Глава 18: «Свое сердце он оставил здесь»

      Все в этом мире временно. Все взято взаймы у вечности — дыхание, тепло кожи, биение сердца. Уухей видел достаточно смертей, чтобы принять простую истину: каждый однажды отдаст свой долг, чтобы взять его снова. И снова. И снова. Колесо жизни не останавливается — оно просто делает новый оборот, стирая одни имена и записывая новые.       И все-таки как жаль, когда это происходит слишком рано.       Уухей опустил морду на вытянутые перебинтованные лапы и прикрыл глаза. Его всегда занимала одна мысль: смерть, забирая душу для перерождения, в каком-то смысле заставляет перерождаться и тех, чье время еще не пришло. Каждая утрата меняет мир, перекраивает человека изнутри, заставляя его умирать в прежнем качестве и рождаться заново — в старом теле, но с новыми шрамами. Он провел много лет при монастыре, наблюдая за бесконечной чередой маленьких смертей и воскрешений в людских душах.       Уухею нравилась роль безмолвного свидетеля — он любил смотреть на приходящих людей, слушать, как их молитвы смешиваются с дымом благовоний. Уухей всегда считал себя созерцателем, которому нет дела ни до суетливых миссий, ни до войн шиноби. Пока не встретился с хозяином, конечно.       Он хорошо помнил тот день.       Уухей лежал на верхних ступенях храма, подставляя бока первым, ласковым лучам солнца, и лениво наблюдал за двумя юнцами, нарушившими монастырский покой. Кажется, им обоим тогда не было еще и двадцати. Шиноби бывали у них довольно часто — неделя тишины, послушания и смирения хорошо прочищала мозги даже самым буйным. Поэтому поначалу новички мало привлекали его внимание.       Один был совершенно неугомонным. Он носился по территории, пытался таскать тяжелые камни, спорил с монахами, громко смеялся и постоянно что-то доказывал. Уухей потом узнал, что это был Гай.       А вот его напарник был совсем не такой. Какаши не складывал ладони в молитвах, не жег палочки и ничего не просил у богов. Если не тренировался — просто читал или смотрел в одну точку так долго, что Уухей начинал сомневаться, дышит ли он вообще. Когда Гай подходил к нему, пытаясь втянуть в разговор — Какаши лишь отвечал парой фраз и снова уходил в себя. Наверное, поэтому Гай и говорил так много — за двоих сразу.       Уухей наблюдал за ним несколько недель.       Никогда прежде он и не помышлял о том, чтобы связать свою судьбу с человеком, заключить договор и променять свободу на повязку с протектором и необходимость бегать по заданиям, как обычная собака. Но что-то в этом парне его зацепило. Вовсе не жалость к нему — за инстинкт няньки в их стае отвечает исключительно Паккун. То было скорее любопытство. В глазах Какаши горел огонь, который либо сжигает человека дотла, либо закаляет в сталь. Уухею тогда безумно захотелось посмотреть, чем же все закончится — звенящим клинком или горсткой пепла.       Уухей ни разу не пожалел о своем решении. Когда к Какаши приставили еще троих щенят, все стало только интереснее.       За дверью уборной что-то изменилось — вода в раковине перестала течь. Уухей поднял голову, навострил уши, прислушиваясь, но новых звуков не последовало.       Он снова опустил морду на лапы, возвращаясь в воспоминания.       Двое мальчишек его не особо занимали. Наруто и Саске уже были кем-то — один нес в себе груз проклятия и одиночества, другой — тяжесть утраты клана и жажду мести. Их истории уже, в каком-то смысле, были понятны и предопределены.       А вот третья…       Громкая, вспыльчивая девчонка была еще чистым листом, на котором жизнь только начинала писать свою историю. Из всей троицы она занимала Уухея больше всего.       У нее оказался цепкий ум. Не тот холодный аналитический склад, что у его хозяина, а что-то другое — гибкое и жадное до знаний. Уухей любил, когда Какаши приставлял его к ней на миссиях. Сакура была набита книжными знаниями, правильными ответами из свитков Академии, и Уухею доставляло особое удовольствие задавать ей на привалах неожиданные, каверзные вопросы. Потом и она начала поднимать темы, которые заставляли его самого хорошенько задуматься.       