Цена лжи

Багдадская жара липла к стенам дворца, как грязь, но внутри было свежее. Внутри, в одном из малых залов (некогда, без сомнения, поражавшиих великолепием), переоборудованном под временный лабораторный отсек, работал кондиционер, но воздух всё равно оставался тяжелым, с привкусом металла и хлорки. Кларис сидела на жестком табурете, уронив локти на стол. Вычищенные внутренности будто замерли, смерзлись в ледяной ком. Ей казалось будто внутри до сих пор что-то есть. Чуждое. Тихо пульсирующее. Она была свободна от этой твари уже третьи сутки, но это не прекращалось. Будто она не принадлежит больше себе. — Ты выглядишь лучше, — сказал Эрик. Он стоял в проёме, не заходя. В руках — планшет, но глаза прикованы к ней. Кларис подняла голову. Её глаза были тусклыми, но живыми. Настоящими. Без той инородной темноты, которая была, пока в ней находилось это. — Я вообще-то почти умерла, — сказала она без интонации. — Почти — не считается. Он зашёл, поставил планшет на край стола, подвинул себе стул и опустился на него, напротив. Они сидели так, как сидят двое, пережившие что-то слишком близкое — без защиты. Без сарказма. Без привычных ролей. — Ты выжег это из меня, — сказала она, глядя ему прямо в лицо. — Да. — Думаешь, это конец? — Я надеюсь, — тихо. Почти по-человечески. Но в глазах — неуверенность, сдержанная, подавленная. Минуту они просто молчали. Где-то внизу, рядом с дворцом, проехал грузовик — слабый гул прошёл по полу. Кларис машинально посмотрела в потолок, украшенный богатой лепниной, потом снова на Эрика. — Почему ты не сказал им? — спросила она еле слышным шепотом. Кларис увидела, как меняется лицо Эрика. Из просто Эрика, человека, мужчины, он превращается в подполковника. Черты суровеют, он садится чуть прямее, во взгляде появляется что-то острое. Так он смотрел на нее, когда отчитывал за опоздания, так он отчитывал младшего ассистента, когда тот допустил ошибку в расчетах. — Я не собираюсь никому ничего сообщать. По крайней мере, пока. — Ты с ума сошёл, — прошептала она. — Эрик, они должны знать. Я была заражена. Мы не знаем, что это значит. Может, оно вернётся. Может, уже оставило что-то. — Мы не знаем, да. И поэтому пока будем наблюдать. Он говорил почти ровно, но в голосе была напряжённая отрешенность — та, что появляется у человека, который уже принял решение и теперь просто убеждает другого не мешать. — Ты сам себе не веришь. — Кларис. Ты больше не заражена. Я это видел. Я это сделал. Мы уничтожили паразита. — Это не стерильная наука, Эрик. Это... неизвестно что. Мы не можем просто замолчать. — Мы обязаны. Он откинулся назад. Линия его челюсти напряжена, губы плотно сжаты. Он выглядит усталым. Постаревшим. — Нас заставят запустить "Целус". Если мы скажем, что одна из ключевых учёных была заражена хрен пойми чем — хоть на час — нас отстранят. Всё заморозят. Он взял паузу, в его взгляде мелькнуло что-то болезненное. За нее ли у него болит? Или за Рейчел, навечно похороненную во тьме? Кларис видела, как с усилием Эрик берет себя в руки. — А тебя, Кларис, могут не просто отстранить. Они посадят тебя под карантин. Или хуже. Ты же знаешь, это будет считаться биологической угрозой. Никто не будет разбираться в нюансах. Она встала. Стол скрипнул, табурет качнулся. Кларис медленно прошлась по комнате, обняв себя руками. Казалась потерянной. Но не испуганной. В её взгляде что-то зреет — не страх, а злость. Медленная, тлеющая, сосредоточенная. — Значит, ты предлагаешь... притвориться, что ничего не было. — Да. — И жить с этим. Спать с этим. Считать себя учёным, но скрывать правду ради безопасности проекта. — Ради тебя. Он сказал это так тихо, что она едва расслышала. Она замерла. Не обернулась. — Не смей перекладывать это на меня. Ты хочешь