11. Сквозь стены.

Сквозь тонкие фиолетовые шторы спальни уже давно пробивался утренний свет, мягкий и прозрачный, заливая комнату нежным золотом. На стене неторопливо ползли солнечные полосы, вырисовывая узоры на полу. В доме стояла почти гробовая тишина — только негромкое сопение мужчины, растянувшегося на белом футоне. Даже во сне он не мог до конца расслабиться: брови то сводились к переносице, то расправлялись, голова чуть дергалась, поворачивалась то вправо, то влево, будто тело продолжало бороться с какими-то невидимыми мыслями. И тишина неожиданно лопнула — на его грудь плюхнулся лёгкий вес. Не больно, не тяжело, просто настолько неожиданно, что мужчина моментально распахнул глаза, шумно втянув воздух в лёгкие. Секунда, и взгляд упал на собственный торс. И всё напряжение, что держало его даже во сне, как-то сразу растворилось. Губы тронула тёплая, по-настоящему живая улыбка. — Сохи... — тихо выдохнул он, подняв руку и запустив пальцы в мягкие детские волосы. В ответ раздалось тихое, приглушённое одеялом хихиканье. Девочка оторвала голову, и солнце сразу будто стало ярче — Доброе утро, папа, — сказала она, будто это был самый лучший момент дня. Мён Ёндэ моргнул, всё ещё не до конца проснувшись, но сердце уже сдалось — эта улыбка всегда снимала с него весь накопившийся за день груз. Ей только шесть, но она уже так уверенно держала его за руку, будто могла тянуть его хоть на край света. — Угу… доброе, — он всё-таки сел, опершись локтями о колени, и устало потер лицо ладонями. — Бабушка сказала, завтрак готов! — торжественно заявила она, быстро вскочила на ножки и обеими руками схватила его за ладонь. — Пошли-пошли-пошли! Она дёрнула его с неожиданной силой для такой крошки, и Ёндэ не смог сдержать тихого смешка. — А если папа ещё пять минут поспит? — притворно проворчал он, но уже поднимался, медленно сдвигая одеяло. — Нет, — с решимостью ответила Сохи и снова потянула его за руку. — Остынет! И ему ничего не оставалось, кроме как подняться, чуть взъерошив себе волосы другой рукой. — Ладно, ты победила, — сказал он, поддавшись её маленькому натиску и вставая с футонa. Сохи снова засмеялась, довольная своей победой, и тут же побежала к двери, словно боялась, что он передумает и снова ляжет. Ёндэ, глядя ей в спину, вдруг поймал себя на мысли: шестой год уже пошёл… Как же быстро это всё пролетает. Он всегда считал, что фраза «дети растут быстро» — выдумка из чужих рассказов, но сейчас, наблюдая, как Сохи в нетерпении скачет на месте у двери, впервые почувствовал, что да — правда быстро. Слишком быстро. Ёндэ, всё ещё окончательно не проснувшийся, плёлся за дочерью, которая не отпускала его руку и упорно тащила к кухне. Оттуда уже доносился запах поджаренного кунжутного масла, перемешанный с ароматом лука и чего-то ещё тёплого, домашнего. На маленькой кухне, у старой газовой плиты, стояла бабушка, Пак Боён, на ней был выцветший фартук, а чуть дальше был дедушка, Мён Ильсам, раскладывал тарелки за низкий стол. Бабушка задумчиво переворачивала что-то в сковороде деревянной лопаткой, пока не услышала торопливые шаги и не повернула голову. — Ащ, ну Сохи! — протянула бабушка, качнув головой и прищурившись. — Чего ты так рано его подняла? Папа устал, должен выспаться. Слова прозвучали как мягкий укор, но в голосе было больше тепла, чем упрёка. Боён прекрасно понимала – внучка просто скучает. Да и кто бы не скучал, если отец приезжает всего на пару дней раз в полгода? — Ничего, я уже как огурчик, — попытался разрядить обстановку Ёндэ, потерев шею ладонью и улыбнувшись, но мать тут же отвернулась к плите, сделав вид, что не слышала его. Впрочем, как и всегда. Все уселись вокруг низкого стола: дедушка по привычке ближе к двери, Боён у плиты – чтобы в любой момент вскочить и что-то подогреть, а Ёндэ и Сохи рядом друг с другом. Маленькая комната заполнилась запахом риса, поджаренного кимчи и тёплого бульона с водорослями. Всё выглядело до нелепого просто и спокойно. Тёплая сцена должна была греть. Но вместо этого по телу пробежали мурашки, как будто кто-то резко открыл настежь окно и впустил холодный утренний воздух. через мгновение перед глазами снова проступил белый потолок – знакомая трещинка в углу, ровные полосы штукатурки. Сон, конечно. Всего лишь сон. Сохи лежала на своём футоне, на спине, и первой мыслью