Часть 5, в коей брат и сестра перестают притворяться, что борются с миром, и начинают бороться друг за друга

Элоиза идёт к модистке с Франческой и матерью и участвует в интригах. Когда они возвращаются домой, Элоиза замечает, что сад превратился в театр абсурда. Бенедикт, Гиацинта и Грегори восседают за карточным столом, словно троица заговорщиков. Чайные чашки стоят в беспорядке, карты разбросаны. Она хочет поделиться с Бенедиктом своей хитроумностью. Подходит к нему сзади, пока он сидит, увлечённо комментируя ход Грегори, с таким видом, будто спорит о судьбе королевства, а не о девятке пик. Гиацинта её видит. Но не выдаёт. Потому что Гиацинта — хорошая сестра. Не успев даже снять перчатки, Элоиза уже за его спиной, обвивая его стремительно. Её щека находит приют у его — тёплой, шероховатой, всё ещё хранящей следы утра. Какая ирония: она целует щетину, а не губы. Но, возможно, именно в этом и заключается вся правда — в том, что она может прикоснуться к нему, не говоря ничего вслух. Это единственное дозволенное приближение. И оно пьянит сильнее вина. После часов светского лицемерия, где каждое слово нужно взвешивать, эта физическая близость кажется ей единственной правдой. Она вдыхает запах его кожи, смешанный с табаком и старым деревом, и чувствует, как напряжение в плечах отпускает. — Догадайся, дорогой брат, — её голос — радостный, звонкий, но с дрожью, которую слышит только он, — кто сегодня использовал женские сплетни как оружие! Бенедикт вздрагивает. Карты рассыпаются по столу. Грегори фыркает в кулак, пытаясь скрыть смех. — Чёрт возьми, Элоиза! — он притворно возмущён, но тут же поворачивает голову, чтобы их щёки соприкоснулись, дольше, чем нужно, дольше, чем дозволено. Она радостно смеётся, отстраняется, но не отпускает, продолжает обнимать его за плечи сзади. Он ухмыляется. Его рука накрывает её запястье на своём плече, не отстраняя, а удерживая. — Ты только что стоически проиграла мне пять фунтов. Гиацинта закатывает глаза и подбрасывает карты в воздух. — Она явно задушит тебя этими лентами, если ты не признаешь её гениальность. Она бросает на них взгляд. — Я бы на твоём месте начала аплодировать. Бенедикт поворачивается в кресле, наконец выкручиваясь из её объятий, но не отпуская её руки. И тут замечает новый бант, вплетённый в её причёску, не один, а несколько, всё в той же голубой гамме. — Боже, — он притворно стонет, но в голосе — не раздражение, а нежность, — теперь их несколько. Ты что, объявила войну хорошему вкусу? Но его пальцы уже тянутся к одной из лент, касаются, как будто проверяют шёлк на прочность. Уголки его губ дёргаются в улыбке. — Ладно, признаю поражение. Ты использовала сплетни как оружие, а я… Он резко дёргает ленту, развязывая её одним движением. — …использую саботаж. Держит ленту в пальцах, смотрит на неё. — Кто победил? Гиацинта в ужасе хватает Грегори за руку: — Бежим, пока они не начали кидаться подушками. Опять. Но Бенедикт уже встаёт, всё ещё держа Элоизу за руку, и делает преувеличенно галантный поклон. — Пойдём, королева пересудов, покажи мне эти смертоносные ленты. Я должен знать, с чем имею дело. И когда они уходят, его пальцы незаметно скользят по её ладони, не разжимая хватку, не отпуская. Грегори, оставшийся за столом, глупо ухмыляется: — Они странные, правда? Гиацинта бросает в него картой: — Заткнись и сдавай. Элоиза идёт рядом и толкает его плечом. Но затем — её рука ласково проводит по его предплечью, просто потому что не может удержаться, потому что он — здесь, он — её, и прикосновение — единственное, что она может позволить себе. Это привычка, ставшая потребностью. — Ты знаешь, — начинает она, — что в этом сезоне Её Величество совершенно не расположена к играм дебютанток, бриллиантов и прочей