Часть 3

Конец декабря 1943, где-то в Польше. — Как думаете, зачем судьба сводит нас? — А вы, Герр Офицер, неожиданно сентиментальны. Я вот не верю в судьбу. — Я тоже. Это фигура речи. Она старалась жаться к окну так, чтобы он не заметил её испуга. Он пока что и не замечал, если учесть, насколько он был пьян. Раньше Август не знал, как тяжело отвлечься от какой-то мысли, особенно если эта мысль заточена в соседней комнате. Он попытался сделать так, как делают все другие мужчины, но предательски не получалось - у всех блудниц было её лицо. У всех афиш. У всех вывесок. У всех случайных незнакомок. Они все были факелами, указывающими дорогу к ней настоящей, запертой в одиночестве в тесной комнатушке с маленькой кроватью и цветными стенами. — Вы здесь, чтобы поговорить о вере в судьбу? — она пыталась мягко подвести его к мысли, что ему стоит покинуть место её заточения, ибо никаких рациональных причин находиться там у Августа не было. — А ещё, чтобы поздравить вас с Рождеством! Или у русских его не празднуют? Я не знаю, подскажите же мне! — он пытался казаться бодрым, весёлым, а ещё казаться пьянее, чем был на самом деле. Комната сжималась вокруг Лилии и грозила растрескать ей черепную коробку. Комната дома, выданного штурмбаннфюреру Ленхарду в качестве служебного жилья. Лиля мало что понимала в законах и в политике, но она понимала, что не должна находиться здесь. Она уже стояла на небольшой железнодорожной станции очередного польского местечка, расслабленно выдохнув, предвкушая несколько дней робкой условной свободы и ждала поезд до Берлина, когда двое солдат из подчинённых штурмбаннфюрера Ленхарда воровато озираясь затолкали её в машину. Если бы её заключили под официальный арест, то её бы не держали в чьей-то бывшей детской без охраны и решёток на окнах. Ленхарду же просто не нужны были решётки, чтобы удерживать её здесь. Достаточно было того, что он о ней знал. Это эфемерное и незримое знание жгло ей руки куда сильнее пут, в которых не было нужды. Достаточно было того, что она всё ещё хотела жить свою никчемную жизнь. Добравшись до сути её биографии, Август ещё не придумал, что делать с полученным знанием. Почему-то он решил, что делиться им с гестапо и начальством не стоит. Он оправдывал это решение тем, что будет выглядеть глупо, если по собственной ошибке он опорочит на самом деле невинную честную вдову Эльзу Бек, но чёрт, кому он лжёт! Он прекрасно знал, кто она. Не просто знал, он чувствовал это всем своим телом, которое прямо в эту секунду бесстыже тянулось к ней, не разбирая смысла, логики и рассовых законов. Никого из лагерных сотрудников не смутило исчезновение Фрау Бек. В конце концов, её командировка официально завершилась. Проблемы начнутся, когда после завершения угара зимних праздников уважаемого инженера не досчитаются в Берлине. Ленхард пока не решил, что с этим сделает. Не было ни одной осознанной мысли, как было бы правильно поступить, а подсознание предательски шептало: "ты просто обязан найти способ оставить её подле себя!". Наконец он сделал шаг вперёд и пошатнулся, потеряв опору в виде дверного косяка. Она отступила. Он заметил это и, не сдержавшись, зашелся смехом. — Пожалуй вы правильно делаете, что боитесь меня, — он шагал неспешно, дабы не терять равновесия, да и спешить было некуда. — Я не боюсь. — Ну конечно! Не вы, а ваше тело, — он оказался совершенно близко. Ещё один шаг - и их будут разделять всего несколько атомов. — Вы ведь тоже это чувствуете? — он склонился над ухом. Не вплотную, но этого было достаточно, чтобы она почувствовала шеей его дыхание, а носом - кислый винный запах, — Вам это не нравится. Поверьте, мне тоже. Я всего лишь ищу, как от этого избавиться. Думаете, вы достаточно сильны, чтобы заглушить это в себе? — Вы пьяны, — о, каких же трудов стоило изображать безучастность! Она была в шаге от того, чтобы совершенно запутаться в ситуации. Лицо её налилось пунцом, дыхание сбилось, из комнатушки выкачали разом весь кислород, а низ живота свело так, что ноги подкашивались. И из-за чего? Из-за этого пьяного урода, который третий день зачем-то держит её здесь? Из-за этого почти незнакомого мужчины, который не сделал для неё ничего хорошего? "Как же ты лукавишь!" - ехидно пронеслось в её голове. Она прекрасно знала, что она - не хозяйка своей жизни, причём давно. С того раза, когда он впервые позволил ей уйти и до того дня, когда он сделал её тайну собственной привеллегией. Можно было бы сказать, что он украл её жизнь, но это было бы ложью. Точнее, не до конца было бы правдой. Она всё ещё была вправе взять и разбить свою жизнь на осколки - "так не доставайся же никому!". Второй этаж - невысоко, но под домом бетонная отмостка, а старая люстра висела на таком крупном заметном крючке, словно созданном для того, чтобы однажды накинуть на него верёвку. Она могла прекратить это миллион, миллиард раз. Могла прекратить в каждую секунду, но нет. Она в глубине души уже позволила себе поддаться губительному соблазну, словно это - исповедь, с которой её душе будет легче улететь в рай. Она бросилась в сторону - он не спешил реагировать. Идти ей некуда. Она оказывается лицом к окну. Створки старые и чертовски рассохшиеся. Она даже ручку дёрнуть не успевает, когда он по-хозяйски закидывать её на плечо и уносит прочь. Нет, не из романтических побуждений. Просто овладевать ей на крохотной панцирной кровати или на скрипучем полу было бы неудобно и кощунственно. Вы же не будете пить дорогое вино из дешёвого гранёного