стало то, что одеяло опять сползло ночью. Может, именно поэтому ей и снились все эти сцены? Не воспоминания, а наваждение. Она прикрыла глаза ладонью, будто пытаясь стереть с ресниц остатки сна и села. Веки слипались, нос слегка хлюпал – неужели простыла? Приложила прохладную ладонь ко лбу, прислушалась к себе: жара нет. Всё вроде нормально. Но почему же тогда, каждый раз, когда ей снится то, что она яро пытается забыть, внутри остаётся только глухой холод, словно в тех воспоминаниях спрятано не тепло, а чужой, неотвязный пистолетный гул у виска? Сохи закрыла глаза, глубоко вдохнув и пытаясь хоть чем-то перебить навязчивые образы. Хоть чем-то. Она старалась думать о школе, о зарплате, но чем сильнее прилагала усилия, тем отчётливее прорывалось это – сон. И то, что в нём было. Голос, который она давно не должна была слышать. Словно мозг сам издевался над ней, подсовывая именно то, чего она всеми силами избегала. Но вдруг её мысли прервал другой сигнал – более реальный, ощутимый. Запах. Он будто «остался» от сна, и Сохи сперва даже не поняла, что это не иллюзия. Аромат кимчи и ещё чего-то острого, тянущегося специями по всему дому. Вдох, и стало ясно: это действительно не во сне. Она моргнула, и вместе с запахом в уши ворвался гул голосов. С кухни звенела посуда, доносился смех и негромкий разговор. Бабушка и дедушка уже были на ногах. Сохи резко села ровнее, оглядываясь по сторонам в поисках телефона. 6:08. Будильник ещё не прозвенел – у неё было двадцать с лишним минут. Но если дед проснулся, это ладно, он всегда так. А вот бабушка… бабушка никогда не вставала раньше неё. Сон будто окончательно слетел. Сохи выскочила из комнаты, босыми ступнями пробежала по скрипучим половицам, и чем ближе подходила, тем насыщеннее становился аромат еды. — О, проснулась? — дед сидел за столиком, улыбчиво поднимая взгляд на внучку. — Давай, садись, — подхватила бабушка. На ней был её привычный лавандовый фартук, а руки она как раз вытирала о сухую тряпку, будто только что закончила готовить. Сохи остановилась у порога, не решаясь сделать шаг дальше. Словно эта сцена сама по себе была каким-то сбоем. Её глаза метнулись к лицам стариков, потом — к столу. И там, среди тарелок и мисок, красовалась тарелка с токпокки. — Ну и чего ты встала? Садись и кушай, пока время есть, — мягко выдохнула бабушка, развязывая лавандовый фартук и аккуратно складывая его на привычное место. — Бабушка сегодня пораньше поднялась, чтоб тебя порадовать, — с улыбкой подхватил дед, он выглядел готовым к трапезе, а Сохи всё ещё стояла, будто вкопанная в дверном проёме. Необычное чувство кольнуло внутри. Обычно её утро всегда одно и то же: проснуться первой, успеть приготовить завтрак, чтобы к подъёму бабушки и деда всё уже было готово. А теперь… наоборот. Как будто мир на секунду перевернулся с ног на голову. Сохи вздохнула и всё же присела, глубже вдохнув воздух, наполненный ароматом еды. — Давай-давай, пока опять в школу не ускочила с пустым желудком, — с воркотнёй произнесла бабушка и ловко поставила перед внучкой тарелку. Токпокки. Ярко-красный соус блестел на утреннем свете, сыр сверху медленно таял, тянулся золотистой корочкой. Порция явно больше, чем Сохи могла осилить за раз. — Ты ж так любишь токпокки. Вот хоть это поешь перед занятиями, — с неожиданным упрямством добавила бабушка. И вот это было особенно странно. Не только ранний подъём, не только сама забота – а именно то, что именно бабушка, которая всегда ворчала про «правильный завтрак», сейчас ставит перед ней тарелку «уличной» еды. Сохи будто на секунду сбилась в мыслях, моргнула. Она опустила взгляд в тарелку. В животе чуть дрогнуло – впервые за несколько дней она почувствовала настоящий аппетит. Дедушка чуть улыбнулся, глядя на внучку поверх чашки с чаем. — Кажется, впервые за этот месяц вижу глазами как ты ешь, — хмыкнул он, и в голосе было больше облегчения, чем шутки. — Жуй давай, а то совсем исхудала. Сохи послушно опустила взгляд обратно в тарелку. Всё выглядело будто обычно: её дедушка с бабушкой запах еды, тихое утро. Но чем дольше она сидела, тем отчётливее понимала –привычность тут была какой-то надуманной. Странной. Еда и правда была вкусной. Особенно вкусной – ведь готовила бабушка. Токпокки тянулись сыром, вкус мягко таял во рту. Сохи не сразу заметила, что у неё давно