4. Громче слов.

В тесной комнате караоке не было ни одного окна – лишь цветомузыка, мигающая в ритм с глупой к-поп песней на экране. Стены, обклеенные мягкой звукоизоляцией, отражали пронзительный женский смех, прилипчивый бит и голос Джины, которая стояла у микрофона, будто родилась с ним в руке. Она почти кричала, переигрывая, вставала на диван и размахивала руками, не попадая в ноты. Остальные валялись по углам – кто с телефоном, кто с газировкой, кто с жвачкой во рту. Кан Йера, небрежно развалившись в дальнем углу, лениво стряхивала пепел в жестяную банку из-под колы. Напротив неё на диване полулежала Хёджин, что-то щёлкая в телефоне. На низком столике между ними лежали вскрытые упаковки снеков, стаканчики с остатками молочного чая и соевыми чипсами. — Блин, а вообще, — протянула Джина, закончив своё выступление, тяжело плюхнувшись на диван рядом с Йерой, — Есть хоть кто-то в нашей школе, кто не выглядит как эволюционная ошибка? Ну, типа, не «чуть красивее обезьяны», а прям чтобы ух? — Неа, — тут же отозвалась Хёджин, кидая в рот горсть солёных орешков. — Честно, мне иногда кажется, что мы учимся в питомнике для недоразвитых. — Что на счет Хван Джисопа? — с надеждой произнесла Юджи, подняв брови. — Да у него лицо только нормальное, и то как у тёлки — отмахнулась Джина. — Ещё и карлик, мне в сиськи почти дышит, — А этот… Хан Минсу, — подала голос девчонка у окна, пока листала сторис в телефоне. — Ой, только не Минсу, — захихикала Йера, пуская дым вверх. — Он накаченый, но тупой как пробка, будто ему штангой по морде дали! — Ну вот, — подытожила Юджи, — Мы всё ещё на нуле. Красавцы у нас в школе все разбежались в прошлом году. — А если серьёзно, — вдруг лениво протянула Хёджин, поигрывая трубочкой в стакане, — Давайте по-честному: кто вам реально нравится? Наступила короткая тишина. Кто-то рассмеялся, кто-то уткнулся в свой напиток, а Йера передав сигарету старосте в стороне, уктнулась в свой мобильник. — Пф, — фыркнула Юджи. — Мне? Серьёзно? Я лучше собак буду в приюте выгуливать, чем с нашими хранителями семени свидание назначу. — А Джина? — М-м… — та на секунду задумалась. — Только если у него будет байк. И татуха. И задница, как у Чонгука. — Ну, короче, нет, — заключила Хёджин с усмешкой. — Йера? — Я волк одиночка, — не отрываясь от телефона, произнесла та. — А вот ты, Ёчжон? — повернулась Хёджин к старосте. — Должен же тебе хоть кто-то нравиться. Ты же вечно такая... правильная. У тебя наверняка список есть! Староста, Ким Ёчжон, сначала нахмурившись, сделала вид, что не услышала, придерживая между пальцев сигарету. Но потом чуть приподняла уголки губ, бросив короткий взгляд в стол – как будто улыбка вырвалась случайно. — Нам Ёнгу, — сказала она почти спокойно. Наступила секунда тишины, в которую все будто переглянулись одними глазами. А потом... — Чёёё?! — выпалила Юджи, захохотав так, что поперхнулась газировкой. — Серьёзно?! Ёнгу?! — Господи, — Джина захрипела от смеха, — Староста и Ёнгу! Это же как... рэп-батл между енотом и бомжом! Ёчжон слегка смутилась, но не отступила: — Он особенный. Не такой, как все. В нём есть что-то... дикое, живое. Он не играет ни с кем. Если говорит – то как есть. — Ну да, «как есть», это когда он назвал физрука «жирным лоботрясом»? — фыркнула Юджи. — Очень честно, очень впечатляет. — У него хотя бы есть яйца, — вздохнула староста. — И деньги. — Ага, и привычка мыть голову раз в месяц — театрально