светской мишуре? Она морщит нос с таким презрением, будто только что понюхала пресловутую мишуру и нашла её отвратительной. — Я подумала, как разумно с её стороны. Разве не лучше играть в более важные партии? — она делает паузу, — Но… леди Дэнбери шепнула Франческе, а Франческа — мне, что королева всё-таки намерена найти свой бриллиант среди нас. Или, по крайней мере, притвориться, что ищет. Она продолжает гладить его по предплечью, не замечая этого, пока внезапное осознание не пронзает её сознание. Её рука замирает на его локте. Но она не отдергивает её. Просто остаётся неподвижной. — И, разумеется, это был великий секрет, тот самый, что должен был дать Франческе непреодолимое преимущество в этой… игре, в этой охоте, в этом театре абсурда, который мы зовём сезоном. Преимущество, которого она, к слову, не желает. Она смотрит на него — глаза сверкают, уголки губ изгибаются в улыбке, полной смысла и значимости. — Но я… — она смеётся, — твоя болтливая сестра, с чьими ушами, как ты понимаешь, лучше не делиться секретами, разболтала его всем моим новым «подругам». Ну что, — говорит она, слегка наклонив голову, — что думаешь об этом? Бенедикт останавливается. Поворачивается к ней, и медленно поднимает бровь. — Думаю, — начинает он, и голос — приглушённый, но с оттенком гордости, — что ты — самый опасный стратег в этой семье. И, возможно, единственная, кто действительно понимает, как играть в эти игры. Он наклоняется ближе, его губы почти касаются её уха, так близко, что она чувствует тепло его дыхания, дрожь в голосе и всё, что он не может сказать вслух. — Ты обратила их собственное оружие против них, — шепчет он, — заставила их бежать, как испуганных кроликов, даже не понимающих, кто выпустил собак. Он отстраняется, но его глаза сверкают. — И теперь, когда королева объявит «бриллиант», все эти леди будут метаться, как угорелые… А Франческа… получит именно то, что хотела — возможность остаться в тени. Внезапно его пальцы накрывают её руку на своём локте. Сжимают чуть крепче, чем нужно. — Но главное… — его голос падает, становится тише, личнее, — ты наслаждалась этим. А значит, я горжусь вдвойне. Он отпускает её, делает шаг назад, но его взгляд всё ещё прикован к её лицу. — Теперь вопрос лишь в одном… — он скрещивает руки на груди, и в его голосе вновь звучат те самые нотки привычного баловства, но теперь с чем-то, куда более опасным: с языком любви, который знает все её тонкости и коварства, — …какую же следующую бомбу ты вознамерилась подложить под этот несчастный сезон? Поделись с братом, а? Где-то вдалеке раздаётся смех Гиацинты, лёгкий, звонкий. Но здесь, в этой части сада, есть только они двое — заговорщики, союзники, нечто большее. И Элоиза понимает: он не просто гордится. Он восхищён. Его восхищение питает её уверенность лучше любых похвал света. В мире, где её ум часто считают неудобным или излишним, Бенедикт видит в нём силу. Он не просит её быть мягче. Он празднует её остроту. И это даёт ей право быть собой — без извинений. Она ему улыбается. — Ты льстец, — говорит она шутливо, но голос — с лёгкой дрожью, с тенью чего-то более тёплого, чем насмешка. Она делает к нему шаг. Не может стоять дальше. — Так вот как ты очаровываешь леди, — продолжает она, и голос становится задумчивым. Она впервые всерьёз берётся анализировать его методы, а не просто смеётся над ними, как обычно. — Не только красивым лицом и той самой лихой улыбкой, что заставляет сердца биться быстрее… Она небрежно проводит взглядом по его фигуре с ленивой, почти интимной оценкой. Он мужчина, которого можно рассматривать. И даже нужно. — Ты ещё мастерски плетёшь свои словесные кружева, в которые укутываешь всех этих очарованных тобой леди, ловишь их, как бабочек в сачок — красивых, беспомощных, не подозревающих, что уже пойманы. Её улыбка становится мягче, почти восхищённой. Она сама оказалась в тех самых кружевах, но не намерена признавать даже себе, что ей это льстит. Бенедикт застывает на мгновение. — Льстец? — он прикладывает руку к груди с преувеличенным возмущением, но голос звучит странно хрипло. — Я всего лишь констатировал факты. Если это делает меня льстецом… — его голос падает, становится тише, — …то тебя, дорогая сестра, — опасной соблазнительницей. Он делает шаг ближе. Между ними остаётся расстояние, позволяющее разглядеть каждую ресницу, каждый оттенок в его глазах, каждый вдох, превращающийся в выдох. — Но если уж говорить о «ловле»… — его голос падает до шёпота, — …то я, кажется, сам попал в чей-то сачок. И, что удивительно, совершенно не жалею об этом. Его рука поднимается. И едва касается кончика её нового банта — голубого, в тон её глазам. — Хотя, возможно, это просто эффект кружев, — он нарочно замедляет речь, играя, — или твоих новых «подруг»… Или… того, как ты смотришь на меня прямо сейчас… будто я только что раскрыл тебе секрет мироздания. Внезапно за его спиной раздаётся голос Гиацинты: — Если вы двое сейчас не поцелуетесь, я расскажу маме про коньяк! Бенедикт резко отпрыгивает, но не успевает ответить… Элоиза уже хватает с ближайшего куста горсть ягод и бросает в сестру, не сильно, но метко. — Вот тебе «поцелуй», предательница! Гиацинта визжит и убегает, смеясь, как будто только что подожгла дом, а не раскрыла сердца двух Бриджертонов. Бенедикт, всё ещё красный до кончиков ушей, хватает Элоизу за руку. — Ты… — он задыхается от смеха, — …абсолютно невозможна. И я… Он не договаривает. Вместо этого — просто сжимает её пальцы, крепко, тепло, дрожаще, и в этом жесте — всё, что он не решается сказать вслух. Где-то в доме хлопает дверь. Мать зовёт к обеду. Колин смеётся. Мир продолжается. Но они оба знают — их тайна уже не так безопасна, как минуту назад. И всё же… Элоиза вдруг понимает, что ей всё равно. Пусть весь мир знает. Пусть мать узнает. Пусть свет осудит. Она ярко краснеет. От ощущения, что они стояли на грани поцелуя, что она хотела его. Страх разоблачения смешивается с азартом. Раньше она боялась осуждения общества. Теперь же единственное, что имеет значение — это реакция Бенедикта. И если он готов рискнуть ради неё, то и она готова принять этот риск. — Гиацинта такая выдумщица, правда? — говорит она слабо, пытается вернуть себе контроль над разговором, но голос её дрожит, а пальцы сильнее сжимают его. — Для неё либо всё — роман в высоком штиле, либо страшная история с кровью и мраком… — она говорит быстро, почти тараторит, боясь паузы, боясь, что если замолчит, он поймёт: она хочет большего. — И она любит их… то ли по отдельности, то ли вместе… не знаю, что лучше… И что её ждёт на дебюте… Она улыбается той самой улыбкой, что прячет слишком много чувств. — Она встретит монстра Франкенштейна и приведёт его домой с бантом вокруг шеи? Она смеётся звонко, радостно. Она сама уже держит за руку своего монстра. Только он — не из болот и кладбищ, а из её крови, из её снов, из самого сердца. Она делает паузу. Улыбается. — Я бы на это посмотрела, — говорит она и тянет Бенедикта за руку к дому. — А ты? — она щурится насмешливо, но в глазах — забота. — Энтони не настаивает, чтобы ты привёл домой какую-нибудь леди из романа или страшной истории? Он ведь был впечатлён твоей ответственностью над Обри-Холлом, пока его не было? Был же? Если нет, я ему устрою взбучку. Бенедикт позволяет ей тащить себя за руку. Его смех звучит глубже, чем обычно, счастливее, свободнее. — Гиацинта? Он ухмыляется, подмигивает, шагая рядом с ней так близко, что их плечи постоянно соприкасаются. — О, она определённо приведёт домой