12. «Бей по яйцам»

Раздражение не отпускало Ким Ёчжон весь день, аж до скрежета зубов. Казалось, стоит ей ещё чуть сильнее сжать челюсти – и они хрустнут, как грёбаный лед в стакане. Внутри всё кипело так, что староста готова была проломить башкой стеклянную дверцу кухонного шкафчика, лишь бы это бешенство хоть куда-то вышло. И снова, в тысячный раз, в голове звучало одно и то же имя: Мён Сохи. Ёчжон никогда не думала, что можно настолько беситься из-за какой-то мелочи. Тем более из-за такой, как эта северянка. Смешно, блять. И самое тупое – у неё даже нет реальной причины ненавидеть Сохи. Ну серьёзно: за что? Ничего особенного та не сделала. Но всё равно Ёчжон выворачивало. Может, причины и есть, но они настолько жалкие, что самой себе вслух их произнести – стыдно, будто признается в собственной никчёмности. Но дело было даже не в этом. Староста не могла позволить себе настолько злиться. По крайней мере открыто. Её образ идеальной Ким – аккуратной, собранной, правильной – не имел права треснуть только из-за какой-то зависти и жалкой выедающей мозг ревности. И всё же, ещё немного – и она точно вломится башкой в этот ебучий шкаф, и с неё будет снята маска. Мысли резко прервал противный хриплый кашель из коридора. Ну конечно. Старший брат вернулся с перекура и снова звучал так, будто сейчас вывалит лёгкие на ковёр. Ёчжон косо глянула на дверь, и в проёме сразу обозначилась высокая фигура брата, Ким Чонсу. — Потише, мама спит, — ровным голосом пробросила она, снова разворачиваясь к столешнице. Вспомнила, что вообще-то собиралась заварить себе кофе, а не лбом врезаться в шкафчик, где это чёртово кофе хранится. — Переживёт, — хрипло отозвался Чонсу и, будто специально, снова кашлянул громче. Вот же гандон. — Мне тоже кофе сделай, — добавил он, даже не двигаясь с места. Ёчжон скривилась, как будто проглотила что-то тухлое. Сделать кофе этому куску дерьма? Да щас. Ей вообще до сих пор трудно поверить, что это её старший брат. Ему уже за двадцать, а сидит у родителей на шее, даже в универ не поступил – отмазался тем, что «учёба не для него». Конечно, не для него. Для кого – для нормальных людей, которые не просирают жизнь в ноль. — Переживёшь, сам себе сделай, — буркнула она, даже не поворачиваясь. Она уже перестала слушать брата. Его вечно однообразные, слегка насмешливые выебоны звенели где-то фоном, не задевая по-настоящему, пока она спокойно заваривала себе кофе. Горячая струя воды падала в кружку, поднимая клубы пара – и всё, что она думала, это как бы всадить этот же кипяток братцу за шиворот или втащить башкой в тот шкафчик, который секунду назад сама едва не пробила. — Хорош выёбываться, я тебя старше, — наконец протянул Чонсу с видом царя, будто поставил точку в дискуссии. Ёчжон бросила на него косой взгляд, молча отхлебнула глоток и только потом процедила: — То, что ты старше, значит только одно – ты сдохнешь раньше. Чонсу на секунду замер, а потом расхохотался. Настолько искренне, что аж поперхнулся лапшой, которую как раз размешивал вилкой. Закашлялся, но продолжал ржать, словно её язвительность для него – не оскорбление, а комедия года. Вот же гад. Мерзость. — Чё у тебя такое лицо кислое? — всё-таки откашлявшись, протянул он, прищурившись. — Оценку плохую получила? В кои-то веки старший брат реально поинтересовался её делами. Только вот стоило секунду подождать – и он уже снова уткнулся в телефон, хмыкая над чем-то своим. — Или Йера опять чё-то учудила? — добавил он как будто невзначай, но попал чертовски близко. Ёчжон напряглась. Честно? Отчасти он был прав. Эта сучка Кан Йера и была причиной того, что у неё всё внутри сейчас на взводе. Если бы не тот злополучный день в караоке, староста сидела бы спокойно и пила свой чёртов кофе, а не жрала себя изнутри. — ...