спасти "Целус". Себя. Свою должность. — Может быть. Но и тебя тоже. Неужели ты хочешь, чтобы они копались в тебе? Эрик протянул руку — не дотронулся, просто положил ладонь рядом. Она посмотрела на неё, на этот почти-жест. Внутри все сжалось. Нет, не хочет. Она хочет только одного — чтобы все это прекратилось. Этот кошмар. Эта боль. Этот кашель с кровью. Этот панический страх перед Колчеком. Она хочет ощутить хоть каплю контроля в этом безумии. — Я просто не хочу, чтобы тебя забрала чертова «Эгида». — прошептал он еле слышно. Она повернулась. Подошла вплотную. Ближе, чем следовало. Он выдержал её взгляд. Всегда выдерживал. — Ты трус, Эрик. — Я живой трус. И ты — тоже. Пауза. Тишина, в которой двое слишком хорошо понимают друг друга. Понимают, но остаются по разные стороны баррикад. — Мы оба знаем, что если правду узнают, от нас останется только прах да пара строчек в закрытом отчёте Пентагона. Долгое молчание. Она медленно села обратно. Провела пальцами по краю стола. — Хорошо. Мы промолчим. Он посмотрел нее. Молча. Долго. В этом взгляде - смесь усталости, страха и какого почти болезненного доверия. — Ты — всё ещё ты. Я это вижу. — мягко добавил он. — А что потом? Если я перестану быть собой, или заболею? — устало спросила она. — Или тебе плевать? — Не смей так говорить! — впервые на лице Эрика поступила откровенная боль. Это был грязный прием, но ей хотелось ранить его. Хоть она и знала, что ему и без того хреново. — Мы будем лечить тебя, исследовать, но только не через военные агентства! — яростно прошептал он. Где-то в отдалении послышался клич муэдзина, придавая моменту почти священный оттенок. Лучи солнца ползли по плитке на полу. Она бы руку себе отрезала, но не призналась в том, как ей больно. И как страшно в темноте. Она всегда гордилась своим умением отключать чувства, контролировать себя и ситуацию. Структурировать хаос. Но теперь, кажется, хаос подчинил ее себе. Иногда, когда она просыпалась среди ночи, забывая, где находится, первые секунды казались сном. Потолок — высоко, расписан золотом и кобальтовым узором, как в мечети. Только теперь почти половина росписи осыпалась. На стенах — мраморные панели, с полустёршейся изящной арабской вязью. У подножия лестницы, ведущей в помещение, где теперь располагалась «лаборатория», — каменный лев, с расколотой пастью. Она жила в бывшем гареме, если верить словам одного из солдат. Хотя, наверное, он над ней подшутил. Уже неважно. Здесь всё давно превратили в склады, казармы, комнаты для брифингов. Но потолок — он остался. И иногда, в тишине, он давил на неё, как будто история этого места наблюдала и судила. Это было место власти, теперь — место силы. Никакая красота не перекрывала этой гнетущей иронии: здесь когда-то сидел тиран, веривший, что контролирует небо и землю. А теперь — американская военная машина лепила свои проекты из его руин. Как будто, перестав быть дворцом, здание стало ещё более жестоким. Она не могла спать по ночам. Это было что-то на грани сна и бодрствования, густое, вязкое, с шумом крыльев и визгами. Мир больше не был научным. Понятным. Только бесконечные вопросы: «Что со мной не так?» «Почему до сих пор так плохо?» «Почему мозг едва функционирует?» …как будто там, внизу ее разорвало. А потом ее собрали, но неправильно. Он — Эрик — всегда был предсказуем. Формальный, рациональный, с холодной логикой и тихим авторитетом. Он был безопасным, немного занудным, профессиональным. Она доверяла ему, потому что знала правила, которыми он живёт. Прямо как Винс. Она всегда выбирала таких. Выбирала путь рациональности. Эрик хотел как лучше. Он не плохой человек. Но внутри нее словно бьется что-то, колотится, прорывается сквозь трещины ее нормальности. Нужно собраться. Она никому не нужна истеричной и напуганной. Она нужна умной, собранной, готовой. Она физик, а не чертова дама в беде. Джейсон.