Часть 4, в коей брат и сестра шьют швы из цветов, но прячут в них слова, которые не смеют произнести вслух

Солнце светит. Променад кипит: молодые леди под зонтиками, джентльмены в безупречных сюртуках, дети, бросающие хлеб птицам, которые давно перестали быть голодными. Но Элоиза и Бенедикт идут ближе, чем положено. Или, может быть, она идёт ближе к нему. Или он — к ней. Разницы нет. Важно только, что между ними — не воздух, а что-то плотное, что нельзя назвать, но можно почувствовать — в каждом взгляде, в каждом молчании, в каждом случайном касании рукава. Они иногда переглядываются. Не долго. Не откровенно. На полсекунды. Достаточно, чтобы улыбнуться. Не широкой, светской улыбкой. А той, что рождается, когда кто-то знает твою тайну. — Я так и не понял новую тебя, — внезапно говорит Бенедикт, голос — игривый, но в глазах — что-то тёплое, что не имеет отношения к шутке. Он толкает её плечом, не грубо, а как в детстве, когда они играли в борьбу, а потом лежали в траве, и он говорил: «Ты — мой любимый враг». — Дружба с Крессидой… холодность к остальным… лента в волосах, но без веера, — он делает паузу, приподнимая бровь, словно всерьёз пытается её разгадать. — Что это? Новая философия? Или просто мода? Элоиза недоверчиво смотрит на него. Не потому что он сказал что-то странное. А потому что он нашёл, чем заполнить молчание перед Колином, и выбрал именно это — вопрос о ней, о её изменении, о том, что он уже знает. Она игриво отвечает, голос — лёгкий, но с дрожью в конце. — С чего такой интерес ко мне? Есть те, кто изменился гораздо больше. Она не смотрит на него. Говорит вперёд. Как будто о ком-то другом. Но он знает. Она знает. Она говорит не о себе. Не о нём. О них. О том, как они стояли в саду. О том, как он целовал её пальцы. О том, как она сказала: «Мы». О том, как они больше не брат и сестра, а что-то, что нельзя назвать, что растёт в тишине, взглядах, в сплетённых пальцах прошлой ночи. Она проверяет его. Готова ли эта хрупкая связь выдержать дневной свет? Этот вопрос — ловушка. Или тест. Если он ответит поверхностно, магия ночи разрушится. Элоиза ждет, затаив дыхание, чувствуя, как каждый шаг по гравию отдаётся в висках. Внезапно Колин отклоняется от них. Просто поворачивается и идёт к Пенелопе, которая стоит у фонтана в своей новой, неприкрытой красоте. Элоиза поднимает удивлённо брови. Она переглядывается с Бенедиктом. Один взгляд — и достаточно, чтобы весь мир исчез. И она говорит: — Так наш брат тоже один из этих поверхностных идиотов, которые пропустили что-то важное? Бенедикт следит за Колином взглядом, пока тот направляется к Пенелопе, к её новой, хрупкой уверенности. Его губы искривляются в усмешке, но в ней — горечь, как будто он смотрит на самого себя несколько лет назад, на мужчину, который знал, но не решался, который любил, но называл это заботой. — О, он чемпион среди «пропустивших важное», — говорит он тихо, так, чтобы не услышали другие гуляющие. — Но, в отличие от остальных… У него ещё есть шанс это исправить. Он поворачивается к ней, и его взгляд становится пристальным, почти изучающим. — А что до моего «интереса»… — он делает паузу, и в этом молчании — вся их история, все годы, все взгляды, все шутки, все «почти». — …я всегда замечал тебя. Просто теперь мне больше не нужно притворяться, что это просто братская забота. В уголке его рта появляется тень улыбки. Но в глазах — лёгкая тревога. Тревога того, кто понимает, что маска сорвана и пути назад нет. — Хотя, если хочешь, могу снова начать подтрунивать над твоими бантами. Для приличия. В его голосе — попытка вернуть лёгкость, которую они больше не могут себе позволить. И тогда он касается её мизинца своим, скрыто, под складками её юбки, где никто не видит, где только они знают, что это — не случайность. Повторяет тот самый жест из сада. Старый, детский. Но теперь — обет. В море светских условностей, где каждое движение регламентировано, этот скрытый контакт становится их единственной реальностью. Элоиза чувствует тёплый импульс, проходящий от его мизинца к её собственному, и понимает: она больше не хочет