Можно и так сказать, — буркнула она, чуть запрокинув голову назад. Будто пыталась вытрясти из мозгов всю накопившуюся гниль вместе с этим словом. — А чё терпишь-то? — не отрывая глаз от телефона, пробормотал Чонсу. — Просто врежь ей и отрежь волосы, как ты любишь. Эти слова словно отрубили звук в комнате. Даже горячий пар над кружкой в руках Ёчжон вдруг показался ледяным. Вот же ублюдочный выродок. Ему, блядь, весело. Значит, просто решил поиздеваться, ткнуть в её прошлый косяк, надавить на самое больное? Ёчжон сжала кружку так, что костяшки пальцев побелели. Всего один рывок – и обжигающий кофе окажется на рожe Чонсу, а кружка заедет прямо в его лоб. Ей даже приятно на секунду представить, как он орёт, держась за глаза. Но нет. Она сглотнула злость, заставила себя глубоко вдохнуть и стерпеть. Она не должна реагировать. Тем более – на жалкие провокации от такого ничтожества, как её брат. Сколько он дерьма намешал в своей жизни, и в жизни отца? Сколько раз выставлял семью на позор? Хватало. Но вот он сидит, хлюпает лапшой, обутый в новенькие джорданы и даже ухом не ведёт. Живёт, как паразит, и ещё смеет раздавать советы. А она? Она позволила себе всего один проёб. Одну ошибку. Тогда, в средней школе. И, сука, сделала её именно потому, что послушала этого дебила. Он и сказал ей: «Просто врежь ей, и всё». Тогда она повелась. Тогда она с удовольствием поддалась соблазну адреналина, почувствовала власть. Вмазала по лицу девочке, которая нравилась мальчику, который нравился старосте. И что это ей дало? Два года позора, тень на репутации, отцовские нравоучения, которые до сих пор режут по мозгам. Дежавю, блять. Только теперь это второй год старшей школы, и снова какая-то серая мышь оказывается между ней и её чувствами. Даже не специально, даже не понимая, что мешает. Тогда Ёчжон была моложе и тупее. Но сейчас… сейчас она не имеет права на такую ошибку. В отличие от Чонсу. У него прав нет и обязанностей никаких. Ему и терять-то нечего. Ёчжон вдруг будто током пробило. Мысль щёлкнула в голове, как лампочка в тёмной комнате. Она медленно повернула голову и уставилась на брата. Тот сидел, шумно всасывал лапшу, даже не заметив её взгляда. Она не может позволить себе ещё один косяк. Но Чонсу?.. Чонсу может. Никто и не удивится. Ёчжон почувствовала, как уголки её губ предательски дёрнулись вверх. Едва сдержала ухмылку, прикусив внутреннюю сторону щеки. — Эй… Оппа, — выдохнула она. Чёрт. Даже у неё самой внутри всё скривилось от этого слова. Оппа? Серьёзно? Он в жизни не заслуживал ни капли уважения, не то что этой вежливой приторности. Максимум – пинка под яйца. Но в этот раз она хвалит себя: сдержалась, не поддалась на провокацию, значит теперь может позволить себе эту маленькую «жертву». Чонсу замер. Приоткрыл рот, и кусок лапши со свистом свалился обратно в тарелку. Он таращился на сестру, как будто она только что объявила, что выходит замуж за инопланетянина. Да, саму Ёчжон это тоже поражало. Но раз уж начала играть – отступать нельзя. — Можешь мне помочь? — голос её прозвучал неожиданно мягко, почти сладко. И он помог. Не сразу, неохотно, с ворчанием – но помог. У каждого из них был свой интерес. Ёчжон знала это наверняка. Для неё это был способ избавиться от гниющей внутри злобы, наконец выплеснуть её так, чтобы никто не заметил пятен. Для Чонсу – очередная порция веселья. Он всегда твердил, что малолетки его не привлекают. Говорил это с таким видом, будто выше подобных «развлечений». Но стоило подвернуться случаю, стоило на горизонте появиться девчонке в его вкусе, да ещё и без защиты – все его слова превращались в пыль. И теперь это совпадение играло им обоим на руку. — А ты выглядишь лучше, чем на фото, — протянул тот самый высокий ублюдок, конечно же Ким Чонсу. Улыбка во весь рот, такая же широкая, как и мерзкая. Он нагнулся ещё ближе, заглядывая Сохи прямо в лицо, будто пытаясь прожечь её насквозь. Серая мышь? Да ни хрена подобного. Ёчжон врала даже самой себе. У этой мышки слишком милое личико, слишком