не было такого аппетита. Она ела, в груди стало тепло. Но тепло это не радовало, а скорее сбивало с толку. Сколько она себя помнила, последний раз бабушка готовила… может, месяц или два назад. А всё остальное время – она сама. Она вставала раньше всех, хлопотала по кухне, следила, чтобы всё было в порядке, шмыгала между школой и подработкой. И теперь – сидеть вот так, и ничего не делать, кроме как есть?.. Было непривычно. Непривычно в плохом смысле. Ведь это её обязанность. Это её жизнь. Она должна всё делать ради стариков. — Я просто… хотела извиниться, — вдруг заговорила бабушка, и тишина за столом будто сжалась. Сохи подняла глаза, держа палочки на весу. Лёгкий стук сердца отозвался где-то в горле. — Извиниться? — переспросила она, даже не пытаясь скрыть удивления. Бабушка не притронулась к еде, сидела ровно, взглядом будто уткнувшись в собственные руки. — За мои вчерашние слова… — выдохнула она. У Сохи руки дрогнули. Она оцепенела. В груди холодно сжалось, будто это утро только что треснуло. — А… вчерашнее… — её голос сорвался на шёпот, почти без воздуха. Дед, жуя рис, удивлённо переводил взгляд то на жену, то на внучку. Он явно ничего не понимал. — Какие слова? — пробормотал он, но ответа не последовало. Ответа не последовало ни через десять секунд, ни через тридцать. Сохи уткнулась в тарелку, старушка в свои ладони. Они-то поняли друг про друга без слов. А вот дедушка нет. Но догадывался. Особенно глядя на то, как внучка вдруг стала есть медленнее, будто каждый кусок застревал в горле. — Эй, Сохи, — протянул дед, чуть наклоняясь вперёд. Он слишком хорошо знал, как умеет сгущаться воздух за столом. А значит, пора было его разрезать. — Смотри, букашка! — бодро, почти театрально воскликнул он, ткнув пальцем куда-то на стол. И сработало. Сохи подпрыгнула так резко, что коленями врезалась в нижнюю кромку стола – громкий глухой удар отозвался в тишине, загремела посуда. Она попыталась вскочить, но неуклюже зацепилась ногой за край и с грохотом свалилась на пол на пятую точку. Через секунду и вовсе отползла к дверному проёму, с таким выражением лица будто увидела привидение. — У-у-у-убери! — заикающимся голосом выдавила она, хватая воздух рваным дыханием, пока ползла назад, будто каждое слово давалось с боем, через секунду спрятавшись за стену, что видна лишь ее выглядывающая макушка. Дед расхохотался так, что даже стол затрясся. Смех у него был громкий, заразительный, тот самый, что заполнял всю кухню и заставлял стены будто вибрировать. Для него это было лучшее подтверждение: старые методы работают до сих пор. Атмосфера, и правда, разрядилась. Как всегда, благодаря одной маленькой, но очень настоящей слабости Сохи. Её вечная инсектофобия оказалась сильнее любых вчерашних слов. Бабушка, которая до этого лишь удивлённо раскрыла рот, не ожидая такого поворота, не сдержала тихое хихиканье. Но тут же снова натянула строгое выражение лица, хлопнув деда по плечу: — Угомонись ты! — проворковала она, едва ли сама сдерживая улыбку. — Старый пердун. Насекомые – это, наверное, единственная вещь, которая вводила Сохи в настоящий ужас. Ничего не пугало её так, как вид летающих, усатых и шевелящихся тварей. Даже самые безобидные муравьи или крошечные жучки с самого детства превращались для неё в кошмар. Хотя, конечно, никакой букашки на столе и вовсе не было. — Дедушка! — недовольно фыркнула Сохи, неловко поднимаясь на ноги, будто секунду назад её колени не отказали при одном только слове «букашка». Она неуверенно вернулась ближе к столу, скользнув косым взглядом по поверхности и краям, проверяя, нет ли действительно там чего-то ползучего. Если бы увидела хоть малейшее движение – точно бы в ту же секунду вылетела в коридор, даже не думая. Дед всё ещё не мог перестать хохотать, гордый своей выходкой, но смех стих, когда Сохи наконец заговорила: — Я пойду собираться. Мне нужно спешить… — пробормотала она и тут же шмыгнула из кухни в коридор. — Сохи! — хотела откликнуть её старушка, но шаги внучки уже скрылись в ванной. — Вот же… даже половину не съела, — выдохнула бабушка, напряжённо глядя на всё ещё наполовину полную тарелку токпокки. Потом перевела взгляд на мужа, который до сих пор едва заметно трясся от сдерживаемого смеха. — Чего лыбу давишь?! Жуй молча! Сохи так и не могла выкинуть из головы эту дурацкую «букашку». Даже по дороге в школу, торопливо перебирая ногами, чтобы успеть прибраться в классе до прихода остальных, она мысленно по-белому проклинала дедушку за его выходку. Ну разве можно было так?! Знает же ведь – насекомые для неё хуже любого кошмара. Если бы там реально оказался таракан, и она его увидела… да весь стол вместе с едой, да и сам пол, наверное, уже перевернулись бы к чертям. Сохи поёжилась, вспомнив, как ещё с детства каждый раз в слёзы бросалась даже от одного муравья. Маленькая чёрная точка, а она уже в панике. А если это был таракан… да о чём тут говорить! Даже сейчас внутри всё сжимается, стоит только вспомнить этих мерзких усатых тварей. Зайдя наконец в прохладный класс, Сохи резко мотнула головой, будто отряхивая из памяти все эти мерзкие образы. Вздохнула, поправила рукава и как обычно взялась за уборку. Полы, парты, окна – всё по накатанной, без лишних мыслей. И как назло, именно в тот момент, когда Сохи протирала окна и уже собиралась их открыть, прямо перед её лицом на стекло со смачным шлепком уселась цикада. Живая, жирная, жужжащая. Сохи отпрянула так резко, что чуть не свалилась попой на пол. И вовсе не радовало то, что от огромной цикады её отделяло целое стекло: её ни капли не успокаивали эти границы. Особенно когда эта цикада продолжала жужжать, трепыхать крыльями и дёргать своими лапками. Жужжание било по ушам так, что казалось – ещё чуть-чуть, и оно залезет под кожу. Сохи поспешно отступила, прошла в другой конец класса и сунулась к протирке парт, делая вид, что ничего не произошло. «Вот пускай сидит и жужжит себе,» — подумала она, — «Я к окну вообще не подойду, пока оно само не улетит». Сохи глубоко вздохнула и украдкой взглянула через плечо. Цикада всё ещё сидела на стекле, живая и довольная. — Ну и сиди. — пробормотала она, с раздражённым вздохом вернувшись к парте. Сохи торопливо протирала парты, склонившись так, будто от скорости работы зависела её жизнь. Но всё равно то и дело бросала косые взгляды на наглую цикаду, которая продолжала трещать на стекле, будто специально, из вредности. Ну почему такие штуки вообще существуют? Вот все вокруг повторяют одно и то же: «они не опасны для людей, просто жужжат». Но знание это ничего не меняло. От одного вида её тонких дёргающихся лапок сердце ухало куда-то в пятки. Забавная ирония – Сохи даже бабочек недолюбливала. Пусть не так панически, как тараканов или пауков, но всё равно… Все всегда умилялись их пёстрым крыльям, а она видела только усики и лапки, которые копошатся, словно у самых обычных насекомых. Красота крыльев — это обманка. Без них бабочка выглядела бы не лучше, чем кузнечик или жук. Мысли сбились, когда Сохи задержалась у третьей парты третьего ряда. На деревянной поверхности жирным чёрным маркером красовалась целая коллекция ругательств. «ХУЕСОС» — особенно крупно, так, что резало глаза. Чуть пониже: «ДОЛБОЁБ». Наискось сбоку: «СДОХНИ», рядом мелко и коряво «ОТБРОС». И ещё кое-где — просто грязные каракули, но и они складывались в общее, мерзкое пятно. Сохи невольно напряглась. Она слышала эти слова десятки раз – в коридорах, на улицах, даже на телефоне у ребят из класса. Но сама никогда их не произносила. Даже мысленно не давала себе выговорить вслух. И, наверное, поэтому смотреть на эти чёрные буквы было особенно неприятно, почти физически тяжело. Она прищурилась, пытаясь вспомнить, кто здесь обычно сидит. Мысли сперва путались, но память всё же подсказала: Вон Уджин. Точно. Тихий парень, ссутулившийся за этой партой, вечно прячущий глаза. Конечно, Сохи замечала, что его частенько поддевают. Но чтобы вот так – исписывать парту матом? Она и представить не могла. Сохи тяжело выдохнула и вернулась к делу. Попробовала потереть тряпкой – ничего. Чёрный маркер даже не размазался. Пришлось шмыгнуть к шкафчику. В памяти всплыло, что классный руководитель как-то оставлял там бутылку с доместосом. И повезло: стоило нанести немного на тряпку и потереть, как буквы начали понемногу сходить, оставляя мутные разводы. Ну хоть так. Теперь оставалось только приложить силу, и Сохи, стиснув зубы, принялась яростно тереть столешницу. Вскоре, после того как Сохи наконец-то оттерла весь этот злополучный маркер, вымыла парты и заметила, что жирная цикада всё-таки куда-то улетела, начались уроки. Шумно, как обычно: скрип стульев, шарканье