18. «Неправильная жертва»

Они сошли с поезда глубокой ночью. Станция на окраине Кэсона была маленькой и полупустой, будто её давно бросили достраивать. Лампочки над перроном горели тускло, желтовато, и от этого лица людей казались чужими, нереальными. Сохи зябко поёжилась, хотя лето было в самом разгаре – просто воздух здесь был другим. Сырой, тяжёлый, пропитанный морем и чем-то тревожным, что она тогда ещё не умела называть. Ей было тринадцать, и она до сих пор не понимала, зачем её разбудили среди ночи. Зачем шёпотом велели одеваться, не включая свет. Зачем сказали, что они едут «на поминки к родственникам», которых Сохи не могла вспомнить. У них не было родственников вообще, не то что в Кэсоне. Деревня, куда они с дедушкой и бабушкой добрались, была крошечной и бедной. Низкие дома прижимались друг к другу, будто пытались согреться, узкие улочки тонули в темноте, а где-то совсем рядом плескалась вода. Море. Дом, в котором они остановились, был маленьким. Пол скрипел, стены пахли старым деревом и сыростью. Сохи посадили на низкую табуретку у стены, и она послушно сидела там, болтая ногами, иногда поглядывая на портреты вождей, что высоко висели на стене напротив. Дедушка отошёл в сторону и заговорил с каким-то мужчиной. Она видела его лишь краем глаза: аккуратная одежда, чистые ботинки, спокойная осанка. Он выглядел так, будто был не отсюда. Как будто пришёл из другого, более сытого мира – ненадолго, по делу. Иногда мужчина бросал взгляд на Сохи, и каждый раз она чувствовала, как хочется опустить голову. Его голос не повышался, даже когда дедушка наклонялся ближе, будто боялся, что их услышат. Сохи не понимала ни слова, ни смысла их диалога, но чувствовала – это не разговор про поминки. Бабушка присела рядом с ней чуть позже. Она долго смотрела на внучку, будто проверяла, на месте ли та, настоящая ли, проводя нежными пальцами по родинке под губой ребенка. Потом улыбнулась – мягко, но как-то натянуто – и развернула Сохи спиной к себе. — Сиди спокойно, — прошептала женщина. Сохи послушно замерла. Она всегда сидела там, куда её сажали. Молчала, когда не просили говорить. В такие моменты она чувствовала себя тряпичной куклой – не живой, но удобной. Эту куклу можно аккуратно поставить, поправить, если упала, и она не будет сопротивляться. Ножницы щёлкнули неожиданно громко. Сохи вздрогнула, но не обернулась. Бабушкина ладонь гладила её по голове – медленно, почти прощаясь с прядями чёрных волос , что падали на пол и ложились неровными пятнами у ног. Было странно смотреть, как что-то, что всегда было частью тебя, просто исчезает. — Нужно притвориться мальчиком, — тихо сказала бабушка. Её голос дрожал, но она старалась, чтобы этого не было слышно. — Ты уже большая, Сохи… Ножницы снова щёлкнули. Ещё короче. Ещё легче на голове. — Иногда нужно пожертвовать одним, — продолжала бабушка, будто объясняла что-то неимоверно важное, — Чтобы потом получить в два раза больше. Слова были мягкими, полными любви, но они не складывались в понятный смысл. Сохи не знала, что именно она сейчас «отдаёт». Волосы? Себя? Что-то ещё, чему пока не придумали название? Она не понимала, зачем карманы их одежды набиты деньгами чужой валюты так плотно, что ткань тянет и мешает ходить. Зачем дедушка спрятал купюры даже в обувь. Зачем они взяли две тяжёлые сумки, хотя «поминки» обычно не требуют столько вещей. Не понимала, кто этот мужчина и почему именно он сказал, что девочке лучше притворится мальчиком. Она просто сидела, и наверное, это было хорошо – не задавать лишних вопросов. Наверное, это было правильно. Сохи ещё не знала, что это первая и последняя её поездка куда-то за пределы дома. За пределы родины. И что назад она уже не вернётся никогда. В голове у Сохи происходящее не складывалось ни во что цельное. Это были отдельные куски – чужие слова, движения, прикосновения. Она слышала, как дедушка говорит с бабушкой шёпотом. Как тот мужчина иногда вставляет короткие фразы, будто ставит точки там, где их и так слишком много. Она слышала своё имя. Слышала цифры. Слышала паузы. Видела как дедушка доставал какие-то бумаги, документы, папки, передавал тому мужчине стопку денег. Но зачем – не понимала. Зачем её подстригли как мальчика. Зачем ей теперь притворяться кем-то другим. Она машинально тронула шею – там, где раньше было тепло от длинных прядей, теперь было пусто и непривычно. Это ощущение не пугало, скорее сбивало с толку. Как если бы у вещи внезапно пропала важная деталь, а все вокруг делают вид, что так и должно быть. Сохи не задавала вопросов. Взрослые, наверное, знали лучше. Так было всегда. Если они делают что-то молча и быстро – значит, так надо. Значит, потом объяснят. Или не объяснят вовсе, и это тоже будет правильно. Она не сказала ни слова и тогда, когда дедушка перед выходом развернул синий плед и аккуратно, но торопливо обмотал её худое тело. Ткань пахла сыростью и пылью, он поднял её на руки легко, ведь Сохи весила меньше, чем должна была в тринадцать лет, и негромко велел спрятать лицо. Даже ребёнок младше неё понял бы, что так не ходят на поминки. Но Сохи лишь послушно уткнулась лбом в его плечо. Мир сузился до тёмного пятна ткани и ровного, тяжёлого дыхания дедушки. Снаружи было прохладно, несмотря на лето. Воздух был влажным, липким, и шум моря гудел в ушах, будто кто-то держал рядом большую раковину. Она сжалась, не пытаясь выглянуть. Дороги она не видела. Не знала, куда они идут и зачем этот мужчина идёт впереди, иногда оглядываясь. Она просто позволяла нести себя – туда, куда нужно. Только когда ветер и гул воды на мгновение заглушили все остальные звуки, Сохи всё же приоткрыла глаза. Совсем чуть-чуть. Этого хватило, чтобы увидеть отблески воды, тёмный борт судна, влажный от воды, и узкую доску, по которой уверенно шагал дедушка. Рядом с ним – бабушка, с прижатыми к груди сумками, слишком тяжёлыми для её рук. Она всё ещё не понимала, что происходит. Но почему-то впервые почувствовала, что назад идти уже нельзя. Сохи снова закрыла глаза. Неясно, сколько прошло времени. В деревянном трюме это вообще переставало иметь значение – ночь там или день, понять было невозможно. Большой деревянный рыбный отсек жил в одном и том же состоянии: тусклый свет, шум воды и тяжёлый запах рыбы, сырости и человеческого пота, который въедался в одежду и стены.. Сохи почти не двигалась, не потому что не хотела – потому что дедушка не позволял. Они сидели на холодном, влажном полу, вплотную друг к другу, так близко, что она чувствовала тепло бабушкиного плеча даже сквозь ткань пледа. Прошёл час, или два. А может намного больше. По звукам Сохи понимала, что они не одни. Где-то рядом кто-то кашлял, кто-то тихо стонал, кто-то шептался на незнакомых интонациях. Иногда над головой слышались шаги – тяжёлые, уверенные, не такие, как у остальных. Тогда дедушка прижимал её сильнее, и Сохи сама втягивала голову в плечи, будто знала, что так нужно. Тяжесть в животе не проходила. То ли от голода, к которому она давно привыкла, – то ли от качки, из-за которой пол под ней будто жил своей жизнью. Всё происходящее казалось неправильным, но вопросы застревали где-то внутри – дедушка велел молчать. Не резко, не строго, а настороженно. Так просят, когда цена ошибки слишком высокая. Ей