чистый взгляд – и, к тому же, упрямство. Она хотя бы пыталась вырываться. Хоть и безуспешно, но не стояла как тряпка, а отворачивалась, дёргалась, цеплялась за своё достоинство, пусть и в таких ужасных условиях. Сохи понимала: вырваться будет тяжело. Практически невозможно. Но стоять неподвижно и ждать было ещё страшнее. Внутри всё тряслось, сердце грохотало, а пальцы впивались в лямку рюкзака так, что побелели костяшки. Единственная надежда – что им наскучит издеваться, и они просто потеряют интерес. Но Ким Чонсу смотрел на неё так, будто перед ним не живая девчонка, а кусок мяса, к которому он уже потянулся руками. Так смотрят только те, кто будто не видели женскую особь больше ста лет. Сохи зажмурила глаза. Щёку обжигало горячее, кислое дыхание, насквозь пропитанное сигаретами, и от этого запаха в горле поднималась тошнота. Она не верила в бога, но в тот момент почти всей душой молилась – лишь бы её оставили в покое, лишь бы просто отстали. Сердце стучало так громко, что казалось, этот звук слышат все вокруг. Но Ким Чонсу думал о совсем другом. В голове всплыли слова Ёчжон – её конкретные, холодные требования. Он даже раздражённо вздохнул, будто сам не ожидал, что всплывёт это «напоминание». — Бля, совсем забыл… — прохрипел он, выпрямляясь. Рука ушла в карман, и Сохи тут же распахнула глаза, едва слышно вздохнув. Внутри вспыхнула крошечная, отчаянная надежда – может, он просто достанет телефон, может, как и остальные, попросит номер или что-то вроде того. Может, всё ограничится глупой подростковой мерзостью. Но следующие слова снесли эту надежду напрочь. — У меня нет столько времени с тобой возиться, — прохрипел Чонсу, лениво, будто говорил о заказе еды, а не о живом человеке. — Давай побыстрее. Раздевайся. Последнее слово будто эхом расплескалось у неё в ушах, оседая ледяным комом под рёбрами. Сохи застыла. Её спина словно срослась со стеной, плечи сковало. Она чувствовала, как тоненький ручеёк пота скользит вдоль позвоночника, а руки, которые ещё сжимали лямку рюкзака, онемели. — Сделаем пару фоток и отпустим тебя с богом, — добавил он, небрежно, как будто это был обычный разговор. У Сохи закружилась голова. Она будто провалилась в густую, чёрную тишину, где не осталось воздуха. В этот момент мир перестал казаться настоящим – только запах сигарет, стенка за спиной и это «раздевайся», которое невозможно выкинуть из головы. Внутри будто разом столкнулись две стихии. Где-то глубоко в груди бушевала яростная буря, рвалась наружу, но тело предательски застыло, окутанное ледяной пустотой. Она даже не дышала. Единственным, что существовало по-настоящему, было гулкое, неумолимое «тук-тук-тук» сердца в ушах. Всё остальное утонуло в вязком звоне и мутном тумане. Страх? Слово слишком мягкое. Это был ужас, животный, парализующий, такой, от которого мышцы каменеют, а мысли мечутся, как испуганные птицы в клетке. Где-то за пределами сознания, может быть, звучали голоса этих уродов, сдавленные смешки или насмешливые комментарии. Но до неё доносилось лишь искажённое эхо, будто доносившееся из-под воды. Мысли срывались в хаотичный вихрь. Всплывали куски чужих историй, осколки памяти: бабушкины рассказы о её сестре на Севере, которую выдали замуж за собственного насильника. Новости о каком-то адвокате, чья «респектабельная» жизнь рухнула, когда вскрылось его тёмное прошлое. Всё это смешалось с одним словом, тяжёлым и липким, как деготь: раздевайся. Она ещё не до конца понимала, что именно он собирался с ней сделать. Но нутро подсказывало – ничего хорошего. Особенно, когда это слово звучало изо рта человека, чей взгляд уже не видел в ней человека. И тогда, в одно из последних мгновений, когда он уже потянулся руками к её плечу, в памяти будто вспыхнула картинка: Доджанг, ударная груша и Тэхун, который снова показывал ей какой-то приём. Но она вспомнила не его движения, а слова. Простые, как