обуви, приглушённые выкрики через весь класс. И всё равно день казался странным. С самого утра – с неожиданного завтрака от бабушки, потом – тишина во время уборки, когда в класс так никто и не заглянул. И даже сейчас, на первой перемене, было непривычно. Обычно возле её парты каждый раз собиралась свора девчонок – гоготали, трещали без умолку, перемежая слова крепким матом. Но сегодня… нет. Они прошли мимо. Даже не глянув на неё, словно Сохи и вовсе не сидела за своей партой. Компания на этот раз облепила парту Ким Ёчжон, и весь гул перекочевал туда. Староста сидела в окружении словно в центре какой-то сцены. Сохи наблюдала за этим краем глаза. И честно? Это, наверное, впервые за день показалось ей приятной странностью. Никто не толпился рядом, никто не мешал, не раздражал. Можно просто спокойно посидеть, слушая гул на расстоянии, и впервые за долгое время насладиться тишиной вокруг собственной парты. Даже воздух в классе будто стал легче. Она на секунду подняла глаза в сторону столпившихся девчонок. Все они жались ближе к парте Ким Ёчжон, словно тянулись к ней сами собой. А сама староста сидела, как обычно, с видом хозяйки положения. Только если смотреть чуть внимательнее – в этом спокойствии что-то было неестественное. Словно в её взгляде, слишком холодном для утреннего шума, таилось что-то другое. — Ким Ёчжон, — женский голос прорезал тишину ужина. Пятнадцатилетняя Ёчжон оторвала взгляд от тарелки с карри, где в соусе плавали кубики моркови и картошки, и нехотя посмотрела на мать. Та сидела вся такая напыщенная, с лёгкой улыбкой, будто её жизнь состояла из одних глянцевых фотосессий. Локтем на столе, подбородком на ладони. — Как прошёл первый день в старшей школе? — спросила она, глаза блестели спокойствием и чем-то похожим на интерес. Хотя по лицу дочери было видно: интереса к диалогу с родителями у Ёчжон минимум. На фоне этого почти домашнего спектакля слышался только звон вилки о тарелку да сухое клацанье клавиш ноутбука. Отец сидел рядом, но будто на другом конце вселенной. Вечно сосредоточенный, даже ужин для него был просто удобной паузой, где можно не отрываться от работы. Нормально, — процедила Ёчжон, не поднимая глаз. В голосе не было раздражения, скорее усталое равнодушие. Она ковырнула морковку в соусе и сделала вид, что ест. Ну а что ещё можно сказать? С какой радости она будет рассказывать матери, что её всё и все бесят? Особенно при отце. Пусть он и не слушает, но мало ли. — Меня старостой назначили, — добавила она после короткой паузы. Сказала почти сквозь зубы, но мать моментально оживилась. — Правда? Ах, ну конечно! Я знала, что именно тебя выберут! — воскликнула мать, будто Ёчжон совершила что-то невероятное. Староста закатила глаза. Ну да, удивительно, правда? Будто она не была старостой в младшей школе. Потом в средней. И теперь снова. Как будто это всё не заранее предсказуемо. — Как тебе новое окружение? Кан Йера с тобой в одном классе? — мама продолжала тараторить, даже не давая дочери время пожевать. У Ёчжон дёрнулся уголок губ. Конечно, она в курсе, чьими стараниями Йера оказалась в этой школе. Именно она сама просила отца замолвить словечко за подружку дочери. Без связей этой дурочке дорога в Ёнмун была бы закрыта намертво, с её-то поведением и оценками – да её бы в обычную школу без проблем не приняли. — Ага, — выдохнула Ёчжон, отвечая на вопрос на автомате. Она перевела взгляд на отца. Точнее, на верхнюю часть его лица, видневшуюся из-за крышки ноутбука: хмурые брови, сосредоточенные глаза. Всё. — Там почти все с золотыми ложками во рту, медалисты или спортсмены, — наконец добавила она, облокотившись на стол. Слово «почти» она будто специально выделила про себя. Потому что в классе, кроме этих сияющих звёздочек с богатыми родителями, были и другие. Таких не прячут, но и не любят о них вспоминать. Ребята, которым государство выдало шанс учиться в престижной школе бесплатно. Стипендия за бедность, можно сказать. Их всегда легко вычислить. Не потому что они как-то одеваются хуже – не совсем, форма-то у всех одинаковая. Просто они другие: тише, незаметнее, держатся особняком. Словно боятся лишний раз дышать в чужом пространстве. Никакого блеска в глазах, никакой наглости – одни серые силуэты. И в новом классе у Ёчжон была ровно такая девчонка. Тихая, невзрачная, словно