почти не позволяли высовывать голову. Стоило Сохи чуть сдвинуть плед, как дедушка сразу же осторожно, но быстро возвращал ткань на место. Особенно когда вниз спускались те люди: по тяжёлым шагам и нелепо массивной обуви она решила, что это либо рыбаки, либо моряки. Когда они появлялись, дедушка сразу накрывал её пледом полностью, не оставляя даже щёлки. Особенно тогда, когда приносили еду. Лишь однажды он позволил ей немного выпрямиться – ровно настолько, чтобы взять шарик белого риса. Сохи держала его в ладонях, будто что-то драгоценное – белый рис для неё всегда был дорогой едой. И ела медленно, стараясь не уронить ни крошки. В тот момент она краем глаза увидела чужое лицо, одно из многих. Мужчина с очень светлыми волосами и голубыми, почти прозрачными глазами. В тот день Сохи впервые увидела иностранца. Она никогда не видела таких вживую, только на картинках в школьных учебниках – там, где говорили, что за пределами родины живёт зло, но сейчас он просто сидел и ел, как и все остальные. Свободная трапеза длилась недолго: стоило кому-то из экипажа снова спуститься, дедушка тут же накрыл внучку пледом, словно по отработанному движению. Иногда Сохи слышала, как он говорит с этими людьми. Голос у дедушки становился ниже, грубее. Он повторял одно и то же, будто заученную фразу: Внук. Болеет. Туберкулёзом. Слово было страшное, даже для неё. Она знала его по больничным коридорам и шёпоту взрослых. И, странно, но этих слов хватало. Хоть Сохи по настоящему и не болела. После них люди переставали тянуться к пледу, переставали спрашивать, почему ребёнок всё время спрятан, даже отходили чуть дальше, не пряча отвращения на лице. Сохи лежала неподвижно, дышала тихо, стараясь быть как можно меньше. Она не понимала, зачем дедушка врёт. Не понимала, почему это работает. Но чувствовала – в его ладонях не просто страх. Там было что-то другое. Что-то, из-за чего он держал её так крепко, будто если отпустит – мир тут же станет опаснее. В какой-то момент Сохи перестала понимать, сколько времени прошло. Сон и бодрствование слиплись в одно серое месиво. Она засыпала, просыпалась – и каждый раз не была уверена, что это уже новый день, а не продолжение того же самого. Иногда её будили резкие, громкие звуки. Слышала, как кого-то били, глухо, коротко, без лишних слов. Слышала, как мужчины сверху бросали слова, которые она не сразу понимала, но которые почему-то врезались в память. «Живой товар». Это говорили так, будто речь шла о мешках с рыбой, а не о живых людях, что находились в том трюме. После таких звуков Сохи снова засыпала – не потому что становилось спокойно, а потому что организм сдавался. Иногда её будил дедушка, когда было время еды. Белый рис, всё такой же безвкусный и спасительный. Сохи замечала: дедушка почти не ел, он лишь делил свой шарик пополам – бо́льшая часть уходила бабушке и ей. Сам он не отказывался только от воды, и то пил маленькими глотками, будто рассчитывал каждый. Прошло столько времени, что Сохи показалось – не прошло и дня, когда она снова увидела небо. Было темно. И страшно. Судно больше не качалось так, как раньше. Оно будто застыло. Над головой раздались торопливые шаги – слишком громкие, слишком частые и торопливые. Люди наверху кричали, перебивали друг друга, ругались. В голосах была паника. Сохи не понимала слов, но понимала тон. Кто-то резко открыл люк. В трюм ворвался холодный воздух и свет, людей начали вытаскивать – грубо, за одежду, за руки, за волосы. Кто-то сопротивлялся, кто-то молчал. Сохи видела это лишь обрывками, через щель в пыльном пледе, но этого хватало. Она не знала, что это китайский патруль. Она просто знала – что-то пошло не так. Дедушку увели. Этот момент сохранился в памяти странно, рвано. Она помнила не крики и не шум. Она помнила, как сильные, знакомые руки вдруг исчезли. Как её резко переложили в другие – более тонкие, дрожащие. Бабушкины. От этого не стало спокойнее. Через узкую щёлку пледа Сохи увидела, как дедушку увели. Коротко, без лишних слов, как преступника, которого уже признали виновным. Его вывели наверх – в одной майке и штанах, на холодный, влажный воздух. Судно долго не трогалось с места. Сохи поняла это по тишине под ногами – оно больше не двигалось, как в открытом море. Она не до конца понимала, что происходит, но слышала, как экипаж нервно переговаривался. Говорили о конфискованном товаре. О потерях. Из всего, что было в трюме, патруль забрал половину людей. И дедушку. После этого что-то внутри Сохи словно сжалось и больше не расправлялось. Этот отрезок пути она помнила хуже всего – не потому, что ничего не происходило, а потому, что происходило слишком много и сразу, детское сознание просто не знало, за что ухватиться. Бабушка стала другой. Её руки были всё такими же тёплыми, родными, но голос куда строже, короче, резче, будто каждое слово нужно было экономить. Она говорила тихо, но в этом тихом тоне не было мягкости. Скорее приказ. Иногда Сохи казалось, что это не дедушка был тем, кто носил военную форму полковника, а бабушка – будто в ней внезапно проснулся человек, который привык выживать, а не объяснять. Сохи слушалась без вопросов. Ещё больше, чем раньше. И всё же она чувствовала страх бабушки. Он передавался не словами, а телом. Через то, как быстро билось её сердце, прижатое к вискам ребенка. Через сбивчивое дыхание, которое бабушка пыталась скрыть, делая вид, что просто устала. Через дрожь в худых руках, когда судно снова начинало качать или когда наверху раздавались шаги. Это было по-настоящему страшно – остаться вдвоём. Один на один с закрытым трюмом, полным мужчин, с контрабандистами, которые не были ни спасителями, ни врагами, а чем-то гораздо хуже – равнодушными. Страшно быть в бегах. Страшно быть ребёнком. И особенно страшно быть женщиной с ребенком на руках, которая сама изо всех сил делает вид, что не боится. В тот период Сохи запомнила не лица и не слова. Она запомнила ощущение. Как будто мир стал слишком тесным, слишком тёмным и опасным, а всё, что у неё осталось, – это плед, чужие шаги над головой и бабушкино сердце, бьющееся слишком быстро для того, чтобы быть спокойным. Но вдруг – слишком резко для расслабленного, утонувшего в прошлом тела – качка исчезла. Не стихла, не стала слабее, а просто оборвалась, будто кто-то грубо провернул рычаг и закрутил болты реальности прямо в голове. Всё замерло. Тяжесть в животе никуда не делась, но изменилась. Она больше не скручивала, не поднималась к горлу липкой тошнотой. Теперь это было что-то тёплое, разлитое, странно спокойное. По коже пробежали мурашки – от внезапного тепла, которое обволакивало тело со всех сторон, даже между пальцами. Воздух стал влажным, густым, тяжёлым, как перед грозой. И тогда Сохи почувствовала воду. Не образно – по-настоящему, всей кожей сразу. В следующий момент её голова резко накренилась, почти уходя под поверхность, и в тело ударила волна нежданной паники. Сохи резко выпрямилась, встрепенула всем телом, сопровождая это громким всплеском воды, автоматически ухватилась за что-то руками. Сохи пришла в себя не от испуга – от неожиданности. Сердце колотилось быстро, но уже без паники – скорее по инерции, как после резкого пробуждения. Вода плескалась о бортики, расходясь кругами, и этот звук