добавила Джина. — Сальная башка вместо лака для волос, Раздался новый взрыв хохота, но староста только молча вздохнула, как будто с облегчением. Тайна, наконец, вышла наружу – и теперь пусть хоть ржут. — Знаешь, иногда пизданутые парни цепляют, — пожала плечами Ёчжон. — Не всем же нравятся эти слащавые из драм. — Ага, — хихикнула Джина, — Особенно те, кто не знает, как зовут половину класса, но знают, как чётко разквасить ебло! Ёчжон уже начала жалеть, что вообще заговорила, но виду не подала. Сидела прямо, с той же лёгкой полуулыбкой, будто вовсе не обижалась. — Подожди, — Хёджин, всё ещё усмехаясь, приподнялась на локте и посмотрела на старосту с прищуром. — А он хоть… ухаживал за тобой? Ну, я не знаю… вообще хоть как-то намекал? Дышал в твою сторону? Ёчжон отвела взгляд и чуть вздохнула: — В том-то и дело. Он на меня даже не смотрит. Он может пройти мимо, как будто я бельмо на глазу. Ой, блин, он даже той старой шлюхе, училке Вон улыбается… а на меня – никакой реакции. Будто я мусорный пакет у него под ногами. — АХАХАХ, — Джина хлопнула ладонью по дивану. — Вот это ты себя сравнила, Ёчжон! — Ну, извини, — пробормотала староста, надувшись, — Но это правда. — Ладно-ладно, не обижайся, — примирительно добавила Юджи. — Просто… Ёнгу? Ты же сама знаешь, какие у него «романы» были. Ты серьёзно хочешь в этот списочек? — Ага, — оживилась Джина. — Че-то у него были, с той училкой по химии, помните, ходили слухи? — Или с той чокнутой девчонкой из 2-1 класса, что переводилась к нам на полгода? Как её звали?.. Чо Сонми? — Это та, что, типа, волосы на уроках выдирала? — вставила Йера, наконец отрывая взгляд от телефона. — ДА! — в один голос взвизгнули остальные. — А потом же была ещё та история, — задумчиво сказала Юджи, — Про то, как он вроде как встречался с парнем. Ну, с тем.. феминным таким. Что в хор клубе пел и подводку носил. Как его, Инхо? — Да ну нахрен, — закашлялась от смеха Джина. — Ёнгу и Инхо – это вообще лучшее, что я слышала. — Там не доказано, — покачала головой Хёджин, вытирая слезы смеха. — Хотя... кто его знает, с его-то вкусами. Кан Йера вдруг снова глянула в телефон, потом небрежно зевнула, почти не глядя на девчонок, затяжно пробурчала: — Ага, ему теперь Сохи нравится. На мгновение воцарилась тишина, как будто кто-то выключил музыку, хотя песня продолжала играть на фоне. — …что? — переспросила Ёчжон, выпрямившись. — Кому? — Ёнгу, — повторила Йера, наконец поднимая взгляд. — Сказала же, он за теперь Сохи бегает. — СОХИ?! — выкрикнула Джина, поперхнувшись газировкой. — Наша Мён Сохи? Северная мышь? Ты чё, Йера, с ума сошла? — Ну а чё, — пожала плечами Йера. — Он вечно в нашем в классе тусуется с утра, когда она парты полирует тряпкой. Я видела, когда один раз пораньше пришла. Стоит, трёт ей мозги, постоянно. Разве не странно? — Это не просто странно, — хмыкнула Хёджин, — Это пиздец полный! — Да вы просто не замечали, — не унималась Йера, снова залипнув в экран. — А я вам отвечаю, он на неё так смотрит... будто трахнуть хочет. Эта фраза прозвучала громко, отчётливо и слишком буднично. Девчонки взорвались. Кто-то поперхнулся, кто-то хлопнул ладонью по столу, а Джина вообще уткнулась в подушку, визжа от смеха: — Серьёзно?! — Я серьёзно, — спокойно повторила та, затянувшись сигаретой. — Прям голодный взгляд, я вру, что ли? — Бляяя… — захлебнулась в смехе Юджи. — Вот это, конечно, парочка. Северная мышь и огр с рожей осла. Или