Его интерес к ней только возрос, когда она сменила кунаи на тяжелые медицинские фолианты и начала пропадать в библиотеке Цунаде-химе. Он чувствовал, как меняется ее суть, становясь глубже, сложнее и объемнее.       Но потом дороги седьмой команды разошлись в разные стороны. Миссий-вылазок у Какаши и так стало немного, а уж таких, где Уухей мог бы увидеть Сакуру, — и вовсе не случалось. Годы шли. Уухей не видел ее так давно, что почти забыл ее запах.       Именно поэтому он даже обрадовался, когда весной Какаши попросил принести вещи из ее квартиры к нему в дом. Это был шанс сунуть свой длинный, любопытный нос в чужую жизнь и узнать, какой же в итоге стала история на листе Харуно Сакуры.       Ее квартира его удивила.        Он ожидал увидеть что-то другое. Уухей прекрасно помнил, как в детстве она, подобно всем обычным девчонкам, постоянно прихорашивалась, переживала из-за внешности и подбирала одежду покрасивее. Теперь же, открыв дверцы узкого шкафа, он увидел лишь стопки лишенных цвета бесформенных свитеров, простых футболок и лабораторной униформы. Сама квартирка тоже оказалась крошечной и полностью лишенной какого-либо отражения ее прежнего характера.       И все-таки кое-что заставило его одобрительно вильнуть хвостом. Уухей с огромным удовольствием обнюхал корешки книг, громоздящихся прямо у кровати и плотно забивших полки небольшого шкафа.       Он с удовлетворением обнаружил не только медицинские справочники, но и сборники сутр и старой поэзии. Это была хорошая литература — какую точно не дождешься увидеть в руках Какаши с его извечными пошлыми романами.       Прибавило вопросов ему и то, что в маленькой квартирке совершенно не пахло этим мальчишкой Саске. Ни следа — словно он никогда и не переступал порога этого места. Уухей помнил, сколько часов за эти годы выслушал от неё этого имени. В юности она говорила о нём постоянно — во время миссий, на коротких привалах, даже когда просто сидела и чистила оружие. Бесконечные «Саске то», «Саске это», «когда Саске вернётся».       И что в итоге? Столько лет в мечтах о любви, такой колоссальный потенциал, а в сухом остатке — крошечная квартирка в потрепанном общежитии и пыльные стопки книг.       Этот поход за вещами оставил у Уухея горький осадок.       В своем одиночестве она до боли напоминала ему Какаши. Хозяин годами ничего не решался менять в своем пустом доме, словно застряв во времени. И Сакура, казалось, обустроила свое жилище так же: словно совершенно не смотрела вперед.       А потом он начал слышать имя Сакуры чаще. Сам Какаши упоминал ее редко, зато Паккун почти не затыкался. Ежедневно жаловался на то, как ему до смерти надоело работать личным курьером. Серьезных боевых миссий у стаи и правда почти не осталось — мирное время диктовало свои правила, — зато Какаши все чаще начал гонять ворчливого мопса по мелочам, которые касались Сакуры: забрать отчет, передать сообщение, отнести теплый контейнер с обедом прямо к ней в кабинет. Уухея эта внезапная курьерская служба искренне веселила — наблюдать со стороны за тем, как неуклюже хозяин пытается оказывать девушке знаки внимания, было чертовски занимательно.       Поэтому он ничуть не удивился, когда, призванный сюда, первым делом учуял вовсе не резкий формалиновый запах морга, а чуть изменившийся запах самого Какаши — к нему примешался новый.       Тонкий, едва уловимый, но совершенно определенный. Запах полевых трав и легкой кислинки дикой малины. Это был запах Сакуры.       Он был везде: на волосах Какаши, на рукавах, на коже запястий. Совсем не тот, который остается от случайного прикосновения в толпе или от работы бок о бок. Это запах, который остается, когда человек позволяет кому-то уткнуться лицом себе в шею, когда долго держит чьи-то руки в своих.       Такое с хозяином уже случалось. Сложно было забыть тот период, когда терпкий, сандаловый запах женщины из АНБУ с фиолетовыми волосами прочно, до головокружения вплетался в кожу Какаши. Запах Югао то был с ним постоянно, то надолго исчезал, выветриваясь дочиста, чтобы спустя месяцы появиться заново. И так по кругу, пока однажды не пропал насовсем.       