удар кулаком в стену: «Но к тебе, девчонке, если лезут – бей по яйцам». Бей по яйцам. Эти два слова разрезали туман в голове, как нож. И тело сработало само. Сохи даже не успела подумать, не успела решить – мышцы просто дернулись. Взлетающая коленка – короткий рывок, и будто вся её сила за всю жизнь скопилась в её коленке. Удар пришёлся точно в цель. Прямо в яблочко – меж ног парня. Парень сложился пополам, словно кукла с перебитой пружиной. Он даже подпрыгнул на месте, ртом хватая воздух, но вой вырвался только спустя несколько секунд – сдавленный, хриплый, полный чистой, животной агонии. Его дружки охнули в унисон, как зрители на представлении, которым показали слишком резкую сцену. А у Сохи в голове, поверх этого хора боли и удивления, раздалось лишь одно слово: Беги. Она сорвалась с места, будто её толкнула невидимая сила. Смогла протиснуться и прошмыгнуть мимо, пальцы до боли врезались в лямки рюкзака, дыхание сразу стало рваным и громким, а пол под ногами словно дрожал, когда она неслась прочь. Сохи никогда в жизни не бежала так быстро. Никогда и не знала, что способна на это. А куда именно несётся – да черт его знает. Она даже не пыталась думать, тело само вело вперёд. Воздуха не хватало. Каждое жадное втягивание обжигало горло. В глаза бил встречный ветер, растрепавший пряди из её аккуратного хвоста. Подошвы хлопали по асфальту,и за этим звуком, совсем рядом, накатывал другой: тяжёлые шаги, громкие крики. Они бежали за ней, прямо вся толпа. И как назло вокруг ни души. Ни одного прохожего, ни одного случайного свидетеля. Останавливаться Сохи даже не пыталась – её тело гнало вперёд быстрее, чем успевал думать мозг. Перескакивая очередной переулок, она вдруг зацепилась за что-то и рухнула вперёд, голыми коленями смачно ударилась о шершавый асфальт, и по инерции проскользила ещё несколько сантиметров, сдирая кожу до крови. Ладони тоже разодрало так, что сразу выступили красные царапины. На миг всё стихло. Сирена в голове сбилась, оставив только звон и биение сердца. Сохи поднялась, шаткая, с неровным дыханием, и краем глаза взглянула назад. Они были там, всё ещё бежали за ней. Ноги дрожали, но она заставила их двигаться дальше, толкая себя вперёд. Уже не разумом – чистой мышечной памятью, которая цеплялась за каждый шаг. Боли она не чувствовала. Её просто не существовало, был только адреналин, бешено колотившийся в висках, и ощущение тёплой липкой крови, стекающей по ногам с разодранных колен. Казалось, прошла целая вечность. Хотя умом Сохи понимала – от силы прошло каких-то пять минут. Но для её тела она уже давно должна была свалиться без сил, ведь каждое движение давалось так тяжело, будто ноги вот-вот окончательно подкосятся от усталости. И всё же она продолжала нестись вперёд, сломя голову, не думая о том, что может рухнуть в любую секунду. И рухнула, только не от того, что сдались ноги, а потому что со всей дури врезалась во что-то… или в кого-то. Удар был такой, что её саму слегка отбросило назад и она повалилась прямо на асфальт. — Бог ты мой! — раздался сверху удивлённый мужской голос. Голова Сохи так кружилась, что слова доходили до неё с задержкой, как сквозь ватный фильтр. Она несколько секунд пыталась сообразить, кто это вообще говорит, и лишь потом поняла: над ней стоит Сон Хансу. — Сохи, ты чего тут? — голос его был искренне недоумённым. Он смотрел на девочку с прищуром, будто не верил глазам. «Господин Хансу?..» — мысль с трудом сложилась у неё в голове. А как он вообще тут оказался? Сохи покосилась по сторонам и в какой-то момент удивиламь: она же действительно стоит у входа в доджанг, а она ведь даже не помнила, куда бежала, ноги сами притащили её сюда. — Ты в порядке, Сохи? — голос Хансу стал мягче, но в нём слышалось беспокойство. Он наклонился, помогая ей подняться, осторожно положил ладони на плечи. На вид у неё явно не всё было в порядке: волосы выбились из