарировать своего самого близкого человека. Хуже всего — он использовал ее любовь к Ино. И теперь он придет ее утешать? Какое право он на это имеет?       Дверная ручка дрогнула под давлением. Еще чуть-чуть — и замок щелкнет.       Войди. Плевать на все. Войди.       Но Какаши знал, что будет дальше. Если он войдет сейчас, если увидит ее там, сломленную, если обнимет, даже если просто коснется — он уже не сможет уйти. Ни через пять минут. Ни через час. Он будет сидеть рядом, пока она не перестанет дрожать. Потом ещё час. До самого утра. А если придётся — и завтра, и послезавтра. Потому что это его женщина.       И плевать, что у них было всего одно свидание.       Глупо, наверное. И все же.       Этим вечером он впервые снял маску — не тканевую, другую, ту, что носил всю жизнь перед всеми: перед товарищами, перед врагами, перед самим собой. Снял — и не заметил, когда успел. Он сидел напротив нее в тусклом свете лапшичной, рассказывал совершенно нелепую историю про миссию в Стране Болот — и даже не пытался подбирать слова, не просчитывал ее реакцию. Просто говорил. Нес какую-то чушь, которую не стал бы рассказывать даже Гаю.       А Сакура слушала. И смеялась.       Запрокинув голову, совсем по-девчоночьи. Хотя какая она девчонка. Одна из сильнейших женщин, которых он знал. Он улыбался как последний дурак и не мог отвести от нее взгляд. Не мог перестать думать о том, как розовые прядки падают ей на лицо, как она смешно их сдувает, — и как ему хочется протянуть руку и убрать их самому.       Когда она перестала смеяться и просто посмотрела на него — тёплым, удивлённым взглядом, будто сама не верила, что это происходит, — он отчётливо понял: всё. Он пропал.       Ему хотелось послать к черту весь этот мир и быть рядом с ней.       Но он не мог.       Смерть Ино — это не просто смерть близкого человека Сакуры.       Это смерть Ино Яманака — главы одного из самых влиятельных кланов Конохи. И убили ее накануне главного фестиваля года. Когда улицы полны людей, когда в деревню съехались торговцы и гости со всей страны.       Как объяснить это утром? Какую версию выдать людям, чтобы не началась паника? Если кланы увидят, что Хокаге не контролирует ситуацию, если поползут слухи, если кто-то решит, что это не внешний враг, а внутренний — начнется то, что потом не расхлебать годами. Тут же всплывут старые счеты и взаимные подозрения.       Что случится, когда клан Яманака узнает, что единственную наследницу главной ветви нашли мертвой в луже воды в собственной цветочной лавке?       Ведь хрупче мира между странами — только мир между кланами и Каге. Он держится на доверии. На том, что в критический момент нужные люди оказываются в нужном месте и говорят нужные слова.       Совет в кабинете Хокаге начался минут сорок назад. Его голос нужен был там.       А еще он нужен Сакуре здесь.       Выбирай.       Он ненавидел каждую секунду этой проклятой дилеммы. Во многом потому, что в глубине души он уже знал свой ответ. Он сделал свой выбор много лет назад, когда стал тем, кем стал — Какаши Хатаке. Джонином. Советником. Шиноби, для которого интересы деревни всегда были важнее личных.       Какаши медленно, с чудовищным усилием, разжал пальцы. Ручка тихо вернулась на место.       Он должен быть в резиденции Хокаге. Сейчас.       Весь этот год они держали убийства в секрете. Предыдущих жертв — рядовых шиноби, чья смерть не вызовет вопросов за пределами узкого круга, — списали на несчастные случаи при исполнении задания. Это было правильно — тогда. К тому же, условия Гаары о конфиденциальности расследования тоже связывали руки.       Как им удавалось скрывать это все до сих пор после смерти Пятой Мизукаге — для Какаши оставалось загадкой. Наверное, сказалась политическая неразбериха в Киригакуре. Когда внутри страны идет борьба за власть, смерть одного человека — даже Каге — может просто затеряться в череде других смертей.       Но теперь им это аукнется. Если, конечно, не попытаться скрыть правду и о смерти Ино. Остановка сердца, давняя болезнь, самоубийство… Какаши даже скривился от этой мысли — настолько она была чудовищной. Ино заслуживала большего.       Как много нужно решить прямо сейчас.       Сформулировать официальное заявление. Для шиноби — одну версию. Для жителей деревни, которые завтра выйдут на улицы и увидят усиленные патрули — другую, попроще. Сказать достаточно правды, чтобы не начались слухи. Сказать не слишком много, чтобы не началась паника. При всем при этом — не вызвать вопросов к охране деревни и не уронить авторитет Хокаге.       К тому же нужно помочь организовать доступ людей Югао к осмотру дома Яманака. Всё осложнялось тем, что это дом главы семьи — а кланы не любят, когда чужие носы шарят в их внутренних делах. Но где-то там, среди вещей и документов Ино, может быть ответ — с кем она виделась в последние дни, куда собиралась, с кем поругалась или кого могла ждать.       