20.1. Хрустальный фасад.

«ЛоОл, она лифчик чтобы согреться носит?» Это сообщение возникло внезапно, как трещина на тонком льду. Вибрация телефона мгновенно отвлекла Ким Ёчжон от нарастающего пожара паники в груди. Дыхание остановилось на пару секунд. Староста, хлопая ресницами, попыталась вернуться в реальность от попыток убедить саму себя, что её недавняя выходка – мелочь, которую можно легко исправить. Она уставилась в экран. В чате KakaoTalk с Пак Джиной красовалось злосчастное сообщение с прикреплённым скриншотом, а чуть выше – ссылка на запись стрима в Ньютубе. Глубоко вздохнув и отгоняя тяжёлые мысли на задний план, Ёчжон позволила уголкам губ приподняться. Она привычно хмыкнула над очередной тупой шуткой Джины. Эта блондинка всегда находит самый идиотский повод поржать. Однако, стоило ткнуть на прикреплённое фото, как улыбка сползла сама собой. По всему телу до самых корней волос прошёл мерзкий холодок, от которого желудок неприятно сжался. Даже здесь, заперевшись в своей комнате, она видела эти два чёрных, как Байкал, глаза, которые смотрели прямо через экран её собственного телефона, где Ёчжон считала себя в безопасности. Мён Сохи. Красная обводка Джины вокруг торчащей лямки топа северянки могла бы показаться просто глупой шуткой над её скромными формами. Если бы не общий контекст фотографии. Что вообще эта северянка делает на стриме Ео Руми? Ладони мгновенно вспотели. Ёчжон поспешно перешла по ссылке, и то, что она увидела, только сильнее затянуло тугой, болючий узел в животе. Сохи правда была там. Сидела чуть в стороне, с зелёной маской на лице, в простой белой футболке, которая слегка сползла с худого плеча. Она не улыбалась камере, не старалась попасть в кадр. Просто сидела, будто это было уже привычным делом. Будто она находилась там не в первый и даже не во второй раз. У Ёчжон перехватило дыхание. Она нервно вышла из записи стрима, дрожащими пальцами набрав в поисковике канал How To Fight. Лента видео раскрылась перед ней. Прокрутка. Ниже. Ещё ниже. Сохи мелькала. Нечасто, но мелькала. И достаточно заметно – на фоне в офисе Ю Хобин Компани, во время съёмок. Уже достаточно давно, чтобы это выглядело не случайностью. Блядь. Это слово бушевало в голове Ким Ёчжон снова и снова, как заевшая пластинка. Мурашки по коже давно сменились мерзким, тягучим ощущением в животе, которое поднималось вверх и оставляло во рту кислый привкус желчи. Блядь. Блядь. Блядь. Она даже не могла чётко сформулировать, кого именно сейчас ненавидит сильнее: Мён Сохи или саму себя. Ёчжон судорожно мерила шагами свою комнату. Ноги сами носили её от окна к двери и обратно. В голове кружили вороны, клюющие прямо в мозг. Красивая, ухоженная Ким Ёчжон сейчас выглядела как растрёпанная истеричка. «Как же я могла так проебаться…» Она ненавидела ту слабость, которую столько лет успешно прятала под слоем идеальности и макияжа. На людях – неприкасаемая, умная, красивая, из обеспеченной семьи. Та, которой все завидуют. И та, которая внутри – всего лишь страх. Страх, что стоит чуть расслабиться, и все увидят настоящую её. Один единственный выплеск эмоций обошёлся ей всем. Ёчжон остановилась перед большим зеркалом в своей спальне. Смотрела в отражение, видя бледное, заплывшее мешками под глазами лицо, которые она не смогла бы замазать даже самым плотным консилером. Она провела пальцами по холодному стеклу, будто всё ещё чувствовала, как ладонь встретилась с лицом Сохи. «Она сама виновата. Сама. Вечно лезет со своей помощью, будто я какая-то некомпетентная. Будто я не справляюсь. Будто я…» Мысли разбегались. Она пыталась ухватиться за злость на Сохи, как за спасательный круг. Но круг предательски тонул. А что, если та расскажет? Что, если уже рассказала? Ёчжон представила, как тихая северянка стоит перед Сон Тэхуном и всей компанией Ю Хобина с этой своей покорной мордой, показывая красный след на щеке. Как они, со своей популярностью и каналом How To Fight, могут в любой момент натравить всю свою аудиторию против неё. Против дочери известного адвоката. Против «идеальной» Ким Ёчжон Словно вся школа, учителя, подруги и родители в самом деле увидят, что «идеальная