хвоста, лицо побледнело, колени в крови, руки дрожат. — Что случилось? — уточнил он, нахмурившись, но Сохи только раскрыла рот – и ничего не успела сказать. Потому что сзади снова раздался мерзкий хохот. Гогот, от которого мурашки пробежали по коже. Те дебилы видимо решили идти до конца, и все ещё гнались за ней. Сохи словно током обожгло – её взгляд метнулся к Хансу. Тот же даже не ждал объяснений: чуть оттолкнул её за себя и встал между ней и толпой. — Поднимайся наверх, там Тэхун, — сказал он удивительно спокойным тоном, будто речь шла не о стае бешенных псов, а о компании шумных школьников. Сохи замерла на секунду. Разве он сможет в одиночку? Но глаза Хансу были слишком спокойные, и этот взгляд словно не оставил ей выбора. Сохи резко дернулась и шмыгнула в парадную дверь, оставив его одного. Оставшись снаружи, Хансу выпрямился, в руках у него всё ещё был чёрный пакет с мусором. Он стоял в добоке, с этим пакетом, перед целой стаей молодых громил, но выражение лица у него было таким, будто он вообще не считал их угрозой. — Ну и что за цирк вы тут устроили? — голос прозвучал негромко, но отчётливо. — Целой толпой на одну девчонку, не стыдно вам? — Слышь, старик, не вмешивайся, — первый же из парней расхохотался, дерзко переглянувшись с другими. — Иди домой, у тебя колени хрустят. — От него мусоркой воняет, — вставил другой. — Ты сам себя вынес, старик? Хансу выслушал эти дешёвые остроты так, будто они пролетели мимо ушей. Его спокойствие выбивало из колеи сильнее, чем если бы он начал орать или угрожать. — Послушайте, — ровно продолжил он, — Вы уже достаточно пошумели. Развлечение закончилось. Идите по домам. Толпа снова заржала, главный из них, высокий парень, что до этого был прижат коленкой Сохи, наконец выпрямился, всё ещё держась за пах, но ухмылка не сходила с его лица. — А ты смелый дед, — процедил он, подходя ближе. — Но мы пришли не к тебе. Так что свали с дороги, и проблем не будет. Хансу неспеша выкинул пакет с мусором в сторону, будто ставил точку в разговоре. Его руки остались пустыми, и только тогда в его взгляде промелькнуло нечто новое, спокойствие сменилось холодом. — Проблемы у вас начнутся, если вы сделаете ещё шаг, — сказал он. Толпа сначала застыла, а потом снова загоготала, уже громче. Кто-то крикнул: — Слышь, он реально думает, что нас сдержит? Этот старикан? Но Хансу не пошевелился. Он стоял, слегка развернувшись боком, расслабленно, будто всё это была тренировка, а не стычка с группой озлобленных парней. Он стоял так, как стоит человек, который абсолютно уверен в своём результате. — Я последний раз повторяю, — тихо сказал он, и голос звучал уже жёстче стали. — Убирайтесь. Парни переглянулись. Смех на секунду стих, но только на секунду – слишком самоуверенные, слишком уверенные что победят числом. Один из них шагнул вперёд, нарочито медленно. И только тут у Хансу на лице впервые за всё время мелькнула улыбка. — Похоже придется преподать вам урок... *** — Кто это был? — внезапно прорезал тишину голос Сон Тэхуна. Сохи чуть дёрнулась на скамейке Доджанга, словно очнувшись, и наконец за последние три минуты опустила глаза на него. Да, именно опустила. Потому что всё это время Тэхун сидел прямо перед ней – на корточках, с наисерьёзнейшим лицом, аккуратно обрабатывая перекисью её ободранные коленки. А она – сидела, как струна, не двигаясь, глядя куда-то в пустоту на стену, не в силах посмотреть вниз. — Я... — начала она, растерянно открывая рот, будто всё ещё не до конца поняла, что он только что спросил. Щёки горели. От всего: от боли, от усталости, от абсурдности ситуации. Это было до безумия странно, и настолько же неловко. — Я не знаю, — выдохнула Сохи чуть тише, чем собиралась. Странным было всё. Начиная с того, как спокойно Тэхун встретил её, когда она буквально ввалилась в зал дрожа, с коленями в крови, заканчивая тем, что он сам вызвался заниматься этим. Она