Нужно проверить всех, кто въезжал в деревню за последние дни. Каждого торговца. Каждого гостя. Каждого, кто мог оказаться рядом с Ино или внутри цветочного магазина.       До утра им нужно сделать слишком много.       Вместо этого Какаши стоял в коридоре морга и слушал, как Сакура задыхается за дверью.       И самое поганое — он знал, что мог бы не доводить ее до этого. Мог вызвать любого из тех, кто работал с предыдущими жертвами. Любого из сотрудников АНБУ, кому ровным счетом было бы все равно, чье тело оказалось на столе.       Но он сознательно выбрал ее. Не потому, что Сакура — лучший ирьенин. Хотя это правда. И не потому, что Сакура знала Ино лучше других. Хотя это тоже правда.       А потому, что если бы на ее месте оказался кто-то другой — клан Яманака оспаривал бы каждую строчку, каждую запятую отчета о вскрытии. Сакура же для них, в каком-то смысле, своя. Лучшая подруга Ино — та, кого клан с детства видел на большинстве праздников, приемах и семейных сборах, куда Ино ее таскала.       Они знают, что Сакура сделает ради Ино все, что можно, и даже то, что нельзя. Никто не посмеет сказать, что Харуно Сакура могла что-то утаить или сделать спустя рукава.       Какаши знал, что в теории это был безупречный ход. Это был самый верный шанс избежать ненужных подозрений с самого начала, не более чем холодный расчет и политический маневр.       Впрочем, правильность решения не отменяла того факта, что он ее использовал. Отправил резать тело лучшей подруги, которое совсем не выглядело мертвым. Когда он зашёл в операционную и увидел Ино на столе, ему самому стало дурно. Не от вида смерти — от того, как смерть там маскировалась под сон. Ино выглядела так, будто могла открыть глаза в любую секунду.       Когда он отдавал Сакуре команды в том помещении — он ненавидел себя и собственный голос. Каждое слово, каждый приказ, каждое «соберись» отзывалось в нем самом таким омерзением, что хотелось заткнуть себе рот рукой.       Все, что ему в тот момент хотелось на самом деле — взять Сакуру за руку и увести оттуда. Выдернуть из этого кошмара, утащить куда-нибудь, где она могла бы прикоснуться к своему горю, а не с разбега нырнуть в самую его глубину.       Вспомнилось, как всего несколько часов назад он вел ее сквозь толпу на фестивале. Люди толкались, кричали и смеялись, а он просто держал ее за руку и все думал о том, какие у нее теплые руки. У Сакуры были невероятные руки. Он вообще много думал о них в последнее время.       А ведь впервые он обратил на них вниманием гораздо, гораздо раньше.       В старом доме отца, когда она лечила ушиб его ребер, который сама же ему и оставила. Он помнил не столько сам процесс исцеления, сколько момент, когда ее пальцы коснулись его кожи. Ладонь Сакуры легла на его голую грудь, и Какаши показалось, что она остановила ему сердце, а затем заставила биться в два раза чаще. Его собственная стихия молний показалась ему бледной тенью по сравнению с ее прикосновением в то утро.       Тогда он не знал, что то прикосновение станет точкой отсчета. Что теперь ему всегда будет мало — мало просто держать ее за руку, мало просто случайных касаний. Он хотел бы уметь для нее то же, что делают для него ее удивительные руки — забирать боль одним прикосновением.       В виске застучало. Время.       Деревня была важнее. Всегда важнее. От этой правды его затошнило почти так же физически, как и ее сейчас. Он был шиноби до мозга костей. И шиноби, как бы он ни хотел иначе, не принадлежит себе. Особенно в такие ночи, как эта.       Но оставить Сакуру совсем одну он тоже не мог. Не после того, что он с ней сделал.       Какаши бесшумно сложил пальцы в знакомую печать. У его ног возникло пушистое облачко дыма, пахнущее озоном и прелыми листьями. Из него появился Уухей — перебинтованная борзая с усталыми, серьезными глазами.       Пес огляделся, принюхался. Судя по тому, как дрогнули его ноздри и напряглись уши — он понял, куда его вызвали. Уухей не засуетился, не завертел головой в поисках опасности. Он просто сел, поднял морду и посмотрел на хозяина. Если Паккун всю жизнь смотрел на него как на нашкодившего щенка, то Уухей смотрел иначе.       Было в его взгляде что-то, отчего Какаши всегда становилось немного легче, хотя он и не мог объяснить почему.       В монастыре, где Какаши заключил с ним договор, говорили, что этот пес перерождался уже много раз и помнит каждое свое воплощение. Глядя в его спокойные глаза, Хатаке почти верил в это.       — Ино Яманака мертва, — тихо сообщил Какаши. — Пожалуйста, присмотри за Сакурой. Она там, за дверью. Глаз с нее не спускай, проводи до дома и будь с ней.       