хуже. — Если это не роман столетия, то я не знаю, что тогда, — подхватила Джина. — Представьте их вместе: он – в своей брендовой куртке, она – с тряпкой в руке. Шутки сыпались одна за другой. Девчонки не могли остановиться, кто-то уже вытирал слёзы, кто-то снимал видео, чтобы потом переслать в общий чат. Слова Йеры стали топливом для целого фейерверка насмешек, и всё это звучало в узкой, неоновой комнате караоке, словно в капсуле без тормозов. А староста, Ким Ёчжон сидела молча. Она не смеялась. Не перебивала. Не кривилась. Просто смотрела перед собой, будто в тумане. Как будто её с головой накрыло что-то тяжёлое и вязкое. Каждое слово Йеры, каждая вспышка смеха – будто удар в грудь. «Он на неё так смотрит... будто трахнуть хочет.» Эта фраза застряла в голове, не давая воздуха. А потом Йера добавила, не меняя тона, будто между делом: — Вообще не удивительно, что он на старосту не смотрит. Она же нормальная. А у него, сами видите, вкусы специфичные. Даже тут смех ни капли не сбавился. Ёчжон всё ещё молчала. Лицо её было ровным, но губы подрагивали. Кто-то, может, и подумал бы, что она вот-вот рассмеётся. Но в глазах – застыл холод. Ёчжон всё ещё сидела молча, руки сжаты в коленях, ногти врезались в ткань юбки. Глаза – в одну точку, на пустую обёртку от чипсов на столе. — Ладно, всё, хорош, — пробормотала Джина, заметив лицо старосты. — Мы ж просто прикалываемся, не обижайся… Ёчжон вдруг медленно встала. Очень спокойно. Без суеты. Она посмотрела на подруг, губы дёрнулись в нечто, напоминающее улыбку, но глаза оставались острыми, как лезвие. — Закройте уже свои рты, идиотки, — тихо, но отчётливо сказала она. — А то как свиньи ржёте, слушать тошно. Наступила тишина. Липкая, гробовая, словно в караоке вырубили звук. Девочки остолбенели. Кто-то чуть приоткрыл рот, кто-то не понял, это шутка или нет. А Ёчжон просто развернулась и вышла из комнаты, хлопнув за собой дверью, будто захлопнула крышку гроба. Молчание длилось секунды три. — ....Чё блять? — пробормотала Юджи, оглядываясь на остальных. — Эээ, — выдохнула Джина. — Че это сейчас было? — Может, месячные? — полушёпотом предположила Хёджин, явно неуверенная, уместно ли сейчас шутить. Кан Йера продолжала пялиться в экран своего телефона, будто бы ей вообще было пофиг, но в уголке губ таилась какая-то угрюмая усмешка. Она выдохнула и с ленцой бросила: — Да пусть пиздует на все четыре стороны. Заебала. Никто не ответил, но никто и не возразил. — Мою последнюю сигарету отдать заставила, ещё и концерты устраивает, — добавила Йера, поправляя лямку лифака на плече, под рубашкой.— Чё ей не нравится? Что мы её в сказки не вписали? — Может, просто завидно, — предположила Джина, пожимая плечами. — Или реально подумала, что Ёнгу её когда-то за жёнку примет. — Она ж староста, — ухмыльнулась Юджи, — а ведёт себя как истеричка. Там у неё в графике час слёзы, час агрессии? Смех возобновился, уже без искренности, но с каким-то упрямством, будто они смеялись наперекор странному осадку, который оставил после себя резкий уход Ёчжон. — Да, чё она вообще так взбесилась? — первой, кто нарушила какофонию смеха, была Джина, — Мы же просто рофлили. — Да она вечно взрывается, как только кто-то не по её нотам поёт, — протянула Йера, прикуривая новую сигарету. — Принцесса с минами вместо мозга. На всех злится, а потом сидит с лицом жертвы, как будто мы её в мусорке нашли. — Вы ж с ней подружки были, разве нет? — Юджи