возвращаться в безопасную гавань одиночества. — Но насчёт Колина ты права. Его голос звучит странно грустно, не от жалости к брату, а от тоски по годам, потраченным на то, чтобы не видеть очевидного. — Он смотрит, но не видит. Как и все мы… до определённого момента. Элоиза подхватывает его под локоть. — Колин кое-что не знает о Пенелопе, — шепчет она. — Кое-что важное. Она делает паузу. Чтобы вдохнуть смелость, которую она не чувствует. — Это связано с её секретом… который я храню. Она смотрит на него. Не в глаза. На губы. На шею. На то место, где его пульс бьётся слишком быстро. — Но если я ему расскажу… — её голос дрожит. — Это… разобьёт ему сердце. Или… сделает ожесточённым к миру. Она смотрит на Бенедикта. — Поделись со мной своей мудростью, о, великий. Её голос — с лёгкой насмешкой, но в глазах — просьба. — Как мне поступить? Бенедикт замедляет шаг. Его лицо становится серьёзным — не просто сосредоточенным, а неожиданно взрослым, лишённым привычной шутливой маски. Он больше не Бенедикт, смеющийся над Колином. Он — мужчина, который знает цену тайн, потому что сам живёт в одной. — Если этот секрет действительно принадлежит Пенелопе… — говорит он тихо и наклоняется к её уху, так близко, что она чувствует тепло его дыхания, запах шерсти его сюртука, и дрожь в голосе, которую он не может скрыть, — …то не тебе решать, когда и как его раскрывать. Даже ради Колина. Его пальцы слегка сжимают её локоть. — Но если ты боишься, что правда его разрушит… Он замолкает. Наблюдает за братом, который что-то оживлённо рассказывает Пенелопе, жестикулирует, смеётся. — …значит, он ещё не готов её принять. А может, и не должен. Не все истины делают нас счастливее. Он смотрит на Элоизу, и в его глазах — странная смесь нежности и печали, словно он любит её, и жалеет её, и жалеет себя, за то, что они не могут быть счастливы открыто. — Моя «мудрость» проста: иногда любить — значит молчать. Он произносит это, не как утешение, а как правило выживания. Молчание — это тоже действие. Иногда самое трудное. — Даже если это больно. Даже если кажется, что ты предаёшь. Потом вдруг усмехается. С насильственной лёгкостью, словно надевает маску обратно. — Но если хочешь драмы… — он делает паузу, и в глазах — вспышка старого огонька, — можешь устроить ему сцену при всех. Я принесу лепестки роз. Этот контраст — глубокая серьёзность и тут же шутка — так типичен для Бенедикта, что Элоиза невольно улыбается. — Спасибо, — говорит она. — Это было… Она ищет слово. Не «мудро». Не «правильно». — Ты мне помог. Сделал выбор менее тяжким. Она сжимает его предплечье. — Знаешь, ты… — её голос дрожит от силы признания, — замечательный. И она улыбается ему. Улыбкой, когда говорят не словами, а душой. Бенедикт задерживает дыхание на секунду — не заметно для других. Но она чувствует. Потому что её рука всё ещё на его предплечье, и она ощущает, как его пульс сбивается. Её слова. Её прикосновение. Эта внезапная искренность, будто обезоруживают его, словно он стоял в доспехах всю жизнь, и вдруг кто-то снял их руками, не мечом, а просто… прикосновением. Он не привык к похвале. Особенно такой. Для Элоизы это признание даётся легче, чем она ожидала. Возможно, потому, что в тени зимнего сада она уже увидела его уязвимость. Назвать его «замечательным» сейчас — значит признать, что она видит не только художника или брата, но и человека, который несёт этот груз в одиночестве. И ей хочется разделить его. Бенедикт смотрит на неё. И в его обычно насмешливом взгляде — теперь что-то непривычно мягкое, что-то, что она не может назвать, потому что если назовёт — оно станет реальным. А реальность — это грех, а не любовь. — Замечательный? — повторяет он и притворно закатывает глаза, как будто её слова — просто глупость, которую нужно развеять. — Боже, ты меня испортишь. В уголках его губ — предательское дрожание, словно он хочет улыбнуться по-настоящему, но боится, что если улыбнётся, не сможет перестать. — Скоро начнёшь вышивать мне носовые платки с сентиментальными стихами: «Мой любимый брат, сердце моё болит…» Он делает драматическую паузу. — Ужас. Просто