Уухей перевел взгляд на дверь уборной, потом обратно на него. Кивнув, он сел напротив двери, подобрав под себя задние лапы, и замер.       Какаши уже развернулся, чтобы уйти, когда Уухей позвал:       — Какаши. Не попросишь передать ей что-нибудь?       Какаши помолчал.       — Скажи Сакуре… — начал он и запнулся.       Что сказать? Что ему жаль? Что он вернется, как только сможет? Слова казались ему жалкими и пустыми.       Он прокручивал в голове всё, что хотел бы ей сказать.       Что она не одна. Что он рядом даже когда его нет. Что её боль теперь и его тоже. Что он вернется — обязательно вернется, как только сможет.       Он хотел бы сказать ей, что всё, что она сейчас чувствует — нормально. Горе не имеет правильных форм и мыслей. Она имеет право развалиться на части, рассыпаться, сломаться, а он будет собирать её обратно. Столько раз, сколько потребуется — если она позволит.       Он мечтал сказать, что сегодня на крыше, держа ее за талию, он почувствовал что-то забытое настолько давно, что он даже не помнил, существует ли оно на самом деле. Невесомость, вот что это за чувство. Он позволил себе не думать. Не было ни бесконечных миссий, ни смертей, ни призраков прошлого. Была только… радость. И он, пойманный этим счастьем, на миг поверил, что для них тоже может быть место в этом обычном, простом, прекрасном мире, где люди целуются на фестивалях просто потому, что хотят.       Он хотел бы сказать ей всё это.       Но слова поддержки без присутствия — просто звуки. А он уходил. И никакие обещания не могли этого изменить.       «Подробный отчет будет на вашем столе к полудню, капитан. Спасибо за бесценный опыт»       Да и нет у него права говорить о чувствах человеку, чью боль он собственноручно приумножил стократ.              — Скажи ей, что полный отчет подождет до завтра, — выдавил он наконец.       Уухей вздохнул.       — Ты всегда так с ней поступал. Оставляешь её одну и бежишь разрешать проблемы.       — Я должен идти работать. Ты это знаешь.       Уухей склонил голову на бок. Какаши не понял, что выражали его глаза — то ли насмешку, то ли любопытство.       — «Те, кто бросают своих друзей — хуже, чем отбросы», — произнёс пёс, чуть прищурившись. — Разве не так?       То была фраза, которой он мерил каждый свой поступок. Которая сделала его тем, кто он есть. И что теперь? Он уходил. Бросал ту, ради которой был готов послать весь мир к черту еще пять минут назад.       Внутри что-то взбесилось. Не на Уухея — на себя. На эту проклятую ловушку, в которую жизнь загоняла его снова и снова.       — Это не выбор между другом и миссией! — произнес он резче, чем хотел. — Если бы это было так просто — я бы остался. Я бы сидел здесь с ней на полу до утра, и плевать я хотел на все собрания, на все расследования и на всех вообще.       Он сделал паузу, чтобы успокоить дыхание.       Он уходил, потому что если убийца Ино останется на свободе — Сакура никогда себе этого не простит. Потому что если расследование провалится — то, что она смогла сделать сегодня, через что она прошла, — было зря.       — Я ухожу, потому что выбираю деревню ради Сакуры, а не вместо нее, — голос сел, и он прокашлялся. — Я ухожу, потому что если я сейчас останусь — завтра может не стать кого-то ещё. Ее родителей, друзей, бывших пациентов. Я ухожу, чтобы защитить всё, что ей дорого. Если ради этого надо стать для неё предателем, отбросом, кем угодно — я стану.       Какаши замолчал — слова кончились.       Долг без любви — пустота. Он знал это много лет. Но как будто только сейчас понял, что и любовь без долга — просто эгоизм. Что защищать её — значит защищать её мир. А её мир — это не он.       Уухей кивнул. В его прищуренных глазах мелькнуло удовлетворение учителя, наконец дождавшегося правильного ответа.       — Вот это я ей и передам, — произнёс пёс. — Иди. Она поймет.       Какаши развернулся и быстрым шагом пошёл по коридору. Не потому что торопился на собрание — потому что если замедлится, все равно может передумать. Может вернуться. Может сделать то, что хочет, вместо того, что нужно.       Какаши перешел на бег. Ноги несли его вперед, и это было правильно. Даже если она не поймёт этого. Даже если завтра она возненавидит его за то, что он сделал сегодня. Даже если эти несколько часов рядом с ней останутся его единственным снисходительным подарком судьбы, а потом Сакура навсегда вычеркнет его из своей жизни.       Лишь бы она была в безопасности. Лишь бы ее руки — такие удивительные, такие талантливые — никогда больше не держали скальпель над мертвыми телами тех, кого она любит. Лишь бы ей не пришлось проходить через это снова. Никогда.       Какаши повернул за угол и ни разу не обернулся.