стакана? Он навалился сверху, даже не потрудившись снять пальто. Фуражка норовила упасть. Он подействовал на опережение, сорвал её и отбросил куда-то в сторону. Она сопротивлялась на удивление отчаянно, но субфильное телосложение не оставляло шансов, да и нужны ли они ей были? Ленхард без прелюдий запустил руку под её просторное домашнее платье, заскользил ещё прохладной с улицы ладонью по нежной тёплой коже, которая сразу же покрылась мурашками. Лиля инстинктивно попыталась отодвинуться, но он пустил в ход вторую руку, пересчитывая узкие рёбра и подбираясь к напряжённым соскам. — Я вижу, вы замёрзли? — сказал он стянув её платье до подбородка, смущая наготой. — Я вас согрею, — он припал губами к её груди. Горячими, сухими от ветра губами, которые едва заметно царапали кожу. Нет, холодно уже не было, но мурашки не спешили её покидать. Прижав одной рукой её грудь, он опустился к животу, к скучному хлопковому белью, которое без особого усилия было разорвано. Лиля, уже казалось бы притихшая, запротестовала с доселе невиданной силой, и у этого была причина. Он неспешно прикасался к ней, с явным удовольствием отмечая, какой горячей и влажной она была. Её жалкое бельё промокло насквозь. Если честно, он даже не помнил, чтобы какая-то женщина так сильно его желала, хотя он был очевидно не плох собой но, справедливости ради, и он никогда ранее не желал так никакую другую женщину. Фрау Бек брыкалась, как выброшенная на берег рыба, но в отличие от рыбы иногда повизгивала. — Что такое, милая Эльза? Вы хотите сказать, что я вам отвратителен? — он смотрел прямо в её налитое пунцом лицо с нескрываемым удовольствием. — Верно! Абсолютно отвратительны! — рявкнула она. Его крепкие несмотря на опьянение руки прочно пригвоздили её тело к кровати, как игла энтомолога. — Как прекрасно, что мы понимаем друг друга без слов! — Август требовательно накрыл её губы своими, но прервался, когда понял, что она не отвечает на поцелуй, — Что-ж, вам гораздо легче, чем мне, — он дышал так тяжело, будто только что пробежал марафон. — Вы можете жить в счастливом заблуждении, считая меня монстром и насильником, а себя - невинной жертвой, хотя мы оба знаем, что вы хотите меня не меньше, чем я вас. Как же вам повезло! — Так не становитесь монстром, — неожиданно спокойно проговорила она. Он ещё не осознал, но уже понял её. Август отстранился, сел на кровати. Наконец снял чёртово пальто, которое ещё хранило в себе уличный холод. Ослабил хватку галстука на вспотевшей шее. За мгновение он стал слишком трезв, чтобы вообще позволить себе находиться здесь. — Что-ж, Фрау Бек, мы поговорим об этом с вами завтра утром. Извините за вторжение, — он слегка обернулся. Не чтобы посмотреть на неё, а скорее чтобы обозначить, что он обращается к ней. Пауза затягивалась. Он должен был встать, но этого не происходило. Тут кровать скрипнула и промялась за его спиной. Он не обернулся. Он почему-то боялся обернуться, просто не верил в реальность происходящего. Лиля стянула через голову платье, отбросила ошметки белья. Ленхард почувствовал, как она прижалась к его спине, угловатая и тёплая. Он бы не удивился, если бы в эту минуту она набросила на его шею удавку, ведь тогда ей столько проблем удалось бы решить! Никто не знал, что она находится здесь. Для всех она давно уже была в своей съёмной берлинской квартире. Никто бы не стал её подозревать, когда наутро адъютант нашёл бы окоченевший труп штурмбаннфюрера на полу собственной спальни. Его объявили бы жертвой партизан, поставили бы к стенке для острастки пару десятков жителей местной польской деревушки, опустили бы его в могилу под казённым крестом с тремя траурными залпами, а она, Фрау Бек, не услышала бы этих залпов, спокойно сидя в купе поезда и несясь на безопасный запад. — Вы правы, русские не празднуют Рождество, но я сделаю вам рождественский подарок. Наконец он позволил себе обернуться и встретился с её губами. Впервые его целовали так нежно и самозабвенно, словно в последний раз, пытаясь вложить всё прекрасное, что вообще помещается в человеческом сердце, в это действие. С каждой расстегнутой пуговицей её руки были всё смелее и сноровистее. Она поскользила пальцами по его спине, освобождая её от одежды. Было настоящим преступлением то, что это всё вообще произошло. В его жизни не было ничего прекраснее, чем она, сидящая на его коленях так близко, кожа к коже. В её жизни тоже, но ей стоит делать вид, что это не так. Стараясь не опускаться до спешки неопытного юнца, он снова оказался сверху. Его руки дрожали от волнения, в висках стучало. Даже если в эту минуту комната, в которой они находятся, загорится, как пропитанная керосином тряпка, он будет не в силах это заметить. Он овладевал ей собственнически. Так, будто ему это привычно, будто он делает это каждый день, будто они оба были рождены для этого. О, нет. Она совершенно не была невинна. У неё были любовники и она никогда не утруждала себя тем, чтобы их считать. Были те, которых хотелось испить, как стакан воды во время жажды, были те, спать с которыми было просто выгодно, но не было таких, рядом с которыми, как сейчас, в ней отключалось напрочь всё разумное. Раньше она могла стесняться, отвлекаться или же наоборот специально изображать то, что хотели видеть, но сейчас она слилась с ним целиком и полностью, перестав существовать, как отдельная точка в пространстве и в ее голове и сердце не было места ни для каких мыслей. Он принял её щедрый подарок. Она позволила ему не быть монстром.