случайно затесалась не в тот мир. Мён Сохи. Ёчжон едва слышно фыркнула, едва только в голове всплыло имя этой девочки. Ну да, Мён Сохи. Даже вспоминать неприятно. Видно же сразу – нищета. Ни укладки, ни намёка на косметику, руки пустые – ни колец, ни серёжек, ни браслетов. Обувь – самые дешёвые кеды, да ещё и потёртые. Куртка обычная, как будто с рынка. Одно слово – мышь. И ведь никто этого даже не скрывал. Её специально представили всему классу, сразу после того как Ёчжон назначили старостой. И представили-то по, мягко говоря, любопытной причине: оказывается, эта серенькая приехала из Северной Кореи. — У нас в классе беженка из КНДР есть, — кинула Ёчжон между делом, бросив взгляд на мать. — Что? — та тут же навострилась, аж ресницы дрогнули. — Из КНДР? Правда? — Ага, — староста пожала плечами. — Странная такая. Реакция в классе тогда была точь-в-точь как у матери: все перешёптывались, таращили глаза, ахали. Но для Ёчжон этим «вау-эффект» и закончился. Серая мышь осталась серой мышью. Только и знала, что сидеть тихо да шарахаться от глупых вопросов про Ким Чен Ына. — И как она? — мать явно ждала подробностей. — Как... да никак, — Ёчжон сжала вилку чуть крепче. — Раздражает только, что ей внимание уделяют, только потому что у неё в прошлом история слезливая. Мать понимающе кивнула, но в её взгляде мелькнула тень любопытства. — После уроков всем классом в ресторан сходить хотели, — продолжила Ёчжон, уже с усмешкой. — Её тоже позвали. А она отказалась. Сказала, на работу надо. — На работу? — мать вскинула брови. — В её-то возрасте? — Ну, видимо, — хмыкнула Ёчжон. — Представляешь, ученица престижной школы и после уроков идёт пахать. Смешно звучит. Среди нас кто-то вообще работает? Да никто. Максимум «дети бизнеса». А эта… ну, что она может? На кассе сидеть или полы мыть? Она усмехнулась ещё раз, уже злее. Её и вправду раздражало: почему какой-то беженке достаётся внимание только из-за её бедности, а не за реальные достижения? — В этом нет ничего смешного, — внезапно прорезал накаляющую болтовню отец, и от этого и Ёчжон, и мать слегка вздрогнули. Он соизволил оторваться от ноутбука, с хлопком закрыв крышку, и перевёл острый взгляд через очки на дочь. — Ты, как раз-таки, должна брать пример с таких детей, как она. — слова прозвучали так холодно, что Ёчжон невольно сжалась. Она уже знала по тону, что сейчас последует привычный отчёт: не за мелочь, а за что-то, что, по мнению отца, было чуть ли не катастрофой. — Я, между прочим, в твоём возрасте, Ким Ёчжон, бросил школу и пахал, чтобы хотя бы поступить в университет, — добавил отец, и комната словно замерла. Даже фоновый шум с улицы притих, будто уважая вес его слов. Любому другому человеку было бы стыдно, а Ёчжон тем более: его речь попадала прямо в сердце. — Если я дал тебе возможность учиться в высшем обществе, которой не имел сам, — он сделал паузу, почти ощутимую, — Это не значит, что ты имеешь право так выражаться о тех, кому повезло меньше. Ёчжон сжала губы. Слово «повезло» отца звучало особенно больно. Да если бы старший брат, на которого изначально отец возлагал надежды, не свернул с пути ещё до окончания школы, о Ёчжон, возможно, и не вспоминали бы с такой строгостью. А так… она рвала себя на части, стараясь заслужить хоть каплю его внимания. — Я был бы рад показать тебе, насколько трудной может быть жизнь, Ёчжон, если бы не любил тебя так сильно. Но это точно не значит, что я не могу разочароваться в тебе. Ёчжон чуть проглотила ком в горле. Тот голос, та строгая логика отца – она знала, что это не просто гнев, а смесь разочарования и родительской любви. Если конечно эта любовь должна выражаться таким образом. Отец резко встал, хлопнув тяжёлыми ладонями по столу так, что посуда дрогнула, словно он поднимал голос на октаву выше, чтобы всем показать, кто здесь главный. Именно это Ёчжон ненавидела больше всего. Он всегда умел найти какую-то мелочь и разорвать её в клочья вместе с её настроением, под предлогом, что она должна стараться больше. Похвалить? Никогда. Ни разу. — А разочароваться мне есть из-за чего, — холодно начал он, словно отчитывал не дочь, а подчинённого на работе. — Например, за то, что ты когда-то позволила себе поддаться таким слабым чувствам, как зависть и ревность. Ёчжон сжала пальцы на столе. Эта ошибка, один единственный