казался слишком громким для такого маленького пространства. Она опустила взгляд вниз. Бледные ноги, размытые толщей воды, казались чужими. Ободранные, всё никак не успевающие зажить коленки выглядывали из-под поверхности, вода лениво стекала по коже, и это ощущение тепла вдруг окончательно выдернуло её из сна. Белая плитка, тусклый свет лампы, запотевшее зеркало, ровный, никуда не спешащий шум воды из крана.. Сохи медленно подняла голову, словно боялась сделать это слишком резко – будто мир мог снова сорваться с места. Она просто сидела в ванне, держась за белые бортики. Вода была тёплой, почти горячей, и именно это тепло теперь ощущалось страннее всего после холодного, сырого сна. Вспомнила, что собиралась помыться перед сном. Открыла кран, залезла в ванную, прилегла закрыв глаза «на минуту», а затем уснула. Она выдохнула, длинно и глухо, провела ладонью по лицу, стирая воду, которая на секунду показалась чем-то другим. Сердце всё ещё билось быстро, но уже без паники – скорее по инерции, догоняя реальность. Сон отступал медленно, неохотно, оставляя после себя вязкое чувство в груди – не страх или боль, а тяжесть, с которой она слишком давно жила и к которой, к несчастью, привыкла. Когда дыхание окончательно выровнялось, Сохи всё-таки потянулась вперёд и закрыла кран. Шум воды оборвался резко, оставив после себя странную тишину, к которой уши привыкали не сразу, но сейчас это было неважно. Она не спешила вылезать. Времени прошло немного – это было ясно по уровню воды, которая только-только дошла до привычной отметки, даже не подбираясь к краям ванны. Чуть больше, чем обычно, но не критично. Сохи откинулась назад, позволив телу расслабиться, и чёрные волосы расплылись по поверхности воды тёмным пятном. Пара прядей прилипла к щеке, щекоча кожу, но она не стала их убирать. Взгляд лениво зацепился за полку у стены – за бутылёк клубничного геля для душа, который пару дней назад всучила ей Ео Руми, и который уже наполовину пустой. Яркая этикетка, слишком весёлая для этих черно-белых стен, но мысли за неё не держались. В последнее время Сохи слишком часто снились… «эти» сны. Жизнь до юга Сохи помнила обрывками. Не целиком – кусками, не связанными между собой: отдельные запахи, лица, облачное небо, школьные дни... всё остальное тонуло в мутном тумане, будто детское сознание само решило, что так будет проще. Единственными яркими оставались лишь те последние дни в начале августа, которые Сохи давно не вспоминала. Не потому что не хочет – просто времени на это нет. Она вымылась почти автоматически, тело знало, что делать, даже если голова была занята совсем другим. Тёплая вода смывала остатки напряжения, оставляя после себя тупую, ровную усталость. Когда она, наконец, встала и потянулась за полотенцем, кожа поёжилась от прохлады, но это ощущение было даже приятным – как точка в конце длинного предложения. Вылезла из ванны, аккуратно ступив на коврик, и потянулась к чистой одежде, сложенной на табуретке у двери. И уже почти взяв её, вдруг задержалась. Взгляд зацепился за зеркало. Сохи редко смотрела на себя дольше пары секунд – не из неприязни и не из какого-то принципа. Просто… незачем. Она не имела привычки разглядывать себя в зеркале, потому что понимала что увидит одно и то же, что и всегда. Но сейчас она задержалась. Отражение смотрело на неё спокойно, без эмоций. Мокрые черные волосы, прилипшие к бледным плечам. Капли воды на тонкой коже. Она рассматривала себя чуть дольше обычного, будто впервые. И почти с удивлением отметила: она правда тощая. «Палочка», как любила говорить бабушка, беззлобно тыкая пальцем в выступающие рёбра внучки, которые кажется можно пересчитать в буквальном смысле. Сохи не была бесформенной – женственность в ней всё-таки была, как ни крути, но выражалась она не в округлостях. Грудь небольшая, плечи узкие, ноги худые. Всё будто собрано аккуратно, без лишнего, словно тело экономило на себе так же, как она привыкла экономить на всём остальном. Сохи отвела взгляд от зеркала и наконец решила, что стоять так дальше – уже не размышления, а банальное проветривание промежности без особого смысла. Она потянулась к табуретке за чистой одеждой, натягивая её быстро и привычно, будто возвращаясь в более безопасное состояние «всё на месте, можно жить». И всё же, даже одеваясь, она пару раз невольно ловила собственное отражение. Точнее – взгляд цеплялся за грудь. Или, если честно, за её почти полное отсутствие. Не то чтобы там совсем ничего не было – Сохи это прекрасно знала и без зеркала. Просто на фоне ровесниц, особенно если вспоминать Ео Руми или ту же старосту Ким Ёчжон, разница ощущалась слишком очевидно. Рядом с ними она выглядела скорее как ребенок. Мысль об этом не вызывала у неё ни раздражения, ни зависти. Скорее – сухую констатацию факта. Сохи никогда не придавала этому большого значения. Пока тело работает, пока руки и ноги не подводят, пока можно убирать, таскать, бегать с одного места на другое и приносить деньги домой – всё остальное вторично. Формы, размеры, сравнения… это где-то на другом уровне важности, до которого у неё просто не доходили руки. Выйдя из ванной, Сохи первым делом уткнулась не в тишину, а в глухой, раскатистый храп дедушки из гостиной. Звук был настолько уверенный и стабильный, что, казалось, он держит на себе весь дом. Она на секунду задержалась в дверном проёме, прислушиваясь. Футон был разложен аккуратно, дедушка лежал на боку, уткнувшись лицом в подушку, и своим храпом без стеснения оповещал весь дом о том, что мир, по крайней мере здесь, сейчас в порядке. И от этого вдруг кольнуло странное, почти неловкое чувство. Сон, из которого её выдернула горячая вода, оборвался ровно в том месте, где дедушка исчез – когда его увели. Там, в тесном трюме, где её резко переложили из сильных рук в более тонкие, дрожащие бабушкины. А здесь – вот он. Храпит, блаженно, без всякого намёка на тревогу, будто никогда в жизни не стоял босиком на холодном металле чужого судна с руками за спиной. Тогда, в ту ночь, всё действительно могло закончиться иначе. Будучи ребёнком, Сохи не понимала почти ничего – ей казалось лишь, что мир сузился до глухого стука бабушкиного сердца, которое она чувствовала щекой. Сейчас же, спустя годы, она знала: дедушку увёл китайский патруль, остановивший подозрительную лодку, пересекающую границу. Он сумел сбежать. Точнее – откупиться. Деньги, спрятанные в одежде, перекочевали к командиру патруля, и этого оказалось достаточно, чтобы Мён Ильсама отпустили и позволили ему вернуться обратно. Это было страшно. И дело было не только в китайском патруле, который при малейшем подозрении отправил бы всех обратно на Север. Потому что контрабандисты, принявшие их на судно, не были героями. Они не спасали – они перевозили. За деньги. И не обязательно до конца. Никто не гарантировал, что северян не продадут дальше, что не выбросят за борт раньше времени, что не решат «избавиться от лишнего груза». Особенно от девочки-подростка, которую можно дорого продать. Именно поэтому бабушка и сказала притворяться мальчиком. Именно поэтому волосы остались на полу в той деревне у моря. Бабушка была права: они пожертвовали одним – чтобы получить шанс на спокойную жизнь. Правда, этот шанс дался не всем одинаково