староста» Ким Ёчжон – просто истеричная сучка, которая бьёт тех, кто слабее. Деньги отца, связи, статус – всё это вдруг показалось бесполезным против общественной ненависти. Против волны разоблачений и комментариев, которые могут разнести её репутацию в клочья, не помогут никакие деньги. Всё, что она строила годами, слезами, кровью, потом и контролем, может рухнуть за один день. Грудь сдавило так, что стало трудно дышать. — Блядь… — вырвалось тихо, хрипло. А потом громче, зло, отчаянно: — Блядь! Телефон полетел через всю комнату, звонко впечатавшись в стену. Экран треснул, моргнул и погас. Ёчжон резко отвернулась от зеркала и села на край кровати, обхватив голову руками. Ногти с идеальным маникюром впились в кожу. Отец всегда говорил: «Ты – лицо семьи. Не смей позорить фамилию». Одна пощёчина – и вся многолетняя работа по созданию образа идеальной дочери рухнет. Он посмотрит на неё тем же самым взглядом. Разочарованным. Тем, которым уже смотрел на неё раньше, когда та совершала ошибки. Страх был липким и тяжёлым. Он заползал под рёбра, в желудок, в горло. Она боялась, что весь её тщательно выстроенный мир окажется хрустальным. И один неосторожный удар ладонью будет достаточным, чтобы всё посыпалось к чёртовой матери. Завтра в школе придётся смотреть этой серой мыши в глаза. И внутри уже сейчас всё сжималось при мысли о вариантах. Можно будет припереть её к стене где-нибудь в коридоре и тихо, но жёстко пригрозить: если хоть слово кому пикнет – пожалеет. А можно… унизиться. Ползать на коленях, умолять молчать, обещать что угодно – лишь бы эта история не вышла за пределы класса. Лишь бы только молчала. Лишь бы не разрушила то, что осталось от идеального образа Ким. Ёчжон едва не вырвало. А если Сохи правда не скажет? Если продолжит молчать, как всегда? Вот только от этой мысли становилось ещё хуже. Потому что молчание Сохи было хуже любого доноса. Оно делало Ёчжон должницей. Делало её слабой. Оно выворачивало её истинное нутро наружу. Ким Ёчжон зарылась лицом в колени и впервые за долгое время позволила себе беззвучно заскулить. Ночь тянулась бесконечно. Ёчжон металась по комнате, как зверь в клетке, то падая на кровать, то снова вскакивая. Она переворачивала свою суть и душу верх дном, лихорадочно ища хоть какой-то способ успокоиться. Но она даже не знала, как должен выглядеть этот покой. Должен ли он быть пустотой? Или тёплым забытьём? Или просто отсутствием этой жгучей, разъедающей всё изнутри ненависти? Она обвиняла всех. Кан Йеру – за то, что она, ещё в средней школе, когда они только начали дружить, показала ей: сорваться на кого-то слабого – это легко, быстро и приятно. «Выплесни эмоции, и станет легче» – смеялась тогда она, пока Ёчжон впервые попробовала этот яд на вкус. Теперь этот яд отравлял её саму. Нам Ёнгу – за его тупую, самоуверенную рожу. За то, что она, идиотка, мертвой хваткой вцепилась в него, будто он был чем-то особенным. Из-за него она потеряла контроль и всё пошло к чертям. Брата – за то, что вырос полным оболтусом и скинул все семейные обязанности на младшую сестру. Пока он где-то валялся укуренный в хлам, она пахала, улыбалась и держала марку «идеальной Ким». Отца – особенно отца. Какой нормальный, разбогатевший мужчина, который выбрался из нищеты, вместо того чтобы баловать своих детей безнаказанностью и закрывать глаза на их ошибки, становится личным палачом и судьёй? Почему он не может просто гордиться ею? Почему каждую мелочь превращает в приговор? Она обвиняла школу. Учителей. Даже погоду за окном, которая сегодня казалась особенно душной и липкой. Обвиняла себя – яростно, до крови под ногтями. За слабость. За то, что не сдержалась. За то, что позволила этой северянке довести себя до такого. К утру глаза опухли и заплыли так, что ресницы склеились от гноя и слёз. Когда Ёчжон наконец разлепила веки, она на секунду поверила, что проснулась другим человеком. Что ночь выжгла в ней всю эту гниль, и теперь она встанет чистой, новой личностью. Но в зеркале на неё смотрела всё та же жалкая, завистливая сука. Такая же, как вчера. Только ещё более разбитая. Та, которая давно потеряла контроль над своими чувствами, эмоциями