Уухей был рад, когда это наконец прекратилось. Какаши после каждого исчезновения терпкого сандала становился чуть тише, чуть отстраненнее обычного.       В этот раз будет так же?       Уухей опустил уши и, чуть поскуливая, вздохнул. Они в стае любили подшучивать над Паккуном — над его сентиментальностью, над тем, как он переживает за хозяина, будто тот не взрослый мужчина, а несмышленый щенок. Уухей никогда не признался бы вслух, но разница между ним и Паккуном была лишь в том, что Паккун свою привязанность не скрывал.       Когда-то в самом начале, когда Уухей только заключил договор с тем молчаливым парнем из монастыря, в нем и правда жило только циничное исследовательское любопытство. Какаши тогда весь был из острых углов и незаживших ран — молодой джонин с потухшими глазами, который выходил на каждую миссию так, словно не особенно был против, если она окажется последней. Тогда Уухею и правда всего лишь хотелось посмотреть, чем все это кончится. Обуздает ли он свой огонь в этой жизни или заберет его в следующую?       Но миссия за миссией, бессонная ночь за бессонной ночью, и Уухей как-то незаметно для себя перестал просто наблюдать. Уухей больше не хотел смотреть, чем все закончится. Он хотел посмотреть, как что-то начнется.       Глядя сейчас на закрытую дверь, за которой была Сакура, он думал, что хочет того же и для неё. Она тоже заслуживала начала.       Они были похожи до оторопи, эти двое.       Может быть они сумеют захотеть чего-то хорошего? Друг для друга. И — самое трудное для таких людей — для себя.       Послышались шаги, затем металлический щелчок, и дверь уборной наконец открылась.       Уухей повел влажным носом, раскладывая воздух на новые нотки. Сначала его окутала стерильная волна хлорки, но за ней последовал родной запах Сакуры. Сегодня этот травяной аромат был наглухо заперт под плотной тканью черной водолазки и накрахмаленным халатом — броней, сквозь которую почти не пробивался такой знакомый и щекочущий ноздри запах хозяина.       Но была там и третья нотка. Смесь меда и цветочной пыльцы, безнадежно испорченная тяжелым привкусом железа.       Сакура вышла в коридор, даже не взглянув в его сторону. Уухей замер, провожая её взглядом и чувствуя, как шерсть на загривке встаёт дыбом. Она не была похожа на человека, у которого только что умер близкий. Казалось, смерть, прошедшая так близко, ещё не успела впитаться в кровь, не успела отравить её душу, чтобы она могла переболеть и переродиться внутри прежней оболочки.       Не было опухших век. Не было влажных, слипшихся ресниц или искусанной в кровь губы. Ни единой выбившейся пряди из волос, аккуратно, волосок к волоску, убранных за уши.       Она застегнула халат, выровняла дыхание — или нет, дыхание и так было ровным — и прошла мимо него, глядя прямо перед собой.       Это было неправильно. Она выглядела так, словно только что закончила обычный, скучный рабочий день. Как будто совершенно ничего не произошло.       Сакура сделала уже несколько шагов, когда Уухей поднялся и коротко гавкнул, чтобы привлечь ее внимание. Она остановилась не сразу — тело по инерции сделало еще полшага, прежде чем замереть. А когда Сакура повернулась к нему, иллюзия нормальности тут же пропала.       Глаза, в которых не было ничего кроме пустоты, смотрели даже не на Уухея, а как будто куда-то сквозь него. Сакура моргнула. Один раз, другой.       — Уухей, — произнесла она с заминкой, будто его имя было словом на незнакомом ей языке. — Он прислал тебя с новостями? Или есть задание?       Уухей поднялся, отряхнулся и подошёл ближе, глядя на Сакуру снизу вверх.       — Ни то, ни другое, — Уухей помедлил, подбирая слова. — Какаши не мог остаться — и не мог уйти, не оставив кого-нибудь рядом. Он не хотел, чтобы ты думала, что он просто ушел, потому чт…       — Ему не нужно было оправдываться, — отрезала Сакура, поправляя манжет халата. — Я справлюсь. Ты можешь идти. Скажи ему, что все в порядке.       