тяжело. Бабушке и дедушке – да. А Сохи… Сохи тогда ничего не могла сделать. Она была лишним грузом, дополнительной ношей – ребёнком, да ещё и девочкой. Самое страшное воспоминание из всего побега – даже не трюм и не патруль. А то, как их высадили за борт. Почти в двадцати метрах от берега острова Нагасаки. Холодная вода доходила выше пояса. С виду – расстояние смешное, пройти можно. Но когда ты почти двое суток сидел в закрытом трюме, пропахшем потом и рыбой, когда тебя кормили раз в день жалкими шариками риса, когда ты измотан, голоден и тебе ещё нужно нести ребёнка или тяжёлые сумки сквозь холодную, неспокойную воду – это уже не путь. Это испытание. Но и его они прошли. Потом были ещё четыре километра пешком до ближайшей японской деревушки. Потом – сдача властям. Потом – Сеул и лагерь для беженцев. И вот теперь, спустя четыре года, дедушка может вот так спокойно и вальяжно спать в гостиной. А Сохи стоит в дверном проёме и смотрит на него, цепляясь за этот простой, почти смешной звук – как за напоминание, что всё это действительно осталось в прошлом. — Ты посмотри на неё, — вдруг раздался голос бабушки за спиной, вырывая Сохи из плотного, тягучего потока мыслей. Половицы тихо заскрипели под небольшим весом старушки. — Час ночи почти, а она ходит и тераризирует дом! Сохи едва заметно дёрнулась от неожиданности и спокойно оглянулась через плечо. Бабушка стояла в проходе, с чуть нахмуренными бровями и тем самым выражением лица, в котором привычно мешались ворчание и забота. Вид у неё был такой, будто Сохи не просто задержалась после душа, а минимум устроила ночной марш-бросок по дому. И вдруг – к удивлению самой себя – Сохи захохотала. Не громко, не заразительно – но искренне. Даже уголки губ приподнялись, что с ней вообще-то случалось нечасто. Бабушка на секунду растерялась, будто готовила целую тираду, а внучка взяла и выбила из рук сценарий. — Всё, всё... — Сохи повернулась на пятках в её сторону, туда, где была её комната. — Я уже иду спать. Она сделала шаг, собираясь проскользнуть мимо, но не успела. Старческие руки неожиданно, но уверенно поймали её за плечи и притянули к себе. Объятие получилось простым, лёгким и родным, Сохи и не думала сопротивляться. Просто замерла, позволив этому случиться. — Спокойной ночи, Сохи… — прошептала бабушка, поглаживая её руки. Те уже не так легко помещались в её ладонях, как много лет назад, и это ощущалось особенно отчётливо именно сейчас. Сохи тихо вздохнула. Не от усталости – от тепла. И физического, и какого-то другого, более глубокого, которое не требовало объяснений. Уголки губ снова дрогнули. — Ага… — пробормотала она почти лениво. — Спокойной. Бабушка отпустила её, ещё раз внимательно посмотрев вслед, а Сохи скользнула в свою комнату, чувствуя, как этот короткий момент неожиданно ровно укладывается внутри – без тревоги, без мыслей, просто как есть.

***

Дни для Сохи тянулись каким-то странным, неуловимым ритмом, к которому было непонятно, как вообще нужно привыкать. Иногда казалось, что время срывается с места и несётся слишком быстро, не давая опомниться, а иногда – вязнет, тянется медленно и липко. Но при этом дни оставались одинаково густыми, плотно набитыми делами и ощущениями. Хотя, если смотреть со стороны, не изменилось ровным счётом ничего. Дни проходили… как обычно. Работа, учеба, уборка в доджанге и в офисе, ворчание Тэхуна, домашние дела. Повторяющийся маршрут, знакомые звуки, одни и те же лица. Вернее, Сохи казалось, что всё идёт как прежде. Особенно – в школе. Инцидент в караоке, впрочем, не исчез бесследно даже для такой каменной статуи, как она. В первый же школьный день после этого что-то неприятно свернулось и сжалось в животе, когда Сохи увидела Пак Джину. Та, как ни в чём не бывало, сидела в классе и звонко смеялась – на весь кабинет, легко и беззаботно, словно… ничего не произошло. Словно тот день остался где-то вне реальности. Взгляд блондинки тоже задержался на Сохи всего на секунду – для галочки. Мельком, без интереса, будто она уже успела забыть о своей «крошечной» подлости. Именно так Джина, наверное, и назвала бы свой поступок, если бы вообще о нём вспомнила. Если и было что-то, что Сохи действительно заметила, так это то, что к ней больше не подходила та самая шайка девчонок. Раньше они с готовностью втягивали её в любой бессмысленный разговор – лишь бы заполнить паузу, – а теперь будто вычеркнули из поля зрения. Сохи, как и прежде, не обращала внимания на косые взгляды в коридорах. Не из принципа – просто не замечала. Или не придавала значения. Хотя, если быть честной, глазеть на неё стали чаще. И, конечно… было и так ясно, кто во всём этом был замешан. Воздух был холодным, кусающим и настойчиво лезущим под воротник. Солнце ушло горизонт, оставив после себя размытые оранжево-серые полосы и затем и темно-синее небо, парк вместе с улицами Сеула постепенно стемнел. Кан Йера шла рядом с Ким Ёчжон, засунув руки в карманы куртки. Формально – прогулка, а по факту – что-то ближе к деловой встрече, инициированной самой Йерой. Ей слишком хотелось разобрать по косточкам последствия того, что учудила Пак Джина. Слишком уж громко это аукнулось, чтобы просто сделать вид, будто ничего не произошло. — Ну и что ты собираешься с ней делать? — лениво спросила она, хотя вопрос звучал куда более внимательным, чем её тон. Ким Ёчжон шла ровно, с привычно выпрямленной спиной. Ни кивка, ни возражения. Только чуть сильнее сжались пальцы на ремешке сумки. У блондинки, этой самой Пак Джины, словно действительно отсутствовал инстинкт самосохранения. Йера даже не пыталась это приукрасить. Как вообще можно было додуматься повести эту несчастную северянку – Мён Сохи – прямо в лапы Нам Ёнгу? Даже не вопрос морали, на которую и сама Йера, как известно, любила смотреть сквозь пальцы. Дело было в другом. Джина либо возомнила себя бессмертной, либо напрочь забыла – а скорее, демонстративно проигнорировала – тот факт, что к этому чудовищу, Нам Ёнгу, испытывает недочувства их идеальная Ким Ёчжон. Йера бросила короткий взгляд в сторону подруги. Та смотрела прямо перед собой, лицо спокойное, почти безэмоциональное. Почти. Будь вместо северянки любая другая девушка, Йера, возможно, даже поверила бы, что Ёчжон действительно простила эту выходку. Сделала вид, что всё под контролем. Проглотила. Забыла. Но не тогда, когда это была Мён Сохи. Сохи – отдельная тема. Как ни крути, было очевидно: Ким Ёчжон неровно дышала к северянке. Не в хорошем смысле, конечно, скорее наоборот – с раздражением, которое выглядело уж слишком… личным. И чем сильнее староста это отрицала, тем очевиднее это выглядело со стороны. Йера усмехнулась про себя. Мисс идеальная Ким часто говорит одно, а делает совершенно другое. Особенно когда эмоции берут за горло и начинают диктовать свои правила. Как бы вся эта история ни выглядела со стороны максимально странной и ебанутой, самым ебанутым для Йеры было другое. Ким Ёчжон… ничего не сделала Пак Джине. Вот это правда не укладывалось в голове. Они, конечно, «поговорили» – наедине, без свидетелей, как это любит Ёчжон. Но на этом всё. Ни истерик, ни намёка на то, что блондинке прилетело хотя бы по минимуму. А Йера слишком хорошо знала старосту, чтобы верить в такие чудеса. Ёчжон обожала