Три недели назад. Багдад. Зелёная зона. Утро. На выжженной солнцем дороге стоит временный блокпост: бетонные плиты, мешки с песком, проволока и ржавый знак “STOP” на английском и арабском. Воздух пыльный, жаркий, напряжённый. За спиной генераторы, радио, гарь, надпись "Keep your hands visible". Над землей лениво волнуется марево. Ник курит, прислонившись к бетонной стене ограждения. Джейсон стоит рядом, копается в автомате - оптика лежит рядом. Что-то смутило его в крепеже, он будто бы сидел непрочно. Не дай бог песок попал или еще что похуже. Оба спали часа четыре от силы. На башне — пулемётчик. На арке — два бойца с металлодетектором. Джейсон и Ник находились у бокового входа, где происходил визуальный осмотр пешеходов. Они не досматривали — просто фильтровали поток, выбирая кого тормозить. Толпа местных жмётся к заграждениям, тянет пропуска, переговаривается. Досмотр идет вяло, толпа не убывает. местные с разрешениями, кто с детьми, кто с тележками, женщины в чадрах, мужчины с мешками, худощавые подростки, неотрывно глядящие на морпехов. Иногда — хныканье ребёнка, хохот, крик. Но в глазах людей — страх. Неделю назад на этом же КПП смертник рванул пояс — семеро погибших. Еще с месяц назад назад - та же история. Морпехи на взводе. Злости - не то что на взвод, на батальон. Капрал Родригес пару дней назад чуть не разнес хлебало какому-то торгашу, который долго искал пропуск и все время лез обниматься с заискивающим видом с «освободителями». Досмотр авто движется не лучше, морпехи с подозрением относятся к каждой гайке. — Твою мать, тут как в торговом центре, — выдохнул Ник. — А ведь еще недавно кишки собирали по периметру. — Это какая атака за месяц уже была, третья? — отозвался Джейсон хрипло. — Они знают, куда давить. Они снова помолчали. Ник щелчком отправил бычок в полет на землю. Жара давила на плечи, пыль липла к лицу, броня резала подмышки. — Блядь, ненавижу КПП, — буркнул Ник. — Знаешь, в чём проблема? — В том, что мы мишени на открытом воздухе? — Неа. В том, что ничего не происходит. И ты не знаешь — сейчас будет тишина... или тебя намотает на проволоку. Очко сжимается каждый раз, когда кто-то подозрительно дергается. — И не говори. Я бы лучше повторно Тикрит штурмовал. Жаль, основное веселье закончилось быстро. Стоим тут, как идиоты в учебке. Ник усмехается. Его лицо потное, на него налипает пыль, и выглядит это до чертиков странно — светлая пыль на темной коже. — А ты от этого и правда кайф ловишь, Джейсон. — Ловлю, еще как ловлю, бля… — Почтальон Два-Один, движение на «восточной»! — донеслось с рации. — Женщина. Идёт в одиночку. Джейсон поднял взгляд. Через толпу, аккуратно, как по невидимой линии, шла молодая женщина — тёмное длинное платье, платок, тканевая сумка в руке. Она двигалась ровно, ни с кем не разговаривала, не оглядывалась. Это бросалось в глаза. — Вижу, — буркнул Ник. — Что-то с ней не так. Толпа начала волноваться. Люди отступали, кто-то напирал вперед, толкался, но она не замедлилась ни на шаг. Женщина вздрагивает, но не останавливается. Только плотнее прижимает сумку к животу. Как будто не уверена, что вся эта суматоха — из-за нее. Или не понимает. Или… знает это и так. — Блядь... — Джейсон резко выпрямился. — Подозрение на смертницу. Он резко вскинул руку и крикнул: — СТОЙ! СТОЙ НА МЕСТЕ! Женщина не реагирует. Ни шагов не замедляет, ни головы не поворачивает. Слишком ровно идёт. Слишком уверенно. Слишком тихо. — Арабский! Кто говорит по-арабски?!, — Джейсон оборачивается назад. — Скажи ей! Андерсон, темнокожий капрал из Джорджии, что-то орёт ей на арабском. Громко. Настойчиво. Ноль реакции. Джейсон хватается за свой