прыснула в кулак. — Были, — отмахнулась Йера, выпуская очередной, язвительный смешок — Пока не поняла, что у неё кукуха едет. У неё же с батей напряги жесткие. Он там что ли инвестор, деньги гребёт лопатой, а на неё похуй, лишь деньгами утешает. Вот она и кидается на всяких долбоёбов – абы мужик рядом был. — Она вообще всегда такая, — вставила Джина. — Типа, вся из себя правильная, строгая, а на деле драма-квин из дорамы третьего сорта. — Угу, — подхватила Йера, делая глоток из забытой банки колы. — А сиськи у неё вообще фейковые. — Че, серьёзно?! — удивлённо спросила Хёджин, уже с криком. — А ты думала, откуда у такой доски вдруг тройка взялась? — фыркнула Йера. — В прошлом году летом она на месяц пропала, якобы в лагерь по учебе ездила. Ага, учеба... Просто грудь подправила и фотки удалила. Я-то, её со средней школы помню. Опять вспышка смеха. А за пределами этой комнаты, за закрытой дверью, по коридору караоке по-прежнему звучали приглушённые крики чьей-то песни. Мир продолжал вращаться, будто бы ничего не произошло. Только в комнате, пропахшей сигаретами и парфюмом, становилось всё душнее – от сплетен, от газировка, и от насмешек, которые уже выходили за рамки подружеской болтовни. — Сама-то строит из себя натуральную пуританку, а на деле гниль из всех щелей лезет, — снова вкинула Джина, уже держась за живот. — Да что у неё, блядь, вообще натурального? — выдала Йера, лениво растянувшись на диванчике. — Сиськи – фейковые, доброта – фейковая, улыбка её – как с рекламы прокладок. Она вся такая «правильная», чтобы про неё, не дай бог, не забыли. Все расхохотались, как будто обсуждали не человека, а персонажа из дешёвого шоу. Правда, смеялись скорее над тем, что можно так упасть лицом в грязь перед подружками, а не из настоящей злобы. Просто потому что было весело. А если весело – то насрать, правдивы ли все слова Йеры. — Точняк, — подхватила Джина. — Такая «идеальная», что аж блевать хочется. — Помните, как она Сохи на поза-прошлой неделе обсмеяла, — вмешалась Юджи, — Типа, в караоке с нами звала, а потом ржала, ведь знала что она не может. — Вот именно, — хмыкнула Джина. — У неё этот стиль: делать вид, будто она заботится, а на деле – просто наслаждается, когда у кого-то жопа горит. — Ага, — подхватила Йера с насмешкой. — А потом с другими такая: «Ну вы же понимаете, она с севера, ей тяжело». Тьфу, аж воротит. — Лицемерная сука, — бросила Джина, уже не смеясь, а скорее с усталой неприязнью. Девочки вновь покатились в смехе, как стая безжалостных ворон, круживших над отсутствующей жертвой. И в этой атмосфере насмешек и передразнивания что-то вдруг перемкнуло. — Вообще, если подумать, — неожиданно сказала Джина, потягивая колу, — Сохи ведь норм. Ну, тихая такая, не лезет никуда. А эта, староста, прям как муха: жужжит над ней вечно. — Точно, — поддакнула Хёджин, как будто только сейчас прозрела. — Постоянно к ней цепляется, как будто специально ищет повод унизить. — Ну а что, — протянула Йера, скрестив ноги и глядя на экран караоке, — Ей удобно же, Сохи-то молчит и терпит, даже бросить в ответ ниче не пытается. — Жалко Сохи, если честно, — тихо сказала Джина, явно переобуваясь прямо в воздухе. — Мы как-то привыкли над ней стебаться, а ведь она одна тут, без семьи, без ничего. И в этих словах была такая удивительно уверенная фальшь, что даже стены караоке могли бы покраснеть от лицемерия. Только что они называли её «северной мышью» и ржали