распускать руки во время «важных и личных разговоров», особенно когда была уверена, что оппонент не рискнёт ответить тем же. Поэтому отсутствие даже символического следа от пощёчины на веснусчатом лице Джины выглядело подозрительно. Неправильно. Как будто кто-то нарушил негласные правила мира. Йера вдруг бросила мысль, что наверное именно поэтому Ёчжон и терпит Сохи. У той слишком удобная позиция – бедная северянка, к которой у учителей автоматом включается режим жалости. А если ты ещё и симпатичная, с грустными глазками, то вообще джекпот. На таких не кричат, таких не трогают, таких «надо понять». Попробуй тут быть агрессором – сразу выйдешь монстром. Но Джина – совсем другая история. Джина и раньше творила дерьмо, и сейчас продолжала делать ровно то же самое. Просто раньше никто особо не обращал внимания. Никто, кроме Ёчжон, именно она обычно умела ткнуть всех носом в реальность, а заодно и саму блондинку. И вот именно поэтому Йере было чертовски интересно: что же такого Джина напела идеальной Ким, что та отделалась лишь плохим настроением и холодным взглядом, а не привычным воспитательным жестом. Йера, конечно, не собиралась вот так просто отпускать тему, она шла рядом, чуть сбоку, не давая Ёчжон раствориться в своей показной тишине, и раз за разом закидывала её вопросами – сначала почти лениво, потом всё настойчивее. — И? — протянула она, засунув руки в карманы красной курточки. — Вы «поговорили», и что дальше? Ёчжон не ответила, даже не повернула голову. Только шаги оставались всё такими же выверенными, ровными, будто она шла не по парку, а по школьному коридору во время линейки. — Серьёзно, ты сейчас будешь делать вид, что всё норм? — не унималась Йера. — Вы хоть поорали друг на друга? В ответ – тишина. Ни раздражения, ни привычного холодного комментария. Она делает это демонстративно. Не перебивает, не огрызается, не просит отстать – просто вычеркивает Йеру из диалога. Это бесило даже больше, чем если бы та огрызалась. А потом она вдруг свернула в сторону. Резко, без предупреждения – с основной аллеи в узкий переулок сбоку от парка. Не освещённый, чуть грязный, явно не предназначенный для вечерних прогулок приличных школьниц. Йера приподняла бровь. Ну да. Настолько демонстративно, что можно было даже не сомневаться – Ким Ёчжон шла так, будто была на сто процентов уверена: за ней пойдут. Йере даже смешно стало. — Ага. Просто шикарно, — пробормотала она себе под нос и, не особо раздумывая, свернула за Ёчжон. В самом повороте, когда расстояние между ними сократилось до пары шагов, староста вдруг остановилась и, не оборачиваясь, бросила: — Дай сигарету. Йера застыла на секунду. …Серьёзно? Вот ради этой хуйни весь спектакль? — Ты издеваешься, — процедила она сквозь зубы, но всё равно машинально потянулась к карману куртки, нащупывая пачку. Сжала, вытянула… и замерла, глядя в пустую коробку сигарет — Блять. Ёчжон наконец-то соизволила обернуться и, увидев это, устало закатила глаза. Без слов, очень по Ким-Ёчжоновски. — Ты бесполезна, — сухо констатировала она. — Да пошла ты, — огрызнулась Йера, убирая пустую пачку обратно. Раздражение никуда не делось, но любопытство всё ещё держало крепче. Она кивнула головой в сторону улицы, где светилась вывеска круглосуточного магазина. — Не воняй. Щас купим. Ёчжон молча развернулась и пошла в ту сторону. И Йера, закатив глаза уже вслед, снова двинулась за ней – за сигаретами. Вообще-то у неё было минимум три достойных варианта поведения: съязвить, надавить или просто развернуться и послать Ёчжон к нахрен вместе с её загадочными переулками и внезапной никотиновой ломкой. Но, к собственному неудовольствию, Йера выбрала четвёртый – самый унизительный. Лучше не выёбываться. Потому что если Ким Ёчжон вдруг решила что-то скрывать, значит там действительно есть что скрывать. А если она сейчас начнёт качать права, включать характер или, не дай бог, ехидничать – староста просто замкнётся окончательно. Так что Йера решила временно стать паинькой: не спорить, не лезть в лицо, не напоминать, что вообще-то это она сейчас бегает за сигаретами ради чужих нервов. Немного подлизаться, немного потерпеть, сделать вид, что ей просто скучно и она случайно рядом идёт. До истины, как она знала, иногда проще добраться не в лоб, а через вот такие мелкие уступки. Она почти впечаталась носом в спину Ёчжон – та остановилась так резко, будто её кто-то выключил из розетки прямо на входе. Староста встала посреди магазина как вкопанная, уставившись куда-то в бок. — Чё такое… — уже начала возмущаться она, но осеклась на полуслове, потому что машинально повернула голову туда же. И тут всё встало на свои места. За кассой, в рабочем жилете, аккуратно сложив руки на стойке, сидела Мён Сохи. Не в школе, не на фоне доски и тетрадей – а здесь, под холодным светом ламп, среди полок с лапшой и энергетиками, выглядящая так, будто она всегда тут и была частью интерьера круглосуточника. На долю секунды их взгляды всё-таки встретились. Сама Сохи выглядела не менее удивлённой. Её взгляд на секунду застыл, будто она проверяла, не мерещится ли ей, а потом в нём промелькнуло что-то слишком живое для её обычной сдержанности – растерянность, смешанная с неловким «а вы что здесь делаете». В её внутреннем расписании на этот вечер пункт «увидеть одноклассниц в круглосуточном» отсутствовал напрочь. — Оу, — вырвалось у Йеры раньше, чем мозг успел включить фильтр. Она тут же прикусила язык и демонстративно отвела взгляд, будто вдруг резко заинтересовалась полкой с лапшой быстрого приготовления. Особенно – чтобы не встретиться с тем самым, уже ощутимым боковым надзором Ёчжон, от которого воздух становился плотнее. Староста, не сказав ни слова, снова двинулась вперёд, как будто ничего не произошло. Йера поспешила следом, всё ещё чувствуя, как внутри неприятно хрустит это внезапное столкновение миров: школьного, рабочего – и того странного пространства, где Мён Сохи существовала отдельно от всех их разборок, но всё равно умудрялась снова и снова оказываться прямо у них на пути. Йера шла за Ёчжон между рядами, нарочито громко шаркая кроссовками, будто этим могла выбить из неё хоть какую-то реакцию. Староста же двигалась чётко, без лишних движений, глядя прямо перед собой, словно рядом вообще никого нет. — Ну вот, смотри! — Йера наклонилась к ней, понизив голос до заговорщицкого шёпота, — Вспомнила говно… — она кивнула куда-то в сторону кассы, не называя имён, — И вот оно! Это же знак. Вселенная, карма, судьба, называй как хочешь. Тебе всё кричит «расскажи Йере что за херня у тебя с Джиной!» Ёчжон даже не повернула голову. Йера продолжала, не сдаваясь, на ходу сочиняя всё более идиотские аргументы, лишь бы расшатать эту ледяную стену: — Ну серьёзно, ты когда вообще молчала дольше пяти минут? Это против твоей природы. Я знаю, что Джина тебе что-то напела. Вопрос только – что именно. В ответ – тишина. Они остановились у холодильника с напитками. Ёчжон без слов открыла стеклянную дверцу, достала маленькую бутылочку шоколадного молока и так же молча сунула её Йере в руки. Жест был предельно ясный и оскорбительно спокойный: возьми, купи и заткнись. Йера уставилась на бутылку, потом на Ёчжон, потом снова на бутылку. — Блять, — выдохнула она. — А мы разве не на сигареты