Уухей прижал уши. Сакура не дала ему договорить, не дала передать то теплое, нежное откровение, которое оставил ему Какаши. Он почувствовал укол досады. Ну почему людям всегда нужно все усложнять?       Уухей мог бы настаивать, мог бы донести то, что хозяин хотел бы ей сказать. Но в пустоту ее глаз говорить было бесполезно. Нужно будет поймать другой момент.       — Скажу, — пообещал Уухей. — Когда Какаши вернется сам. Уходить я не стану — свое сердце он оставил здесь, и мой долг его охранять.       Сакура ничего не ответила — его слова, кажется, даже не коснулись ее слуха, растворившись в густом воздухе коридора. Она двинулась вперед, и Уухею ничего не оставалось, кроме как занять позицию у её левой ноги.       Они шли молча. Вокруг них жили своей жизнью лабиринты базы АНБУ: гудели вентиляционные трубы, где-то хлопали двери, за одним из поворотов из-за мутного стекла в окошке двери донесся обрывок чьего-то смеха — резкий, совершенно несвоевременный звук, который тут же утонул в тишине.       Ближе к выходу из блока поднялся сквозняк. Ледяной воздух пополз по полу, кусая подушечки лап. Уухей передернул загривком, стряхивая озноб, и посмотрел на Сакуру. Она прошла сквозь поток холодного воздуха, даже не поежившись. Её тело, казалось, забыло, как реагировать на физический дискомфорт.       Уухей нахмурился. Глупая, глупая человеческая ошибка — спрятаться за глухой стеной, убедив себя, что если ничего не чувствовать, то и больно не будет. Горе никогда не прощает тех, кто пытается его перехитрить. Раненый зверь скулит, одинокий волк воет на луну, пока не сорвет голос. Так положено — отдать свою боль небу и ветру. И лишь люди почему-то верят, что горе можно обойти по краю или переждать, стиснув пасть.       Уухей хотел было снова заговорить о хозяине, но вовремя прикусил язык — сейчас это было неважно. Для Сакуры сейчас вообще ничего не существовало, кроме пустоты внутри. Пытаться растопить ее ледяную маску чувствами Какаши — все равно что зализывать сломанный хвост.       Может, ей нужно было не обещание, что «всё будет хорошо», а признание того, что «сейчас всё очень плохо». Что мир действительно что-то потерял. Хотя сам Уухей, конечно, так не считал.       Мир совершенен и полон, и отнять у него ничего нельзя. Скорбеть о мертвых — всё равно что плакать о том, что солнце село, забывая, что оно встанет на другой стороне земли.       И все же…       Если скорбеть действительно не о чем — почему ему так хочется, чтобы она разрешила себе пролить хотя бы одну слезу?       Они прошли ещё немного, прежде чем он заговорил.       — Я знал Ино, — сказал Уухей спустя несколько поворотов, когда коридор стал шире, а потолок выше. — Совсем немного, но достаточно, чтобы понять: она была хорошим человеком. Светлым.       — Да.       — Свет нельзя погасить, Сакура, — осторожно начал он. — Его можно только скрыть на время. Дух нельзя рассечь никаким оружием…       — … нельзя сжечь огнем, — закончила она за него, — нельзя утопить в воде и иссушить ветром. Ибо душа неразрушима и вечна. Поговорим о бессмертности души?       Сакура остановилась и резко развернулась к нему.       — А дальше что, Уухей? — спросила она жестко. — «Ибо нет ни одного человека, ни одного живого существа, кто не вернулся бы после смерти»? Мне не нужно твоих лекций. Я уже читала все, что можно найти, когда… когда мне нужно было кое-что понять. Я давно приняла это.       — Ты опять меня не дослушала, химе, — проворчал он. — Я не про вечность хочу сказать. Я про то, что ты сейчас делаешь.       — И что же я делаю?       — Закрываешься прочитанными словами, как щитом. Я видел, сколько мудрых книг у тебя в квартире. Тогда ты должна знать и следующие строки: «Как на сновидение, как на росу и вспышку молнии — так следует смотреть на всё происходящее». Понимаешь, о чём это?       — О том, что все неважно.       — Нет. О том, что все — мимолетно.       Сакура нахмурилась, но ничего не сказала, дав ему продолжить:       — Жизнь Ино была вспышкой молнии. Яркой, короткой и, я верю, прекрасной. — Уухей немного помолчал. — Ее душа — небо. Оно вечно, оно всегда есть и всегда будет. Оплакивать небо глупо — оно ведь никуда не делось.       