до слёз, обсуждали то, как Ёнгу «смотрит на неё, будто трахнуть хочет». А теперь – «бедная Сохи». — Мы просто шутим, — пожала плечами Йера, словно оправдываясь перед самой собой. — А вот староста – она реальная стерва. К Сохи цепляется, как будто та ей жизни мешает. И снова в воздухе повисло то сладкое чувство – лицемерной солидарности, когда можно спокойно полить кого-то грязью, а через пару минут – выразить о нём сочувствие. Главное – не скучно. Смех в караоке звучал всё громче, как будто девочки старались перекричать неуютное чувство, что закралось после ухода Ёчжон. Шутки снова сыпались, насмешки становились всё колючей, а в воздухе висел запах дешёвого парфюма, сигарет и недопитой колы. Словно эта комната – консервная банка, набитая ядом. А где-то в это же время, всего в паре остановок от этого караоке, было очень тихо. Даже чересчур. Пол под татами чуть поскрипывал под шагами. Где-то в углу мирно гудел старенький обогреватель. Освещение – неяркое, тёплое, от ламп на потолке. Пахло чистящим средством, древесиной и чем-то металлическим – как всегда здесь, в доджанге. Сохи молча выжимала тряпку, откидывая влажные волосы за ухо. Её лицо было спокойным, почти бесстрастным, только взгляд немного замедленный – как у человека, который слишком много думает, но не говорит ни слова. Она передвинула ведро ближе, снова опустила тряпку и начала оттирать пыль вдоль матов, вычищая даже невидимые глазу пятна. За окнами уже стемнело. Шум вечернего города оставался где-то далеко, за плотными стеклами. Здесь было тихо. Тихо и пусто. На стене висели старые грамоты, фотографии с соревнований, пожелтевшие от времени плакаты. В этот раз она даже не дрогнула, когда послышались шаги. Просто чуть повернула голову, не прекращая движения рукой – достаточно, чтобы мельком взглянуть в сторону входа. Тэхун. Конечно, Тэхун. Кто ещё может так открывать дверь – коротко, резко, будто с раздражением? Она подняла голову и всё-таки обернулась –взглянуть, убедиться. Он прошёл мимо, прямо в кладовую, даже не притормозил. Его лицо – резкое, хмурое, как будто нарисовано твёрдыми штрихами. Скулы сжаты, брови сведены. Глаза смотрели куда-то сквозь неё, будто бы мимо. Молча. Без приветствия. Его глаза упрямо смотрели вперёд, не на неё. Лицо было сосредоточенное, раздражённое, будто он сдерживал внутри что-то, чему не хотел дать выхода. Взгляд – острый, губы сжаты, в плечах напряжение. Через секунду скрипнула дверь кладовки, а затем с явной силой захлопнулась. Дверь за его спиной щёлкнула. Сохи осталась сидеть в углу доджанга, с тряпкой в руке. Медленно перевела взгляд на пол. Он был зол. Это было очевидно. Даже слишком. Может, на неё. Может, не на неё. Тэхун часто входил в зал так – будто каждая секунда присутствия здесь была ему в тягость. Она снова вернулась к тряпке, как будто именно от этого зависел её покой. Сохи не поднимала головы, просто продолжала тереть пол, как и несколько минут назад, будто её здесь вообще не было. Но слух её был обострён. В подсобке за её спиной глухо шелестела одежда – тот характерный, чуть липкий звук, когда ткань трётся о кожу. Затем – сухой, звонкий лязг ремня, потом короткий щелчок – молния или застёжка. После – топот. Не просто шаги, а именно раздражённый, тяжёлый топот, как будто он не ходил по полу, а давил на него, вымещая злость через каблуки кроссовок. Он явно переодевался. Но не просто переодевался, а делал это, как всегда, с