договаривались? Староста уже пошла дальше, не оборачиваясь. — Сучка… — пробормотала Йера себе под нос, закатывая глаза, но всё же машинально сжала бутылку, словно приняла правила игры. И тут Ёчжон вдруг заговорила. Спокойно. Ровно. Так, что Йера аж дёрнулась от неожиданности, успев смириться с молчанием. — На сигареты не надейся, — бросила она через плечо. — Она не продаст. Йера медленно перевела взгляд в сторону кассы, где Сохи, опустив глаза, что-то пробивала другому покупателю, сосредоточенная и до смешного правильная. — …А, — протянула Йера. — То есть вот где у нас моральный якорь. Она фыркнула, но уголок губ сам собой дёрнулся в кривой усмешке. Отлично. Молоко вместо сигарет, молчаливая староста и северянка-кассирша как внезапный элемент судьбы. Вечер обещал быть просто охуительным. К кассе они подошли молча, но напряжение шло впереди них, как третья фигура. Йера только у самой стойки заметила висящую сбоку табличку – криво приклеенный листок с выцветшими буквами: «Алкоголь и сигареты – только после 19!» Она тихо цокнула языком, будто именно этой бумажки и не хватало, чтобы день окончательно пошёл по пиздецу. — Чудесно, — буркнула она себе под нос. На ленту легло шоколадное молоко и пачка чипсов. Символы их сегодняшних надежд и поражений. Йера машинально опёрлась локтем о край кассы и снова уставилась на Сохи – на этот раз дольше, без прежнего беглого любопытства. Почти оценивающе. Если честно, выглядела она… никак. Не в плохом смысле – просто слишком обычная. Слишком ровная. Ни тебе вызова, ни показной слабости, ни желания кому-то что-то доказать. Йера невольно покосилась на Ёчжон, которая упрямо смотрела в экран телефона, словно происходящее её вообще не касалось. «И вот из-за этого?» промелькнуло в голове Йеры. Она не испытывала к северянке особой злости. Но и жалости – тоже. Если уж ненавидеть кого-то и целенаправленно вставлять палки в колёса, то логичнее выбрать цель поинтереснее. А не вот это тихое «пик» на фоне кассового аппарата. Сохи до этого лишь тихо сказала «здравствуйте». Лицо у неё при этом даже не дрогнуло – будто это слово вылетело по привычке, без участия головы. . «Ну ладно,» — решила Йера. — «Раз староста играет в молчанку, будем добывать информацию альтернативными методами.» — Как с Джиной в караоке сходили? — спросила она с чуть натянутой улыбкой, наклонив голову набок. Эффект был моментальный. Ёчжон застыла, словно её внезапно ткнули иголкой, и злобно уставилась на Йеру. Сохи… почти не отреагировала. Почти. Но что-то мелькнуло – едва заметное напряжение в лице, микросекундная пауза перед движением рук. Йера этого толком не считала, но инстинкт подсказывал: попала. — …Нормально, — ответила Сохи, уже складывая покупки в пакет. Голос ровный, сухой, как прогноз погоды. Она назвала сумму так же бесцветно, будто речь шла о чём-то совершенно постороннем. — Да? — Йера не отступала, улыбка стала шире, почти дружелюбной. — А что вы там делали? Сохи на секунду замялась. Потом всё же подняла взгляд из-под черных ресниц – коротко, осторожно, словно проверяя, насколько опасно смотреть собеседнику в лицо. — Ничего… такого, — сказала она и тут же отвернулась, слишком сосредоточенно раскладывая купюры, будто это было делом государственной важности. И именно в этот момент Ёчжон вдруг хмыкнула. Тихо. Коротко. Но достаточно, чтобы Йера снова посмотрела на неё. Уголок губ старосты дрогнул в странной, почти довольной ухмылке – не злой, не весёлой, а какой-то… своей. А потом она резко развернулась и буквально вылетела из магазина. — Эй, — только и успела выдохнуть Йера, подхватывая пакет и торопливо расплачиваясь, — Ты куда?! Ответа не было. Кан Йера выскочила следом, уже понимая: кажется, она всё-таки задела что-то важное. Йера вывалилась из магазина почти бегом, едва не поскользнувшись на пороге. Холодный вечерний воздух ударил в лицо, как пощёчина, но Ёчжон это, кажется, вообще не волновало — та уже шла вперёд быстрым, злым шагом, даже не оборачиваясь. — Ебанный в рот — выпалила Йера, догоняя её и почти врезаясь плечом. — Ты чё, телепортироваться умеешь теперь? Ёчжон резко остановилась. Так резко, что Йера снова едва не врезалась – на этот раз лбом ей в плечо. Староста отдернула руку и наконец повернулась. Лицо – закрытое, напряжённое, с тем самым выражением, которое означало: либо сейчас скажу, либо взорвусь. — Джина говорила почти то же самое, — выдала она вдруг, без вступлений. — В смысле? — Йера моргнула. — Что «то же самое»? Ёчжон даже не повернула головы. — Да ничего особенного, — отозвалась она сухо. — Она просто указала на очевидное. Йера фыркнула. — Очевидное – это что? Староста на секунду замедлилась, словно подбирая слова, а потом всё же сказала, без интонаций, почти лениво: — Что Сохи реагирует на такие вещи слишком спокойно. Как будто это всё… устраивает её. Йера нахмурилась, пытаясь уловить мысль. — В смысле? — В прямом, — пожала плечами Ёчжон. — Какая нормальная девушка стала бы так себя вести? Её тащат в караоке, оставляют в толпе каких-то ублюдков, там происходит херня, а она даже заявления написать не поспешила. Слова звучали почти рассудочно, но под ними скреблось что-то неприятное. Йера машинально кивнула, а потом вдруг вспомнила. И Ёчжон тоже вспомнила. Сохи ведь точно так же не выступала тогда. Когда всё было ещё тише и подлее. Когда Ёчжон – тайком, без свидетелей – натравила на неё собственного брата. Ни скандалов. Ни обвинений. Конечно «никто» не знал что это был её брат, и сейчас староста могла бы сказать, что жалеет. Наверное жалеет. Но факт оставался фактом – Сохи и тогда всё проглотила. Это неправильно. Жертвы в подобных ситуациях не ведут себя подобным образом, а Сохи словно.. и не жертва вовсе. — Да ну, — Йера вдруг усмехнулась, стараясь разрядить воздух. — Она реально как извращенка какая-то, если честно. Ёчжон остановилась и медленно повернула голову, задрав одну бровь к виску. — Я о том же, — коротко сказала она. И пошла дальше. Йера постояла секунду, потом снова двинулась следом, не отставая. — Не, подожди, — не унималась она. — Это всё, конечно, странно, но ты же не из-за этого такая холодная. Ты не из тех, кто бесится просто потому, что кто-то «не так реагирует». Что Джина тебе ещё наговорила? Ёчжон молчала, шаги её стали чуть быстрее, будто разговор начал раздражать. Йера прищурилась. — Серьёзно? — усмехнулась она. — Всё вот это – и ты просто такая: «ну окей»? Не верю. Джина явно что-то ещё выдала. Ну? Ответа не последовало. Ёчжон смотрела прямо перед собой, словно Йеры рядом не существовало. Это было то самое демонстративное молчание, которое означало одно: дальше лезть не стоит. Йера это поняла. И всё равно злилась. Она не знала – и не должна была знать – что Джина в тот разговор умело свернула внимание с себя, аккуратно подсунув Ёчжон совсем другую мысль. Что Нам Ёнгу теперь недолюбливает Сохи. Что именно из-за неё его отпиздил Тэхун. Что эта общая ненависть – удобная точка соприкосновения. И что, возможно, из этого может получиться что-то… полезное. Для Ёчжон. Это было жалко. Жалко и до отвратительного позорно – повестись на такое. Ёчжон знала это. Именно поэтому и молчала. Она просто ускорила шаг, оставив Йеру догонять её и глотать собственное любопытство, так и не получив ответа.