промах, словно шрам на душе, – а отец вспоминал о нём снова и снова, спустя два года. — Неужели ты и сейчас собираешься использовать силу, которую я дал тебе, чтобы получить славу, чтобы причинить боль тому, кто слабее, лишь потому что завидуешь? От каждого слова хотелось выблевать ужин желчью вместе с кусками еды прямо на тарелку. Горечь, раздражение, злость – всё смешалось в одном внутреннем комке. — Так вот, Ёчжон, — продолжал он, шагнув ближе к дочери, — Если чувствуешь несправедливость, решай её не столкновением с соперником, а обгоняя его своими способностями. Значит, тебе нужно больше стараться. Последние слова стали для Ёчжон последней каплей. Она вскочила из-за стола, не глядя ни на кого, быстрым шагом рванула к коридору, затем – наверх по лестнице в свою комнату. — Дорогой, это уже слишком! — слышался маминый протест из кухни, но отец не шелохнулся, садясь обратно за стол. — Это просто переходный возраст, — спокойно проговорил он, — Она мне ещё спасибо скажет. — Ёчжон, ты слушаешь вообще? — голос раздался прямо у уха, выдернув старосту из воспоминаний и возвращая её обратно в классную реальность. Ёчжон вздрогнула, моргнула и встретилась с наглой рожей Кан Йеры, которая слишком уж близко подлезла. Слишком. Возникло дикое желание двинуть ей по хлеборезке, просто чтобы та не лезла. День и так паршивый, а тут ещё это пыльник дышит в лицо. Не успела Ёчжон даже спросить, что от неё надо, как вдруг Пак Джина взвыла на весь класс так, будто у неё из рук кость вырвали. — Кто это сделал?! — протянула она жалобным голосом, размахивая рукой в сторону третьей парты третьего ряда. Парты Вон Уджина, которая теперь блестела, как будто её только что отполировали до состояния музейного экспоната. — Кто стёр надписи?! Мой оппа с друзьями так старался, — наигранно захныкала Джина, надув губы и почти размазывая слёзы, — Как вообще можно было стереть маркер?! Её нытьё вызвало дикий ржач у всей своры девчонок. Они сами понимали, что это тупой цирк, и именно поэтому ржали ещё громче, включая саму Джину, которой, похоже, нравилось изображать из себя пострадавшую. — Ты че, ебанутая? — тут же заорала Йера, которой Джина своим воем практически пробила барабанную перепонку. — Кто у нас ещё парты натирает до блеска, если не Мён Сохи? — лениво бросила Юджи, не отрываясь от телефона. От этих слов Ёчжон снова передёрнуло. Ебучее имя, блять. Эта редкая фамилия, звучащая как ржавый нож по ушам. Автоматически взгляд соскользнул на парту Сохи. Та сидела всё так же тихо, с отрешённой рожей, будто витающей где-то далеко. И вот что бесило до чёртиков: эта серая мышь могла себе позволить просто сидеть и не париться, тогда как самой Ёчжон казалось, что её мозги взорвутся от того, что она только думает о ней. Это же сука несправедливо. Почему именно староста обязана ломать себе голову и рвать жопу, а у этой – спокойствие, работа после уроков, и вообще будто на всё сверху насрано? Но стоило Ёчжон вспомнить кое-что, внутри вдруг стало легче. Точно. Как же она могла забыть. На губах появилась кривая ухмылка, и взгляд не отрывался от спины Сохи. — Фу, блин, отвали, дура тупая, — хохотнула Йера, отпихивая Джину, которая опять пихала ей в лицо какую-то мерзкую хуйню из Инсты. Но тут Йера заметила старосту. Точнее её лицо. Эта ухмылка. Такая, будто Ёчжон решила лично кого-то похоронить заживо. Психованная сучка. И куда она так таращится? Йере долго гадать не пришлось. Всё и так было понятно. «Ты чё, блять, влюбилась в неё, что ли?» — мелькнуло в голове. — «Отъебись ты уже от этой северянки». Йера сама от своих мыслей хмыкнула. «Извращенка ебанутая».

***

Прохладный ветер цеплял кончики волос Сохи, трепеща их в разные стороны. Она шла медленно, придерживая ладонью лямку рюкзака, в то время как глаза упирались куда-то в серый асфальт. Мысли текли сами собой: работа, деньги, старики, как всегда. Надо бы, может, поискать ещё одну подработку… в те дни, когда нет доджанга, было бы неплохо занять себя чем-то полезным. Сегодня было особенно тихо. Доджанга не было, значит и Сон Тэхун не ждал её у ворот. Она уже несколько минут пинала попавшийся камень, словно это и был её сегодняшний компаньон. Сохи снова пнула камень. Тот отлетел дальше, чем она планировала, да ещё и не в ту сторону. Всё равно – поворачивать ей нужно было в переулок. Но стоило сделать