раздражением – слишком громко, резко, словно всё в этом процессе его бесило: форма, футболка, спортивки, шнурки, и даже воздух. Сухой, нервный выдох – будто выругался про себя. Потом – звук того, как что-то с глухим хлопком ударилось о стену. Сохи не обернулась, но по опыту знала: куртка. Или сумка. Или обе сразу. Он частенько швырял вещи, когда был в плохом настроении. Она выжала тряпку, двинула ведро чуть ближе к себе, чуть поправила пластиковую ручку швабры, чтобы не гремела. Делала всё так, чтобы не создавать шума, будто если будет двигаться достаточно тихо, он забудет, что она здесь. Или не заметит вовсе. Мысль проскочила мимолётно: Похоже, сегодня нужно будет особенно осторожно обходить его стороной. И как будто в подтверждение этого мысли, дверь кладовки открылась. Без резких звуков – наоборот, медленно. Тяжело, но неспешно, словно он сам притормаживал себя. Он вышел в зал, и хотя Сохи не смотрела в его сторону, она почувствовала его присутствие как жар от печки – ярко, близко, неуютно. Всё в его походке было знакомым – чуть сгорбленные плечи, напряжённые руки, взгляд, который смотрит будто сквозь всё, что не нужно. И вдруг ей стало интересно – а он её вообще заметил? Потому что это тоже было. Уже не раз. Он мог пройти в метре от неё и не сказать ни слова, не глянуть, не дрогнуть. А потом вдруг – в самый неожиданный момент – резко вздрагивал, оборачивался, будто заметил её впервые. Как будто она просто материализовалась из воздуха, как будто привидение, которое случайно оказалось не в той комнате. И сейчас, даже не глядя на него, она уже чувствовала – он не видел, прошёл мимо как будто её не было. Не зная, зачем, не успев подумать, Сохи вдруг подняла голову и произнесла: — Здравствуйте. Голос прозвучал тише, чем она хотела, но всё равно громче, чем обычно. Он будто вырвался сам – не как сигнал, не как смелость, а просто как факт, как голос человека, который существует. Пусть и в углу. Тэхун резко остановился и рывком обернулся на звук. В глазах – короткое замешательство, как будто он в самом деле только сейчас понял, что не один. Его тело напряглось, будто кто-то дёрнул за внутреннюю струну, и, кажется, он вздрогнул. Едва заметно, но Сохи видела это. Не впервые. Даже привычно уже. Он перевёл взгляд на неё, и она уловила, как на его лице проскользнуло мимолётное выражение – как будто он пытается понять, давно ли она там сидит. Как будто проверяет: а сколько она уже видит то, что не должна была видеть? Ну конечно. Он не заметил её до этого. Опять. Сохи больше ничего не сказала. Она сразу же отвела взгляд и снова занялась полом, будто бы ее голос никогда и не звучал. Будто она сама исчезла в этом углу, растворилась в тряпке, в воде, в глухом запахе старого лака, которым пропитано дерево доджанга. Это было привычно. Стало чем-то вроде маленькой части дня. Если Сохи убирает в доджанге, а Тэхун входит, не замечая её сразу – он обязательно испугается. Неважно, был он в плохом настроении или в каком-то своем мире – момент, когда он замечал её не сразу, всегда был одинаковым. Иногда он вздрагивал всем телом, будто его током ударило, резко напрягался, выдыхал как зверь, и почти всегда – тихо, сквозь зубы, как на автомате, срывал с губ: — …блядь. Не громко. Без агрессии. Как будто не на неё, а на сам факт, что она существует в этот момент. Как будто его поймали в чём-то. А потом – молчание. И взгляд, такой, будто Сохи враг народа, или внезапно