автомат, но тут же тихо ругается. Оптика и правда барахлит. — Может, она глухая?, — вслух говорит Ник, но голос дрожит. — Или… — Блядь, это оно, — выдавил Джейсон. Он был напряжен до скрежета в челюсти. — Ник, если она пройдёт ещё десять метров — всё. — Мы не стреляли в воздух, — выдавил Ник. — По протоколу... — Посмотри на толпу. — Голос Джейсона стал низким и хриплым. — Людей до жопы. Мы не успеем. Здесь сейчас все в фарш превратится. Женщина подошла ещё ближе. Уже было видно — глаза опущены, шаг уверенный, будто она вообще не в этом мире. — Блядь… — Джейсон сорвался. — Ник, гаси ее! Дальше никаких препираний, все четко. Командир отдал приказ, сержант его выполнил. Ник стреляет. Короткий, чистый выстрел. Женщина падает. Тело глухо шлепается о землю. Все замирают. Пауза. Никакой вспышки. Никакого взрыва. Тихо. Неестественно тихо. И как сирена - истошный вой какой-то женщины. К ней присоединяется другая. Третья. Еще и еще. Скоро это сливается в одну истерическую какофонию. Женщины приседают, закрывают головы руками, мужчины хватают их за плечи, толпа мгновенно переходит в режим паники. Часть людей хлынула вперед, к воротам, часть - рванули назад. Теперь уже врубается настоящая сирена. Блокпост закрывают. Люди ругаются. Морпехи буквально отшвыривают тех, кто рвется ко входу. Пулеметчик выпускает короткую очередь в воздух. Это помогает. Теперь люди беспорядочно несутся прочь. Многие пробегают мимо трупа. Джейсон видит это. Холодный червь сомнения закрадывается уже в этот момент. Ничего не происходит. Нет детонации. — Не двигаться! — сипит Джейсон. — Ждём сапёров. Постепенно площадь перед блокпостом очистилась, лишь несколько машин еще стояли рядом. Из-за бронированной будки вышел капрал Дэвис, сапёр. Высокий, жилистый, с измождённым лицом. На нём — защитный костюм, уже не первый день пропитанный потом. В руках — щуп, устройство радиопомех на ремне, шлем с забралом. Он шёл медленно, будто через минное поле. Каждый шаг — обдуманный, проверочный. Джейсон и Ник чуть в стороне, след в след. Пальцы судорожно сжимают винтовку. Джейсон чувствует, как бешено бьется его сердце. Тело лежит лицом вверх. Платок съехал, волосы — черные, мокрые от пота. Молодая, лет двадцать пять. Темно зеленое платье, пестрый платок. И кеды. Дурацкие, белые кеды с рисунком из арбузов. Как будто из Гэп. Дэвис осторожно подходит ближе, сжимает кулак - знак «стой». Из под платка куда-то в вырез платья уходят белые провода, и раздается какой-то подозрительный треск. У Джейсона сжимается желудок. Пульс в ушах гремит, как барабан. — Если рванёт — нахуй медаль. Нас соберут в ведерко, — бормочет Ник. — Сука, я сам чуть не обосрался, — отзывается Джейсон. Дэвис подходит ближе к телу. Приседает на корточки, медленно, предельно аккуратно. Щупом тянет сумку, осматривает сумку через оптическое зеркало. Подцепляет край стволом. Всё — под камеру. Все на КПП замерли. — Сумка чиста! — сказал он в микрофон. — Повторяю: хлеб, томаты, мясо. Следов СВУ не обнаружено. Это было странно. В первую очередь Джейсон думал именно про сумку, учитывая, как женщина прижимала ее к себе. Чертова сумка, это была бы далеко не первая, в которой прятали СВУ за все время, что он в Ираке. — Начинаю проверку тела, — сказал Дэвис и аккуратно дотронулся до руки женщины. Ник стоял с таким выражением лица, как будто что-то внутри него медленно рушилось — камень за камнем. Глаза напряжённые, челюсть сведена, губы побелели. Но снаружи — ни звука, ни дрожи. — Почему она не остановилась... почему… Слова распадаются, как мокрый песок. Он смотрит — не на тело, а на Джейсона. Как будто ищет у него ответ. Почему? Джейсон не отвечает. Он медленно подходит к телу. Платок сбился с головы — теперь видно, как из-под платка выпадают белые