ужас. Но его рука накрывает её пальцы на своём предплечье. С теплом, с нажимом, со слишком долгим прикосновением, чтобы это было просто братской нежностью. — Хотя если это цена за то, чтобы ты перестала мучиться из-за чужих секретов… — он пожимает плечами, делая вид, что ему всё равно, что он шутит, что он не вкладывает душу в каждое слово, — …я, пожалуй, согласен на пару платков. Но голос звучит странно хрипло. — Но только без розовых бантов. У меня всё ещё есть остатки достоинства. Он ухмыляется. И отпускает её руку. Но не отходит. Просто меняет тему. — А теперь давай понаблюдаем за этим дуэтом. Он кивает в сторону Колина и Пенелопы, которые стоят у фонтана. — Держу пари, через пять минут он начнёт рассказывать ей про того осла в Греции. Он усмехается. Но когда отворачивается, Элоиза замечает. Его взгляд — на секунду, мельком, почти случайно — задерживается на её губах. Не на глазах. Не на волосах. На губах. Где ещё секунду назад она улыбалась. Где ещё никогда не было его поцелуя. Где он должен быть. Или нет. Или — да? Желание висит в воздухе, опасное и сладкое. И когда они начинают идти, он незаметно сокращает расстояние между ними, так, что их плечи соприкасаются при каждом шаге. Как будто он не может быть дальше, как будто каждое прикосновение — маленькая кража. Он крадёт прикосновение. Она не отстраняется. Он крадёт взгляд. Она не отводит глаз. — Я не умею вышивать, — говорит она, и голос — с сарказмом, с лёгкостью, с попыткой вернуть контроль, как будто она может спрятаться за глупостью. — Кстати, о вышивке. Вчера я вела очень увлекательную беседу с новыми подругами. Она произносит это, как будто вспоминает важную дипломатическую встречу. — О вышивке. О том, какой шов лучше какого. И у каждого шва есть название! Почему я об этом не знала? Она смотрит на него. — Ты вот знаешь названия швов, Бенедикт? Бенедикт притворно задумывается, подняв палец к подбородку в преувеличенно театральном жесте, словно он — профессор по вышивке в Оксфорде. — Давай проверим мои познания, — говорит он с преувеличенной важностью, голос — на грани серьёзности и абсурда. — Есть шов «вперёд иголку» — для тех, кто торопится на свидание. «Назад иголку» — для тех, кто передумал. И, конечно, «слепой» шов — исключительно для незаконченных заклинаний и сокрытых желаний. Он грациозно уклоняется от тычка её локтем, смеётся. — Что? — спрашивает он, поднимая руки в жесте невиновности. — Ты сама спросила! Если уж я разбираюсь в оттенках акварели… почему бы не изучить и искусство иглы? Но затем его взгляд становится лукавым. Он наклоняется ближе, так, что она чувствует тепло его дыхания. — Хотя, если честно… — его голос падает, становится только для неё, — я просто подслушал это на балу леди Дэнбери. Когда прятался от её неотступного внимания. Он ухмыляется. — Она считает, что я «слишком много флиртую с опасными идеями». И тогда он добавляет уже тише: — Если бы она знала… с какой опасной идеей я флиртую сейчас… И прежде чем Элоиза успевает ответить, он ловко подхватывает с земли упавшую ветку сирени. Он вручает её с низким, почти насмешливым поклоном, словно она — королева, а он — вор, принесший ей украденное сокровище. — Вот. Он улыбается. — Теперь можешь вышивать этим. Название шва придумай сама — например, «проклятие Бенедикту за его дурацкие шутки». Но когда их пальцы случайно соприкасаются у основания ветки, он не отдергивает руку. Задерживает. На два удара сердца. Элоиза держит ветку. Не глядя на неё. Глядя на него. — Конечно же, первый цветок подаришь мне ты, — говорит она мягко. Она улыбается ему. — Я ради этой ветки сирени заведу гербарий, — шутит она. Но голос не шутит. Бенедикт замирает на мгновение. Его взгляд скользит по ветке в её руках, на сирень, ещё влажную от росы. Затем возвращается к её лицу, и в глазах вспыхивает что-то тёплое, неподдельное, лишённое обычной иронии, как будто он больше не может притворяться, что это — просто шутка, что это — просто игра, что она — просто сестра. В них — гордость. Нежность. — Гербарий? — он притворно вздыхает, поднимая руку к груди. — Значит, теперь у нас