появившаяся из под шкафа мышь. А дальше просто отворачивался и шёл по своим делам. Никогда не извинялся. Никогда ничего не объяснял. Но дело было не только в нём. Даже его отец – Сон Хансу – тоже однажды испугался. Тогда он зашёл в доджанг раньше обычного, и Сохи уже мыла пол. Стояла в углу, присев на корточки, с тряпкой в руке и пустым взглядом, уставшим после школы. Он открыл дверь, вошёл с телефонным разговором, что-то быстро говорил... и вдруг заметил её. Его рука дёрнулась, плечо вздрогнуло. Он чуть не выронил бутылку с водой. А потом – в отличие от сына – засмеялся. По-настоящему. Добродушно. Слегка виновато. — Ай, Сохи, ты такая тихая, я даже не заметил, — сказал он, и прошёл дальше, не делая из этого сцены. И это, наверное, было чуть легче. С ним – проще. От него не исходило этого холодного, колючего напряжения, что тянулось от Тэхуна, будто провод под током. Вроде Тэхун и не пугает Сохи но неприятные мурашки по телу бегут каждый раз, когда он смотрит на нее. Тэхун что-то делал – или, точнее, пытался делать. То подходил к стойке, что-то поправлял, то начинал раскладывать лапы, которые уже и так лежали ровно, потом зачем-то подошёл к окну, но постояв там секунд пять, вернулся обратно. Было ощущение, что он ходит просто чтобы ходить, будто ищет, куда деть себя. И каждый раз, проходя мимо неё, будто случайно – смотрел. Не одним коротким взглядом, нет. А медленно, в упор, как будто что-то ждал. Сохи это замечала, но не вдумывалась. Он ведь всегда такой. Вечно злой. Вечно раздражённый. Ему вообще не особо нравится, что она здесь. Она это давно поняла. А сегодня он будто особенно на взводе – ну и пусть. Она просто продолжала тереть пол, сосредоточившись на своих движениях. Её даже немного укачивало от этого постоянного «вперёд-назад», но привычка сильнее – доджанг должен быть чистым. А Тэхун... Тэхун на самом деле не знал, что он делает. Он бесился. Почти физически. Его язык чесался – не от обиды, а от какого-то тупого, беспричинного желания услышать от неё хоть что-то, кроме до тошноты вежливого «здравствуйте», «извините» и «до свидания». Будто у неё только это и запрограммировано. Будто она NPC из игры, которая застряла в одном цикле. Раньше Тэхуна раздражало просто то, что она приходит. Но сейчас... Сейчас бесит другое. То, какая она. Вернее, никакая. Как будто ей провели апгрейд прошивки, и с тех пор она действует по одной и той же программе: включиться – «Здравствуйте», выполнить задачу – «Извините», выключиться – «До свидания». Иногда ему даже казалось, что она двигается с каким-то характерным скрипом – таким, знаешь, как в хоррорах у аниматроников, когда те появляются из темноты. Он поймал себя на том, что снова смотрит на неё. Как идиот. А она – ни одного взгляда в ответ. Ни одной эмоции. И ему, ну блять, так и хочется сказать что-то, кинуть что-нибудь, обидное, резкое, чтобы она реагировала. Разозлилась. Хоть как-то показала, что она не призрак. Хоть что-то не запрограммированное. — Твою мать... — выдохнул он себе под нос, стиснув зубы. Тэхун прошел мимо нее снова, будто в поиске повода, и тут же вспомнил тот случай – в магазине, когда на неё наехали те двое долбоёбов. Сначала он даже не сразу понял, что происходит. Да и глубоко срать Тэхун хотел, что они там выясняют, стоял себе в очереди, залипал в телефон, просто хотел купить перекус и свалить домой. Те двое в навал лезут к ней, а она... Она ничего. Тхэквондист ожидал, мол, она