монстра Франкенштейна. Но не волнуйся — я научу его играть в вист и пить чай с оттопыренным мизинцем, чтобы мать ничего не заподозрила. А потом его выражение лица меняется. Становится мягче, почти уязвимым. — Энтони… — он качает головой, словно до сих пор не верит, — сказал, что я «превзошёл его ожидания». А потом добавил, что если я не перестану изображать из себя затворника, он лично женит меня на первой же дебютантке, которая чихнёт в мою сторону. Он внезапно останавливается. Разворачивает её к себе. Сжимает обе её руки в своих. — Но если ты действительно собираешься устроить ему «взбучку»… — его голос становится низким, — …я буду держать дверь. И подавать тебе веера как дубинки. И, возможно, даже кричать: «Беги, Энтони, беги!» для драматического эффекта. Потому что никто — слышишь? — никто не смеет сомневаться в твоей сестринской преданности. Даже наш любимый глава семейства. Где-то с верхнего этажа раздаётся крик Гиацинты: — ОНИ ДЕРЖАТСЯ ЗА РУКИ! МАМА, Я ТЕБЕ ГОВОРИЛА! Бенедикт закатывает глаза. В его взгляде — лёгкое раздражение, но в уголках губ — едва уловимая улыбка. Он не отпускает Элоизу. Наоборот — поднимает её руку к своим губам и нарочито громко целует её пальцы. — Вот. Он кричит в сторону окна, где, наверное, Гиацинта уже танцует от восторга, хлопая в ладоши и, несомненно, уже сочиняя следующую главу их «семейной истории». — Теперь мы официально — «роман». Довольна, маленький монстр? В ответ раздаётся торжествующий визг — полусмеющийся, полупритворный, как и всё в их семье. А потом уже шепотом, только для Элоизы, настолько тихо, что она скорее чувствует его, чем слышит: — Но между нами говоря… он начался гораздо раньше. Не так ли? И прежде чем она успевает ответить, он тянет её за собой на крыльцо, в дом, где их будут видеть, где их будут судить, где их будут называть братом и сестрой. И где никто, даже Гиацинта, никогда не догадается, насколько близка была эта игра к правде. Элоиза улыбается ему ярко. Но улыбка гаснет в одно мгновение. Потому что она видит Пенелопу. Она выходит из их дома. Без сопровождения. Без шляпки. Без приглашения. С опущенной головой, с шагом воришки, с взглядом, который боится быть пойманным. Она замирает, увидев их. Смотрит на Элоизу. На Бенедикта. Затем — её глаза падают на их переплетённые руки. И она убегает к выходу, к воротам, где её ждёт компаньонка. Элоиза сжимает крепче пальцы Бенедикта. Смотрит на него. — Ей нельзя ходить в наш дом, — шепчет она. — О чём Колин думает, приводя её как… как… Она не может подобрать слово. Не «подругу». Не «возлюбленную». «Угрозу». — Ей нельзя доверять! Бенедикт смотрит на неё с недоумением. Она добавляет тише: — Это связано с её секретом. И прижимается лбом к его плечу. Бенедикт резко поворачивает голову к убегающей Пенелопе, затем к дому, где, видимо, остался Колин, ещё не подозревающий, что он не влюблён, а в ловушке. — Колин не знает, — говорит он тихо, не спрашивая, а констатируя. — Он не знает, что скрывает Пенелопа, верно? Его голос становится твёрже, когда он наклоняется к её уху, так близко, что она чувствует тепло его дыхания. — Но ты — знаешь. И если это опасно… если она может навредить нашей семье… Он замолкает, а она сильнее прижимается к нему. Его рука поднимается, обнимает её за плечи, пальцы впиваются в её рукав. — Элоиза. Скажи мне, что происходит. Пожалуйста. Но в его тоне нет требования. Только предложение разделить тяжесть, которую она так долго несла одна. Где-то за воротами — стук удаляющихся каблуков Пенелопы. Где-то в доме — хлопает дверь. Наверное, Колин. Наверное, он даже не подозревает, что только что впустил змею в их сад. А Бенедикт… Бенедикт просто стоит, прикрывая Элоизу собой. Он ждёт. «Скажи мне», — снова звучит в её голове. Но вслух он