проводки. Один зацепился за серьгу. Другой выпал из уха. Висит. Старый MP3-плеер болтается у неё на поясе. На экране — всё ещё мигает значок «play». — Вот и ответ, — глухо говорит Джейсон. Он делает шаг назад. Дэвис говорит спокойно, без эмоций: — Подтверждаю: никаких взрывных устройств. Женщина в наушниках. Судя по положению тела и ушному плееру — не слышала предупреждений. Нет следов оружия или детонатора. Женщина скорее всего просто гражданская. Личность — не установлена. Толпа за ограждением снова начала собираться. Кто-то тихо плакал. Две женщины, пожилые, стояли, прижав руки к ртам. Один из мужчин упал на колени. Джейсон медленно обернулся к Нику. Тот стоял, вытирая лицо рукой, затянутой в перчатку без пальцев. Его лицо, несмотря на темную кожу, стремительно белеет. Губы шевелятся, он что-то шепчет. Джейсон знает, что сейчас Ник сорвется. Нужно предотвратить это. Нужно собраться. Взять себя в руки. — Отметь в рапорте. Женщина не отреагировала на команды, был подозрительный объект. Открыт огонь. — Сипит он Дэвису. — Ты подтвердил отсутствие СВУ. Тело — в распоряжение местной полиции. Сержант Кей, отправляйтесь на пост и вызовите следователя, бригаду медиков и местную полицию. Ник не отвечает. Продолжает трястись. — Сержант Кей! — гаркнул Джейсон. — Как понял приказ, сержант? — Приказ понял, сэр. — голос Ника был тихим, но не дрожал. — Что ты понял, сержант? — Идти на пост, вызвать следователя, медбригаду, местные правоохранительные органы, сэр. — Выполняй, сержант. И распорядись о закрытии КПП до выяснения обстоятельств. Ник, кажется, немного пришел в себя. Он выпрямился, честь не отдал, но четким шагом пошел прочь. Джейсон обернулся, посмотрел на бездыханное тело женщины. На дурацкие кеды с арбузами. Одна пуля. Маленький кусочек металла, который поставил точку в чьей-то карьере, чьей-то жизни, надеждах. И это он отдал приказ, чтобы этот маленький вестник свободы и демократии покинул свое место в магазине и вонзился в лоб молодой девчонки, ровесницы его кузины. Джейсон поднимает лицо к багдадскому солнцу. Вспышка света слепит его. Он жмурится. Гул крови в его ушах оглушает. Нет, это не кровь. Это нечеловеческие визги. Все это уже было. Он все это уже видел, переживал. Свет фонаря дрожит на стенах, исписанных клинописью. Циклопические статуи безмолвно, безучастно взирают. На прицеле — женское лицо, искажённое болью и злостью. Короткие волосы прилипли к потному лбу. Глаза - огромные, черные, подернутые нездоровой поволокой. Влажные губы дрожат. Он наводит пистолет твердо, руки не дрожат. Проблема в том, что на бумаге война - это понятно. У каждого действия есть своя процедура, своя, прописанная и законодательно закрепленная последовательность, но на войне это нарушается каждый день. Процедуры зачистки, взятия в плен, штурма и оцепления - все строго регламентировано, и все же эти буковки ничего не дают в реальном мире. По кому можно стрелять, по кому нельзя? Как определить, кто перед тобой, военный или мирный? Все это оказывается таким зыбким. Как с той женщиной. Не понятно, бомба у человека или просто сумка с продуктами, а решать приходится. Когда на одной стороне монеты теория вероятности, а на другой — твой фарш, намотанный на колючую проволоку, мир сужается до одной маленькой точки — насечки прицела в оптике. Джейсон говорит, мол, сегодня не военный, завтра призовут — будет военным. Но на самом деле это не правда. Но это происходит снова. Снова женщина на прицеле. Снова невинная. Но если на другой стороне весов безопасность всей команды? Здесь выбор очевиден. Он морпех, и действует как морпех. Пистолет не дрожит. Кларис перед ним тяжело вздымается, по лицу текут молчаливые слезы. «Может, когда мы закончим, я дам тебе покрутить меня немного…»