step

Она услышала его шаги, и сердце странно ёкнуло — знакомо и раздражающе. Опять. Всего час назад на зельеварении он устроил этот дурацкий спектакль с Паркинсон. Гермиона видела, как он резко отшвырнул её руку, будто обжёгся. Видела, как его взгляд специально скользнул через весь класс — прямо к её котлу. Что ему вообще нужно? Она намеренно не стала вытирать чернильное пятно на щеке после уроков. Пусть видит. Пусть знает, что она не идеальная кукла, как его слизеринские подружки. Он пах яблочным мылом — простым, почти детским. Пах дождём — как будто только что стоял под ливнем без зонта. И чем-то ещё... тёплым. Как старые книги в запретной секции библиотеки. Как пергамент, пролежавший на солнце. Гермиона видела его тело — узкое, угловатое, затянутое в чёрную рубашку. Видела, как кадык дрогнул, когда он сглотнул, прежде чем заговорить. Видела всё: слишком бледную кожу на запястьях, тонкие шрамы на пальцах, синие прожилки под глазами. — Ты же умрёшь от холода, Грейнджер. Его голос звучал... ново. Без привычного сарказма. Почти заботливо? — А ты что, волнуешься, Малфой? Он вздрогнул, будто она ударила его словом. Шарф упал ей на колени — тёплый, с вышитой змеёй. Его змея. Его запах. И когда шёлк касается её колен, она чувствует: Тепло. Его тепло. Настоящее. Слишком настоящее, как и всё в этом странном утре, которое больше не кажется просто утром. Он делает шаг назад - резкий, неловкий, будто шёлк обжёг его вместо неё. Его пальцы сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони, но он, кажется, не чувствует боли. Только смотрит. Смотрит, как её пальцы - такие уверенные всегда, такие твёрдые - дрожат, сжимая зелёный шёлк. Он не даёт ей закончить. Разворачивается так резко, что мантия вздымается вслед за ним, как крылья испуганной птицы. И уходит. Оставляет её сидеть с его шарфом в руках, с его запахом, с этим новым, странным чувством, которое пульсирует где-то под рёбрами и не даёт дышать. Она сжимает шарф в кулаке, и шёлк такой мягкий — слишком мягкий для него. Он не должен быть таким. Он должен быть колючим, как его слова, холодным, как его улыбка. Но он тёплый и пахнет не духами, не золотом, не тем, чем должен пахнуть Малфой, а просто яблоками, и дождём, и чем-то ещё... Чем-то, что заставляет её сердце биться чаще. А это неправильно. Это же тот самый Малфой, который смеялся, когда её называли грязнокровкой, который издевался над её друзьями, который стоял и смотрел, когда Беллатрис... Но почему тогда его пальцы дрожали? Почему он выглядел таким сломанным? Почему он отдал ей этот чёртов шарф и убежал, как будто испугался? Как будто это она может причинить ему боль, а не наоборот? И она не понимает. Не хочет понимать. Но шарф всё ещё в её руках, и он тёплый, и пахнет им, и она вдруг осознаёт, что не может выбросить его, не может отдать обратно, не может сделать ничего, кроме как сжать ещё крепче, закрыть глаза и вдыхать этот запах, пока сердце не перестанет колотиться как бешеное, пока мысли не перестанут путаться, пока мир снова не обретёт смысл. Но мир больше не имеет смысла, потому что Малфой только что подарил ей свой шарф и убежал, и она сидит здесь с тёплым шёлком в руках и не знает, что со всем этим делать.

***

Гриффиндорская башня тонула в тёплом свете и потрескивании камина. За высокими стрельчатыми окнами бушевал осенний шторм — дождь стучал по стёклам, как нетерпеливые пальцы, а ветер выл в трубах, будто живое существо. Гермиона сидела, поджав ноги, в глубоком кресле у огня, её лицо освещалось оранжевыми бликами пламени. Его шарф лежал у неё на коленях. —Откуда у тебя слизеринский шарф? — Гарри приподнял очки, тыкая палочкой в шахматную фигуру. Рон, чьи рыжие волосы казались ещё ярче в свете камина, фыркнул: —Да ладно, это же явно Малфоя! Видел, как он сегодня носился по коридорам без него. — Он бросил Гермионе взгляд, полный подозрения. — Ты что, украла у него шарф? Огонь в камине внезапно вспыхнул ярче, осветив румянец на её щеках. —Он сам дал, — пробормотала она, проводя пальцами по шёлку. —Сам дал? — Гарри отложил палочку, его зелёные глаза расширились. — Малфой? Дал тебе свою вещь? Рон скривился, будто откусил лимон: —Может, он её заколдовал? Проверила на проклятия? Она смотрела в огонь, вспоминая его дрожащие руки. Его глаза — такие глаза она видела только однажды: в Зале Суда, когда крики Беллатрис эхом разносились по каменным стенам. За окном грянул гром, и дождь усилился, занавесив мир серебристой пеленой. —Ты его вернёшь? — спросил Гарри тихо. Гермиона не ответила. Потому что правда была в том, что она не хотела возвращать шарф. И это пугало её больше всего.