***

Улица уже потемнела окончательно тем самым уютным вечерним полумраком. Сохи шла, шаркая почти убитыми кроссовками, и упорно смотрела себе под ноги, на хаотичные трещины в дороге, будто пытаясь их пересчитать. Мысли, как обычно, уехали в сторону работы: сколько осталось смен, сколько заплатят, что купить домой, что отложить, где сэкономить. И где-то сбоку, в этом же ритме шагов, плёлся Сон Тэхун. Она его, конечно, замечала. Просто делала вид, что нет. Он мог идти от доджанга, от офиса, от чёрт знает откуда – будто у него встроенный радар на Мён Сохи и её маршруты. К этому она уже привыкла: к его присутствию, к тому, что он появляется внезапно и так же внезапно решает, что теперь они идут вместе. Она привыкла к его ворчанию, которое даже не является агрессией, а просто частью его характера. Это, наверно, просто стиль его общения – постоянно бурчать. Но вот к чему Сохи не привыкла – так это к вопросам. Не к его обычным комментариям про тхэквондо, не к колким замечаниям про её «каменную рожу», а к этим настойчивым, цепким попыткам залезть туда, куда она сама предпочитала не заглядывать. — Ты вообще когда-нибудь смотришь вперёд? — вдруг выдал Тэхун, нарушая тишину. — Или тебе нравится проверять, выдержит ли асфальт твои кроссовки? Сохи не ответила, решив промолчать. Впрочем, почти как всегда. — Я серьёзно, — продолжил он, сунув руки в карманы. — Если ты так дальше пойдёшь, однажды просто в столб врежешься. И я, между прочим, не обязан каждый раз тебя ловить. Тэхун цокнул языком, не умолкая. — Чего опять так поздно возвращаешься? — наконец добавил он, не глядя на неё, руки засунуты в карманы, шаг уверенный, ровный. — Уже привычкой стало, или ты решила ночами подрабатывать? Тон был ровный, почти ленивый, но в нём сквозила эта его фирменная прямота, от которой невозможно было просто отмахнуться. Сохи лишь сильнее зашаркала носком по асфальту, будто надеялась что Тхэквондист соизовлит отстать, хотя он никогда этого не делал. — В нормальные часы люди уже дома, — продолжил Тэхун, чуть повернув голову в её сторону. — А ты как будто специально выбираешь самое тупое время. Темно, людей меньше, придурков больше. Пауза. — Или тебе так спокойнее? — добавил он уже с лёгкой, почти насмешливой ноткой. — Проверять, выживешь ли сегодня? Это было не зло. Скорее… раздражённая недозабота, замаскированная под обычное бурчание. Та самая форма, в которой Тэхун, видимо, умел существовать. — Я работаю — коротко всё же ответила Сохи, не поднимая взгляда. — Я догадался, — фыркнул он. — Ты вообще понимаешь, что в такое время одной шляться – идея так себе? Или это у тебя новый способ отвлекаться? Типа «если дойду живой – день прошёл не зря»? Она поджала губы – едва заметно, почти машинально. Обычно такие жесты ничего не значили: тело реагировало раньше, чем появлялась мысль, и на этом всё заканчивалось. Но сейчас внутри будто что-то сдвинулось, скрипнуло, как плохо подогнанная деталь. Ей вдруг… захотелось ответить. Не уйти. Не сделать вид, что не слышит. Не позволить его голосу раствориться в привычном сером фоне, как это происходило всегда. А именно ответить, чтобы он замолчал. Это чувство было странным. Непривычным. Сохи не сразу поняла, что с ней происходит. Она никогда не думала о Тэхуне в категориях «раздражает» или «бесит». Он просто был – шумный, навязчивый, постоянно рядом. Как погода. Как фоновый гул города. Его опека не вызывала ненависти, но и тепла в ней не было. Ровное, нейтральное «никак». А сейчас это «никак» треснуло. Ей стало тесно в собственной тишине. Его слова будто надавили изнутри – не больно, но неприятно, слишком настойчиво. Она не злилась в привычном смысле, не могла бы сказать, что он плохой или что делает что-то ужасное. Просто… он не останавливался. И это внезапно стало невыносимым. Раньше в такие моменты всё решалось просто. Сохи просто молча уходила от разговора. Буквально. А Тэхун оставался с недосказанным ворчанием, сбитый с толку, а она – с привычной тишиной. Этот приём работал безотказно именно потому, что она никогда ничего не объясняла. И сейчас она почти так и сделала. Почти. Уже мысленно наметила супермаркет впереди, вспомнила, что нужно купить домой. Но вдруг в голове всплыло его же голосом, когда-то брошенное между делом: «Если тебе что-то не заходит, ты можешь просто сказать. Не обязательно терпеть, пока тебе в голову не полезут.» Сохи сама не поняла, почему именно это всплыло сейчас. И уж тем более – почему она решила воспользоваться этим советом. Против него же. Она резко остановилась. Так резко, что Тэхун, сделав ещё шаг вперёд, едва не врезался в неё. Она развернулась так же внезапно, сжимая руки в кулаки, словно боялась, что если не сожмёт – они задрожат. Тэхун замер, и замолчал. Пару секунд он просто смотрел на неё, явно не понимая, что его смутило сильнее: напряжённые, нахмуренные брови на её лице или сам факт того, что Сохи вообще остановилась из-за него. — Отстань, — выпалила она, громче, чем рассчитывала, дёрнув плечом, будто стряхивая с себя его слова. — Ты меня бесишь. Фраза прозвучала короче и резче, чем она ожидала. Слишком прямо. Слишком живо. Не дав себе времени передумать, Сохи тут же развернулась обратно и почти скрылась за автоматическими дверями супермаркета, которые с тихим шорохом сомкнулись за её спиной. Наступила пауза. Тэхун остался стоять посреди тротуара с широко раскрытыми глазами, пытаясь переварить произошедшее. Он явно не ожидал такого поворота – ни слов, ни тона, ни того, что они вообще были адресованы ему. Этого не ожидала и парочка на скамейке неподалёку. Несколько секунд они молча смотрели на застывшего Тэхуна, а потом тихо расхохотались. А он всё ещё стоял, ошарашенный, словно мир только что дал ему пощёчину – и не удосужился объяснить, за что. Сохи почти пулей влетела в супермаркет, не