всего пару шагов, как путь перегородили. — Эй, крошка, — хрипловатый мужской голос раздался так близко, что Сохи резко застыла. Перед ней выстроилась толпа парней, кучкой рассевшихся прямо в том самом переулке, по которому она всегда шла домой. Сердце кольнуло нехорошее предчувствие. — Куда идёшь? — первый, что стоял прямо напротив неё, ухмыльнулся так мерзко, что всё внутри Сохи сжалось. Она сразу поняла – не туда вляпалась. Надо уходить. — Простите… — едва слышно выдохнула она и попыталась обернуться. Но сзади уже встали двое. Сбоку ещё пара. Окружили. — Куда убегаешь? — протянул высокий, тот самый, что вышел вперёд. В голосе была наглая веселость, от которой кровь стыла. — Давай поболтаем. Сохи судорожно сжала пальцами лямку рюкзака, шагнула назад — и тут же упёрлась в холодную кирпичную стену. Круг замкнулся. — Не надо никуда убегать, я не кусаюсь, — ухмыльнулся урод прямо напротив неё, нагибаясь почти вплотную. Запах сигарет ударил в лицо, его горячее дыхание щекотало щёку. Улыбка у него была хищная, глаза скользили по её лицу, шее, по её дыханию, будто он выбирал, где больнее вцепиться. Сохи чувствовала, как сердце забилось где-то в горле. Она старалась не встречаться глазами с этими парнями, будто отводя взгляд могла раствориться, стать невидимой. Но их ржание, переглядывания, ухмыляющиеся рожи – всё давило, словно воздух вокруг стал в два раза тяжелее. — Ну, мышка, испугалась? — хрипло протянул высокий, его ухмылка становилась шире с каждой секундой. Он сделал шаг ближе, и теперь между ними было всего пару сантиметров воздуха. Прежде чем Сохи успела отшатнуться, он протянул руку. Шершавые пальцы коснулись её щеки, скользнули к виску и заправили выбившуюся прядь волос за ухо. Движение будто ласковое, но от него по коже пробежал мерзкий холодок, словно паук пробежал по лицу. — Какая нежная, — тянул он противным, сладким голосом, наклоняясь ещё ближе. И вдруг его ладонь резко сомкнулась на её подбородке, приподняв лицо вверх, заставляя встретиться глазами. Большая ладонь грубо держала её щёки, ногти впивались в кожу. — Ну-ка, давай, улыбнись мне, — прошипел он с фальшивой нежностью, будто издеваясь, будто играл. Его дыхание пахло дымом и дешевым алкоголем. — Чего такая серьёзная? Мы ж просто хотим познакомиться. Позади тут же раздались сдавленные смешки. Остальные стояли полукругом, переглядывались, выглядя так, будто уже вгрызаются глазами в чужую добычу. В их взглядах было то же самое хищное голодное выражение, что у стаи дворовых собак, обнюхивающих падаль. — Такая чистенькая, небось, правильная девочка, — протянул другой, более низкий, с боку от Сохи. Его слова вызвали новый всплеск смеха. — Смотри-ка, дрожит вся — поддакнул третий, цокнув языком. Сохи зажмурилась на долю секунды, глотая комок страха. Она судорожно сжала лямку рюкзака так сильно, что костяшки побелели. Но тело отказывалось слушаться: ни шагнуть, ни вырваться. Казалось, ноги приросли к асфальту. Собрав в кулак последние крохи смелости, Сохи резко дёрнула головой в сторону, вырываясь из цепкой лапы ублюдка. Щёку ещё жгло от его прикосновения, а сама она, зажмурившись, тяжело сглотнула. В ушах билось сердце так громко, что заглушало смех и выкрики. «Надо уходить. Сейчас же». — Извините… мне пора, — её голос дрогнул, прозвучал тише, чем хотелось. Она шагнула в сторону, надеясь проскользнуть мимо, будто ничего не произошло. Но стоило ей сдвинуться, как парень вцепился в её плечо, резко впечатав спиной в холодную кирпичную стену. — Куда собралась? — его голос стал низким, жёстким, срывающимся на раздражение. — Я с тобой ещё не закончил. Толпа загоготала, кто-то громко свистнул, другой выкрикнул: — У этой сучки характер есть, вырывается! — Ты кому тут зубы показываешь, а? — процедил главный, пальцы на её плече сжались так, что стало больно. Он даже не напрягался, а Сохи хватало одного его движения, чтобы чувствовать себя пленённой. Она зажмурилась, стараясь не встречаться взглядом, но он специально подался ближе, почти вплотную, так что его тень заслонила свет. — Недотрогу из себя строишь? — ухмылка на его лице стала шире. Его глаза скользнули вниз, к её форме. — Недотроги в таких коротких юбках не ходят. Сзади снова раздались мерзкие смешки, будто каждый его комментарий был самой смешной шуткой. Сохи хотелось провалиться сквозь землю.