пыталась хоть раз забрать у него аптечку, мол, сама справится – но после короткого «сиди и не рыпайся» спорить расхотелось напрочь. — Тогда как он выглядел? — голос Тэхуна стал чуть резче, чем прежде. Он поднял глаза на Сохи, и в этом взгляде читалось с трудом сдерживаемое раздражение. Всё это время он держался спокойно, почти по-взрослому, но сейчас его выстроенная сдержанность начинала трещать по швам. Он прекрасно понимал, что она, дура такая, наверняка сгладила детали в своём рассказе. Смягчила все углы, будто всё было не так уж и плохо. И это злило его ещё сильнее. — Я не помню, — тихо произнесла она, снова уводя взгляд в окно. Ей было до боли неловко смотреть на Тэхуна сверху вниз. Никак не укладывалось в голове, что такой человек, как он – с его вечной холодностью и самоуверенностью – вдруг вот так, просто, опустился на уровень её коленей и при этом умудряется выглядеть так нагло. — Может, ты ещё не помнишь, как сьебалась? — пробурчал он сквозь зубы, и в каждом слове чувствовалась сдержанная, нарастающая злость. И странное дело – от этого Сохи вдруг стало легче. Потому что вот он, настоящий Тэхун. Резкий, колкий, с характером из наждака. Такого она знала, такого понимала. — ...Помню, — выдохнула она почти шепотом. Тэхун фыркнул, коротко, почти беззвучно, и наконец выпрямился, хрустнув спиной. Но только затем, чтобы снова наклониться к аптечке, которую он, наверное, трогал пару раз в год, не больше. — И как же? — спросил он, не поднимая взгляда. На секунду в голове мелькнула глупая шутка про то, что она как мышь, мол, проскользнула мимо, но он тут же отбросил её. Не самый подходящий момент, да и звучало бы это слишком по-идиотски. Сохи сглотнула, словно в горле застрял воздух. Пальцы сжались в кулаки, так что побелели костяшки. Её глаза бегали по комнате, не находя, за что зацепиться – то на аптечку, то на Тэхуна, то обратно в пол. — Я… эм… — слова выдавливались из неё медленно, с запинками, будто она вытаскивала их из какого-то вязкого тумана. Всё происходящее в её голове выглядело дико нелепо. — Ты… мне говорил… — выдохнула она, и Тэхун замер. Просто поднял взгляд, одно это «ты» будто чуть поддело воздух между ними. — Бить… по яйцам.. В любой другой момент Тэхун бы расхохотался. Само слово «яйца» из уст Сохи звучали странно, нелепо, и до боли забавно, не в её это стиле. Но сейчас – нет. Смеяться не хотелось. — А я и… ударила, — добавила она, почти шёпотом, и опустила глаза. После этих слов будто что-то в воздухе дрогнуло. Секунду – тишина. Настолько плотная, что слышно, как где-то за стеной тихо гудит кондиционер, Тэхун смотрел на неё, не моргая, и чувствовал, как где-то внутри – глубоко, под всей этой его бронёй из цинизма и вечного раздражения начинает расползаться какое-то странное чувство. Она вспомнила его слова. Да ещё и применила их, когда, судя по всему, всё вокруг шло по одному месту. Он вдруг понял, что буквально расплывается изнутри. Сердце будто ухнуло вниз, а потом ударилось обратно в грудь, наполняясь чем-то, что очень похоже на гордость. Такая чистая, глупая, почти детская гордость, от которой хотелось, блядь, улыбнуться. Не той своей ублюдской ухмылкой, не вот этим «смотри, какой я крутой» выражением, а по-настоящему как идиот, ребенок, которому подарили игрушку. Тэхун опустил взгляд, чтобы спрятать выражение лица, но губы всё равно предательски дрогнули. Он чувствовал, как по телу прокатывается волна тепла – что-то липкое, щекочущее, будто внутри распускается что-то, что он всеми силами давит обратно. Он шумно втянул воздух, прокашлялся, будто хотел этим звуком заглушить своё состояние, и наконец выдавил хрипловатое: — Ага, правильно сделала. И сразу же отвернулся, будто нашёл в аптечке что-то архиважное, что срочно требовало внимания. Хотя на самом деле просто не хотел, чтобы Сохи заметила, как у него на лице всё ещё пляшет эта ебаная, непрошеная улыбка.