разбирая, куда именно идёт. Просто – вперёд, за первый поворот, потом за второй, между стеллажами, где холодно и ярко, лишь бы дальше от входа. Лишь бы подальше от Тэхуна. Плечи тянуло вверх, как будто она всё ещё ждала, что её окликнут. Сердце билось глухо и как-то неровно – не от страха, скорее от остаточного напряжения. Она только сейчас начала по-настоящему осознавать, что именно сказала. Она сама от себя такого не ожидала. И самое странное – это сработало. Тэхун не пошёл следом. Не догнал. Не продолжил ворчать. Видимо, она всё-таки попала ровно туда, куда сама не целилась. От этой мысли внутри что-то ёкнуло – не радость и не сожаление, а короткое, сухое удивление: значит, так тоже можно. Сохи остановилась у первого попавшегося ряда, сделала вид, что внимательно рассматривает полку, хотя взгляд скользил мимо. Она заставила себя дышать ровнее, медленно, как после резкого бега. Постепенно тело начало отпускать – плечи опустились, шаг стал спокойнее. Она пошла дальше уже осмысленно. Овощи, рис, яйца, соусы... Всё привычно, всё по списку, который никогда не был записан на бумаге, но всегда сидел где-то в голове. Руки работали автоматически: взять, положить в корзину, проверить цену, кивнуть самой себе. И всё же мысли снова и снова возвращались назад – к дверям, к его лицу, к тому короткому «ты меня бесишь». Сохи не была уверена, что чувствует по этому поводу. Она свернула в другой ряд, стеклянные двери были запотевшими, внутри мерцал холодный белый свет. Полки с замороженными полуфабрикатами тянулись длинной полосой: пельмени, котлеты, какие-то коробки с непонятными названиями. Сохи уже собиралась пройти мимо, но взгляд вдруг зацепился. Креветки. Пакеты аккуратно выложены, почти одинаковые, с картинками, которые обещали вкус. Сохи остановилась. Не сразу поняла почему – просто ноги сами притормозили. Она любила креветки. Всегда любила. Варёные, жареные, в лапше, в чём угодно. Это знание было где-то фоном, как факт: да, нравится. Но обычно на этом всё и заканчивалось. Любовь не означала действия. А сейчас внутри вдруг возникло другое ощущение. Тихое, но настойчивое. Хочу. Не «можно было бы». Не «если останутся деньги». А именно – хочу креветок. Это чувство застало её врасплох сильнее, чем вспышка злости на Тэхуна. Еда никогда не была для неё чем-то важным. Она ела, потому что надо. Потому что иначе не будет сил. Удовольствие – лишняя роскошь, необязательная строка расходов. Сохи открыла морозильник и достала самый маленький пакет. Лёгкий, почти невесомый. Она подержала его в руках, чувствуя холод сквозь упаковку, и на секунду позволила себе представить, как будет есть их дома. Медленно. Не торопясь. И тут привычка сработала раньше мысли. Живот сжался, как всегда. Коротко, неприятно, знакомо. — Дорого… — выдохнула она почти шёпотом, будто креветки могли её услышать. Она опустила взгляд на ценник. Цифры были не катастрофическими. Просто… больше, чем нужно. Больше, чем «разумно». Больше, чем она обычно позволяла себе без причины. Сохи застыла с пакетом в руках, не двигаясь, словно если постоять ещё немного, решение примется само. — Что дорого? Голос прозвучал неожиданно громко – прямо возле уха. Сохи дёрнулась всем телом, и только в этот момент почувствовала чужое дыхание, тёплое и слишком близкое. Сон Тэхун наклонился к холодильнику почти вплотную к ней, будто стоял тут уже вечность. На короткое, колкое мгновение по коже прокатилась волна адреналина. Настолько резкая, что Сохи вдруг отчётливо представила, как с размаху влетает этим самым пакетом креветок ему в лицо. Она сдержалась. Медленно выдохнула, возвращая контроль. С какого вообще момента он тут стоит? Сохи даже не заметила, как он зашёл в супермаркет. Не услышала шагов, не почувствовала взгляда. А ведь она ушла почти на другой конец магазина. — …Ничего, — тихо буркнула она, не поднимая глаз. Пакет с креветками полетел обратно в морозильник чуть резче, чем нужно. Сохи тут же развернулась и пошла прочь, почти уткнувшись взглядом в пол, сворачивая в молочный отдел – просто чтобы не стоять рядом, не объяснять, не возвращаться к тому, что она устроила у входа. Неловкость догнала её быстрее, чем она ожидала. Тэхун, впрочем, и не торопился что-либо обсуждать. Если уж быть честным, он там, на улице, знатно прихуел. И сейчас, глядя на эту спину – напряжённую, будто она снова включила режим «избегания», – становилось очевидно: она и сама не меньше охренела от собственной выходки. Эта мысль вдруг показалась ему до смешного нелепой. Он тихо хмыкнул. Сначала было обидно, да. Он тут, блять, распинается, переживает, ходит за ней как еблан, а она – «отстань, ты меня бесишь» и в закат. Почти. Только через автоматические двери. А потом до него дошло. Она ведь сделала ровно то, что он ей сам говорил. Сказала. Пусть грубо. Пусть неумело. Пусть против него же. Но сказала. Это… было что-то новое. Прогресс, чёрт возьми. Эта северянка даже не представляет, как ей повезло, что она девчонка, и что Тэхун вообще стерпел этот вкид, а не выдал что-нибудь в ответ. Он уже сунул руки в карманы и собирался идти дальше за ней, но вдруг остановился, его дёрнула мысль: «А что, собственно, дорого-то было?..» Он обернулся к морозильнику. Прямо перед глазами, почти демонстративно, лежал тот самый пакет замороженных креветок. Демонстративно неровно валяющиеся среди полуфабрикатов с видом таким, будто ему только что выдали надежду быть съеденным – и тут же швырнули обратно в холодный ад к таким же несчастным сородичам. Тэхун слегка скривил лицо – не раздражённо, скорее… с каким-то странным «а, ну да, конечно» Почти закатил глаза, но не до конца, будто эта мысль не бесила его, а наоборот – что-то тихо щёлкнула внутри. Он молча открыл дверцу, взял пакет и выпрямился, только после чего просто пошёл дальше за ней.