будет целый архив моих преступлений. «Бенедикт Бриджертон, обвиняется в дарении сирени без разрешения садовника. Приговор: вечное хранение между страницами сонетов Шекспира». Но голос его становится тише, когда он добавляет: — Хотя если ты действительно сохранишь её… Он смотрит на неё. Не моргая. — Я, пожалуй, найду тебе и другие цветы. Для полноты коллекции. Его мизинец снова находит её. Не в складках юбки. Не в тени. Открыто. Лёгкое, мимолётное прикосновение, словно печать на негласном договоре, на обете, который они заключили в зимнем саду, между коньяком и разбитой бутылкой. — Только, ради всего святого, не спрашивай меня об их ботанических названиях. Моя «мудрость» на сегодня исчерпана. И он отходит на шаг. Подбирает с тропинки ещё одну упавшую ветку — на этот раз — белую акацию, чистую и нежную. Но вместо того, чтобы вручить её, он закрепляет у неё за бантом. — Вот. Он делает шаг назад, оценивая. Улыбается. — Теперь ты официально опасна. Цветы в волосах, контрабанда коньяка, знание швов и сообщник в лице безумного художника. Леди Уистлдаун будет в ужасе. Элоиза улыбается ему ярко. И вдруг — краснеет. — Не переживай, Бенедикт, — говорит она, и голос — с лёгкой дрожью, с попыткой вернуть контроль, хотя она уже потеряла его, — я найду все названия цветов в энциклопедии. Бенедикт наблюдает, как румянец заливает её щёки, и его дыхание на мгновение сбивается. Он прикусывает нижнюю губу. — Не трать время на энциклопедии, — бормочет он. Наклоняется, чтобы поднять ещё один цветок — на этот раз незабудку, синюю, маленькую, хрупкую. — Я просто придумаю свои названия. Вот смотри. Он осторожно вплетает синий цветок в складки её рукава, там, где ткань касается кожи. — Это «шов Бенедикта», — говорит он, и в голосе — признание, замаскированное под абсурд, — для случаев, когда нужно пришить что-то… ненадолго. Его пальцы задерживаются на ткани, чуть выше её запястья. — А это, — он указывает на сирень в её руках, на ветку, которую она будет хранить, — «стежок Элоизы». Он смотрит на неё. Не на цветок. На неё. — Потому что он… Голос его становится тише, почти интимным. — …совершенно не держит форму, но почему-то всё равно прекрасен. Он резко отступает и делает широкий жест в сторону аллеи. — А теперь бежим спасать Колина от самого себя. Если он ещё раз повторит слово «осёл», я лично вплету ему в волосы чертополох. Но когда они идут дальше, его рука «случайно» задевает её пальцы каждые несколько шагов. А Элоиза вдруг понимает, что больше не слушает его шуток. Что она не смотрит на Колина и Пенелопу. Что она не думает о вышивке, о бантах, о правилах. Она смотрит. Только смотрит. На солнечные блики, играющие в его смеющихся глазах, на линию шеи, на руку, которая каждый раз находит её, на улыбку, которая теперь только для неё. И думает: возможно, «шов Бенедикта» — её новый любимый стежок. Не потому что он держится. А потому что он не должен держаться. Потому что он ошибочный, запрещённый, неправильный. И всё равно — стоит того. Она выбирает этот шов. Осознанно. Если общество требует прочных, незаметных швов, то она выберет тот, что виден, тот, что рискует распуститься. Потому что только такой шов позволяет дышать. Она игриво хмурится. — Давай позволим Колину самому разгребать последствия, — говорит она и улыбается ему. Касается плечом его плеча. Не мимоходом. — Лучше расскажи мне что-нибудь, что я не знаю… или знаю, но забыла… или, что знать не должна. О себе. Обо мне. О мире. Хочу послушать не только твой голос, но и мысли. Бенедикт замедляет шаг. Его взгляд становится пристальным, изучающим, словно он пытается запомнить каждый штрих, каждую морщинку у глаз, каждый оттенок её взгляда. Он подносит руку к её волосам, будто собирается поправить ветку акации, которую сам же и закрепил. Но вместо этого — его пальцы задерживаются на секунду у её виска, не касаясь, но так близко, что она чувствует тепло его кожи, дрожь в суставах. — Хорошо, — говорит он тише, и в его голосе — внезапная хрупкая серьёзность. — Вот что ты не знаешь. Или не помнишь. Он отводит глаза к дальним аллеям, где мелькают влюбленные