Сакура вновь продолжила идти, и Уухей затрусил следом, но по чуть повёрнутой голове, по тому, как она замедлила шаг, понял: она слушает. Не показывает виду, но слушает.       — Но молнии, которая осветила это небо именно сейчас, именно здесь и для тебя — ее ведь больше не будет. Второй такой не случится. Вечность души не отменяет уникальности жизни, Сакура. Ты ведь врач. Скажи мне: если все души вечны и смерть — лишь переход, зачем тогда ты сражаешься за каждое тело до последней капли чакры? Зачем спасаешь эти временные оболочки, если они ничего не значат перед лицом вечности?       Её лицо дрогнуло в полутьме коридора. Совсем чуть-чуть — дернулся уголок губ, дрогнули ресницы, на миг прикрывая сухой, воспаленный блеск глаз. Уухей даже замер.       Но Сакура мотнула головой, прогоняя наваждение. Черты её лица снова заострились, затвердели, превращаясь обратно в ледяную маску.       — Я прекрасно понимаю, куда ты клонишь, Уухей, — сказала она сухо. — Но ты обращаешься к человеку, которого здесь нет. Я больше не врач, и ты это знаешь. Вся медицина построена на бунте против неизбежного. Ты отказываешься принимать смерть, злишься на неё, ты плачешь, когда она забирает тех, кого ты защищал. Но я закончила бунтовать. У меня теперь другой путь и другая задача. И на этом пути смерть — это просто условие, с которым нужно работать. У меня больше нет возможности садиться на пол и реветь от бессилия.       — Я не прошу тебя плакать. Я прошу тебя перестать делать вид, что все в порядке.       — Ино мертва. Нет у меня ни времени, ни права тратить себя на слезы, которые этого не изменят.       Сменялись двери, мимо мелькали таблички. На одном из поворотов они прошли мимо поста охраны; человек в маске поднял взгляд и, узнав Сакуру, тут же опустил — то ли из уважения, то ли потому что увидел что-то в её лице, от чего захотелось отвернуться.       Когда они вышли на улицу, в морду ударил осенний ночной воздух — Уухей вдохнул его полной грудью, прогоняя запахи длинных коридоров. Налево уходила мощеная дорога, петляющая между служебными постройками и ведущая к жилой части деревни. Направо — узкая аллея, обсаженная деревьями, вела мимо старых складов к больнице Конохи.       Сакура, не колеблясь, свернула направо.       Уухей глухо выдохнул. В три длинных прыжка он обогнал её, лязгнув когтями по брусчатке, и тяжело уселся прямо посреди узкой дорожки.       — Мы не идем домой?       — Мне нужно в лабораторию.       Она попыталась обойти его слева, но её движениям не хватало обычной проворности шиноби — шаг вышел тяжелым, почти волочащимся. Уухей легко заблокировал проход. Она качнулась вправо. Пёс снова оказался перед ней.       Сакура раздраженно цокнула.       Снизу, в бледном свете уличного фонаря, её лицо казалось пугающим. Под глазами залегли тени — черные и резкие, как мазки угля. Белки́ воспалились, покрывшись красной сеткой лопнувших сосудов. Веки тяжело припухли, словно она рыдала несколько часов подряд, хотя при нём она не проронила ни слезинки. Уухей прекрасно видел и легкую дрожь, бившую её колени.       Тело просто выдавало то, что душа отказывалась показывать.              — Ты туда не пойдешь.       — У тебя нет полномочий мне указывать, Уухей. Отойди.       — Зато у меня есть глаза, — фыркнул он. — Ты едва на ногах стоишь. Если ты собралась нырнуть в работу с головой, не делай этого в таком состоянии. Иначе ты просто наделаешь ошибок, которых сама себе не простишь.       — Я не нуждаюсь в твоих собачьих советах.       — Нет, не нуждаешься, — непреклонно повторил Уухей. — Но я обещал Какаши приглядывать за… его человеком. И я не дам тебе добить себя работой. Сакура, ты достаточно сделала на сегодня.       — Достаточно? — саркастично переспросила она. — Я сделаю достаточно, когда хоть что-то про этих ублюдков выплывет на поверхность. Когда я выскребу из этих образцов хоть одну зацепку. Хоть один след, нитку, каплю яда, ведущую к тем, кто ее убил. А если сегодня я не найду ничего — значит, я сделала ноль! Если завтра не найду — это снова ноль. И послезавтра. И через неделю! Пока эти твари дышат, Уухей... Пока хоть один из тех, кто причастен к смерти Ино, ходит по земле, дышит, спит и не захлёбывается собственной кровью — я не сделала ничего. НИ-ЧЕ-ГО.       