и сознанием в целом. Ёчжон долго стояла, впиваясь взглядом в собственное отражение. А потом тихо, почти спокойно произнесла вслух: — Я ненавижу её. Мён Сохи. Которую она сама сделала главной злодейкой своей жизни. Ту, которая ничего особенного не делала – просто существовала, была тихой, старательной и… настоящей, не нося масок. И самой страшной правдой было то, что настоящей причины для этой ненависти не существовало. Нам Ёнгу? Ёчжон горько усмехнулась своему отражению. Она зацепилась за него не потому, что он был особенным. Таких ребят – куча. Грубых, самоуверенных, с широкими плечами и ленивой ухмылкой. Но она не могла принять главного: он не смотрел на неё так, как должны были смотреть все. Не видел в ней центр вселенной. Не боготворил её идеальность. Староста только в эту секунду осознала: Ёнгу был для неё не безответной любовью, а трофеем. Жалким, дешёвым трофеем который почему-то не достался ей. Её нарциссизм не выдерживал этой мысли. Не выдерживал факта, что кто-то может существовать рядом и не признавать её лучшей. И вместо того чтобы отпустить, она вгрызлась сильнее, путая это с влюбленностью. А когда Сохи случайно оказалась на его радаре – это стало точкой невозврата. Ёчжон провела ладонью по лицу, стирая остатки ночных слёз. Руки дрожали. Она всё ещё не знала, что делать сегодня в школе. Угрожать? Умолять? Молчать и ждать, когда всё взорвётся само? Но одно она поняла чётко. Эта трещина в идеале уже не закроется просто так. Однако… когда Ёчжон явилась в школу, почти слепив себе новое лицо в ванной комнате с помощью косметики, ледяных компрессов и массажа, мир вокруг вёл себя так, будто она и не ныряла с головой в жерло вулкана. Она чувствовала, как лицо начинает гореть, стоило кому-то посмотреть на неё дольше пары секунд. Ей казалось, они видят – видят ту самую истеричку, которую она так тщательно прячет. Но всё оставалось на своих местах. За её идеальной осанкой и ровной походкой не тянулся шлейф шёпотов и осуждающих взглядов. Учителя по-прежнему мило улыбались, слегка опуская глаза в знак уважения. Одноклассники здоровались как обычно. Никто не смотрел на неё как на преступницу. Никто не шептался за спиной. А Мён Сохи молчала. След от пощёчины на её бледной, едва ли не прозрачной коже почти исчез – лишь лёгкая розоватость, которую можно было списать на холодный ветер. Но когда их взгляды случайно пересеклись в классе перед первым уроком, Ёчжон почувствовала, как желудок резко подскочил к горлу. Захотелось выблевать все кишки прямо на ближайшую парту. Эти пустые, чёрные глаза смотрели на неё без злости, без страха, без вызова. И от этого становилось ещё более гадко. Но… ничего не произошло. Сохи не побежала к классному руководителю. Не расплакалась в учительской. Не накатала жалобу. И, судя по всему, не побежала жаловаться своему высокому, страшному псу по кличке Сон Тэхун. И не промолвила и словечка перед Ю Хобином и его компашкой. Она просто вернулась к своей обычной роли – тихого фона, серой тени, которая молча убирает перед уроками в классе. Ёчжон медленно выдохнула, чувствуя, как тяжёлый ком в груди начинает понемногу ослабевать. Страх всё ещё сидел внутри, холодный и липкий, но теперь он уже не душил, а только неприятно давил. Пусть у этой серой мыши и есть милое личико, и печальная история про Север, и даже компания этих блогеров-подсосов из Ю Хобин Компани. Пусть Хобин, конечно, ставил на место и мелких хулиганов, и профессиональных спортсменов, но он не настолько глуп, чтобы идти против дочери известного адвоката. Не настолько глупа и сама Сохи, чтобы попытаться выкрутить что-нибудь. А если вдруг додумается нажаловаться учителям… кто ей поверит? Те, кто при одном имени Ким Чжунхёка начинают нервно улыбаться и отводить глаза? Директор, которому семья Ким помогла с ремонтом спортзала и половины кабинетов? Смешно даже думать. Ёчжон медленно выпрямила спину за партой. Пальцы, до этого судорожно сжимавшие ручку, расслабились. Внутри наконец-то начало отпускать. Не полностью, но достаточно, чтобы она снова почувствовала привычную почву под ногами. Да, трещина появилась. Но хрустальный фасад ещё держался. Пока держался.