пары, счастливые семьи. — Когда ты заболела лихорадкой в прошлом году… Он сглатывает. — Я три ночи сидел у твоей двери, хотя мать запретила. Каждое утро приходилось врать, что красные глаза — от краски. Его пальцы сжимаются в кулак, опускаясь, словно он пытается спрятать дрожь, которую не может контролировать. — А вот что ты знать не должна, — говорит он и наклоняется ближе, так, что его дыхание смешивается с ароматом сирени, с запахом её волос. — В тот день я впервые понял, что есть вещи, которые могут сломать меня. И все они — ты. Он резко выпрямляется, словно испугавшись собственных слов, словно если останется — поцелует, и тогда уже нельзя будет сказать: «Это братская ласка». Элоиза чувствует, как земля уходит из-под ног. Три ночи. Он был там. Слушал её бред, её стоны, боялся за её жизнь, пока она даже не подозревала об этом. Это не просто забота. Это одержимость. И осознание того, что она была центром его мира, даже когда была беспомощна и слаба, вызывает в ней странное, щемящее чувство вины и благодарности. Она ловит его за рукав. — А теперь скажи что-нибудь о мире, — шепчет она, и голос дрожит ровно настолько, чтобы это заметил только он. Бенедикт закрывает глаза на секунду. Затем выдавливает улыбку. — Мир… — он делает паузу, словно ищет слова, которые не разрушат момент, но и не скроют правду, — мир устроен так, что самые важные вещи мы говорим шёпотом. А самые нелепые — кричим на весь парк. Например… Он вдруг прикладывает руки ко рту рупором и выкрикивает так, что вздрагивают голуби, что смеются дети, что Колин оборачивается: — КОЛИН, ЕСЛИ ТЫ ЕЩЁ РАЗ УПОМЯНЕШЬ ОСЛА, Я ЛИЧНО ОТВЕДУ ТЕБЯ В ЗООПАРК! Затем, опустив руки, он быстро шепчет ей, так, что только она слышит: — Видишь? Только что я прокричал полную чушь. А то, что действительно важно… Его пальцы скользят по её ладони, рисуя невидимые буквы, которые она не может прочесть, но чувствует, как будто он пишет: «Я люблю тебя» на коже, где никто не найдёт. — …хранится здесь. Элоиза почему-то улыбается. Она вынимает незабудку, которую он заправил в складки её рукава, ещё влажную от утра, и прижимает к губам. Затем заправляет цветок аккуратно в его платок на шее. — Или вот. Иногда важные вещи мы не произносим вслух, а просто… оставляем без слов, но с изящным жестом. Она тихо смеётся. Всё ещё не верит, что это происходит. — Видишь, твоя мудрость начинает раскрываться и в моём сердце. Бенедикт замирает. Его дыхание перехватывает, когда её пальцы касаются его шеи, когда незабудка оказывается в его платке. Он смотрит на неё, на цветок, на её улыбку. — Боже, — он хрипло смеётся, но в звуке — почти боль, — теперь я похож на сентиментального поэта. Скоро начну писать сонеты о твоих ресницах. Но голос его дрожит, а пальцы поднимаются, чтобы коснуться цветка. — Только, пожалуйста, не становись слишком мудрой. Кто тогда будет смеяться над моими глупыми шутками? Но в его глазах, когда он поднимает взгляд на Элоизу, нет ни капли сожаления. Только тёплое, почти благоговейное изумление. — Хотя, возможно, это и есть твоя месть, — он наклоняется ближе, голос падает до шёпота, — за все мои насмешки над твоими бантами. Превратить меня в человека, который носит цветы в платке. Как рыцарь — цвета своей дамы. Его большой палец проводит по её костяшкам медленно, почти благоговейно. И он вдруг улыбается по-настоящему, без привычной маски иронии. И резко отпускает её, отшатывается, делает преувеличенно серьёзное лицо: — Но если ты и дальше будешь так быстро учиться, мне придётся придумывать что-то похуже шуток про швы. Может, займусь вышиванием крестиком. Или изучением ботаники. Или… Он замолкает, потому что в этот момент Колин, наконец, замечает их отсутствие и машет руками, крича что-то про «ослиное упрямство» и «греческие легенды». Бенедикт громко вздыхает, но перед тем как пойти к брату, меняет угол наклона, чтобы их плечи снова соприкасались при каждом шаге. — Теперь идём. Он ухмыляется. — Пока Колин не решил, что осёл — это аллегория его любовных терзаний. Но его мизинец снова находит её, под складками юбки. Связь восстановлена. Тайна сохранена.