Последнее слово она выплюнула, как кость, которая застряла в горле и душила её все эти часы.       Грудь Сакуры тяжело вздымалась. Она судорожно провела ладонью по волосам — от лба к затылку, откидывая назад пряди, которые и так не мешали, и задержала взгляд на собственной руке. Видимо, только сейчас осознала, что стоит посреди ночной улицы в белом лабораторном халате.       Пальцы ее не слушались. Движения были резкими и какими-то рваными: она не столько расстегивала пуговицы, сколько выдирала их из петель. Сакура стянула халат с плеч одним рывком, скомкала в бесформенный ком и, даже не повернув головы, швырнула в стоящую рядом урну.       Она осталась в одной черной водолазке, слишком тонкой для осенней ночи. Сакура медленно повернула голову снова к нему. В ее глазах больше не было желания спорить или оправдываться. Она смотрела на пса так, словно в уме холодно прикидывала, сколько чакры ей понадобится, чтобы впечатать его в дерево, если он прямо сейчас не отойдет с дороги.       Уухей уже видел такой взгляд — в другом человеке и при других обстоятельствах. Паккун тогда тоже много лаял Какаши про отдых, про сон, рычал про то, что «на сегодня достаточно». Сколько раз Какаши точно так же смотрел на них сквозь прорези маски АНБУ? Сколько раз отказывался от толкового лечения, набивая карманы новыми свитками с миссиями ранга S?       Пока где-нибудь в сыром лесу, на пределе истощения, не сгибался пополам, кашляя кровью прямо под фарфоровую маску. Хотя и тогда все равно не останавливался.       Спорить с такими бесполезно.       — Хорошо, — сказал Уухей тихо. — Иди.       Сакура дёрнула плечом — будто проверяя, не послышалось ли ей. Вся её боевая готовность, нацеленная на то, чтобы снести его с дороги, вдруг повисла, ненужная, в воздухе.              — Я не буду тебя останавливать, но задам всего один вопрос, — он внимательно прищурился. — Скажи мне… когда ты найдешь улику. Любой след. Что ты будешь делать с собой?       — Что значит «с собой»? — переспросила она, сведя брови.       — То и значит. Это расследование не закончится к утру. На поиск уйдут недели, а то и месяцы. И если ты прямо сейчас превратишь себя в инструмент, которому не нужно ни спать, ни чувствовать… ты подумала, что от тебя останется к концу этого дела? Ты оставила себе точку, куда сможешь вернуться?       Сакура растерянно моргнула. Жесткая складка между бровей разгладилась, и лицо вдруг стало до того беззащитным и невыносимо печальным, что Уухей снова невольно прижал уши.       — Я не знаю, — призналась она. — Нет у меня никакой точки возврата. Я больше не чувствую ту часть себя, которой было бы не всё равно.       Уухей кивнул.       — Когда гончая берет след, она перестает видеть всё вокруг. Она может бежать, пока сердце не разорвется, забыв, где дом, где свора и где она сама, — пёс подошел к ней вплотную и ткнулся мокрым носом в опущенную руку. — Ты сейчас летишь в самую густую темноту, Сакура. Но запомни: там, куда ты бежишь, Какаши ориентируется лучше тебя.       Уухей лизнул ее ледяные пальцы шершавым языком и прислушался. Тишина. Нинкен позволил себе коротко, с облегчением вздохнуть — все-таки как приятно, когда тебя никто не перебивает.       Он понял: пора. Наконец нашелся подходящий момент передать ей то, что сегодня прочитал в глазах хозяина.       — Я знаю, о чем говорю. Я видел, с каким лицом он уходил от тебя сегодня. Поверь мне, Сакура: его желание найти тебя больше и сильнее любой тьмы, в которую ты можешь попасть.       Уухей отступил на шаг. Развернулся и медленно пошёл в сторону лаборатории.       — Когда станет совсем невыносимо, когда поймёшь, что забрела так далеко, что обратной дороги не видно... просто остановись. И подожди. Он найдет тебя, где бы ты ни была — потому что просто не оставил себе другого выбора. Тебе нужно только одно: позволить ему это сделать.