хотя б может смутиться там или хотя бы, блять, нахмурится. Но нет. Просто послушно, с почти пустым лицом, она тянулась к телефону, чтобы дать им номер. Даже не вздрогнула. Даже не пыталась увильнуть. Он тогда обалдел. Не от того, что к ней пристают. А от того, как она это проглотила. Будто это нормально. Будто для неё – это обычное дело, когда на неё вваливается чужое дерьмо, и она просто принимает его, не задавая лишних вопросов. И это… бесит. До судорог бесит. Тэхун не знал, почему так. Почему вообще об этом думает. Почему опять на неё пялится. Почему от одного её молчаливого лица у него внутри начинает зудеть всё. Но факт оставался фактом – ему нужно, чтобы она хоть как-то сломала свою чертову нейтральность. Потому что иначе он скоро сам нахуй сломается. И теперь всё, что раньше раздражало, начало бесить ещё больше. Иногда, когда Сохи, наверно, думала, что её никто не слышит, она что-то бормотала себе под нос. Почти шёпотом. И он сначала даже не вдуплял, что это вообще за язык – звучало, будто радиопомехи. А теперь понимает – это северный диалект. И это... это было невозможно не услышать, потому что звучало как чёртов военный стишок. Чёткий, строевой, будто она не говорит – а рапортует. Слова, интонации, ритм – как будто диктовка по рации. Это было не жутко. Это было выбешивающе. Как будто она даже в этом не настоящая. Не из этого мира. Как будто она где-то там застряла, и с тех пор только механически перемещается среди обычных людей. Как ебаная марионетка. И вот опять. Моет пол. Молчит. Не дышит. И, наверное, снова в голове у неё марширует эта жуткая интонация. «Товарищ командир, задание выполнено. Полы вымыты. Не расстреливайте.» Тэхун закрыл глаза. Буквально на секунду. Он выдохнул, будто хотел стряхнуть всё это — раздражение, мысли, вот это её бесшумное присутствие, это странное чувство, что она тут, но как будто нет. И вот в этот момент, неожиданно для самого себя, он вслух сказал: — А ты вообще живая?.. Будто призрак по доджангу летает. ...момент тишины. Он даже не понял, почему это вырвалось. Просто сорвалось с языка, до того как успел подумать. Моментально пожалел. «На хрена ты это сказал? Че ты сейчас вообще высрал?» Тэхун чуть не перекусил себе язык, как только осознал, что сказал сразу же укорил себя. Не за грубость, нет, за то, что опустился до того, чтобы ляпнуть в воздух что-то настолько тупое и жалкое. Как будто хотел добиться её реакции. Как будто реально хотел её разозлить. Или хоть что-то услышать. Он уже почти отвернулся, как вдруг заметил – Сохи замерла. Ни движения. Даже тряпка в её руках остановилась. И Тэхун… Он почти почувствовал вкус победы. Почти ликовал, по-детски глупо и мстительно. Он ждал. Ждал, что она повернётся, скажет что-то в ответ, взорвётся, уронит тряпку, может разозлится наконец. Плевать, если скажет «отвали». Хоть что-то! Но вместо этого он услышал: — …ага. Спокойно. Ровно. Как будто сказал ей, что сегодня будет дождь. Хотя даже на это реагируют куда эмоциональней Без эмоций. Без раздражения. Без вообще хоть какого-либо оттенка. Как автоматический ответ системы «вы услышаны» И в этот момент у Тэхуна внутри будто взорвался фейерверк злобы, обиды и раздражения. Че это нахуй было? Это вообще была реакция? Это всё, что он смог вытянуть? Он сжал кулаки, резко выдохнул носом и прошипел себе под нос: — Да за что, блядь. Но, разумеется, она этого уже не слышала. Или сделала вид, что не слышала.