произносит только: — Я здесь. Элоиза всё ещё прижимается к нему. Её дыхание — на его рубашке. Её пальцы — в его ладони. И она так устала хранить эту тайну. Устала от страха. От лжи. От одиночества. И сейчас, чувствуя тепло его тела и слыша его спокойный голос, она понимает: она больше не обязана нести этот груз в одиночку. Доверие — это не слабость. Это акт освобождения. Она смотрит на ворота, где исчезла Пенелопа. И думает: «Если бы я сказала раньше — могло бы быть иначе?» Но теперь уже поздно. И она знает: если она скажет — он не оттолкнёт. Если она заплачет — он не уйдёт. Если она разрушится — он соберёт её. Доверие — это риск. Но риск, на который она готова пойти. — Пенелопа — леди Уистлдаун, — шепчет она. — Это она разрушила помолвку Колина и Марины Томпсон… — её голос дрожит, но не от слабости, а от ярости, что она доверилась той, кто играла в Бога. — И хотя это было оправдано… в какой-то степени… это разбило Колину сердце. Она делает паузу. Смотрит на Бенедикта. — Это Пенелопа написала, что я встречаюсь с политическими радикалами… и разрушила мою репутацию в прошлом сезоне… Она сглатывает. — По её словам, она хотела защитить меня от королевы, которая думала, что это я — леди Уистлдаун… Она усмехается горько. — Но разве это защита? Она зажмуривается, но слёзы всё равно текут сквозь ресницы. — Я ей рассказала по секрету о печатнике… о встречах… а она… Она открывает глаза. Смотрит на него сквозь слёзы. — Это не защита, — говорит она, — это предательство. Я бы справилась с последствиями своих действий. Она не имела права… играть в Бога. Да? Я права? Бенедикт застывает. Его глаза расширяются, затем сужаются, и в них — ярость. — Так вот в чём дело, — говорит он тихо, — она превратила твои секреты в оружие. Под маской заботы. Под маской дружбы. Под маской невинности. Он резко проводит рукой по лицу, словно стирает ярость. Пальцы сжимают её плечи. — Ты права, — говорит он, — ты абсолютно права. Никто не имеет права решать за тебя, какой ценой ты готова платить за свои убеждения. За свою честь. Его взгляд становится пронзительным. — Но теперь у тебя есть выбор. Он изучает её лицо. — Мы можем рассказать Колину. Или… мы можем позволить Пенелопе самой разгребать последствия. Он усмехается с холодным удовлетворением. — Возможно, это даже справедливее. В его глазах нет сомнений. Только готовность идти до конца, независимо от её решения. Он не будет убеждать. Не будет давить. Он будет стоять рядом, даже если она выберет молчание. Особенно если она выберет молчание. — Но знай одно, — он наклоняется, пока их лбы почти не соприкасаются, так близко, что она чувствует тепло его дыхания, — если она посмеет снова причинить тебе боль… — его голос падает, — леди Уистлдаун очень быстро узнает, каково это — когда твои же тайны используют против тебя. Он не угрожает. Он обещает. Защита больше не абстрактна. Она конкретна. И жестока. Где-то в доме раздаётся голос Колина, беззаботный, звонкий, ничего не подозревающий. Он смеётся. Он счастлив. Он влюблён. Бенедикт не отворачивается. Не отпускает её. Просто стоит. — Я на твоей стороне. Всегда. Элоиза смотрит на него. Со всей уязвимостью, которую она так долго прятала, со всей благодарностью, которую она не могла выразить словами. Затем резко обнимает его. Она больше не одна. Она наконец-то может быть слабой. — Ты… самый… — она не может найти слово, потому что нет слова, которое бы описало его, — самый… Её пальцы сжимаются на его спине. — Самый… Она смеётся сквозь слёзы. — Самый лучший. Бенедикт замирает на мгновение. Как будто поражён. Затем обнимает её в ответ так крепко, что у неё перехватывает дыхание. — Только не говори этого при Колине, — он шутит хрипло, но в голосе нет и тени насмешки, только что-то тёплое, беззащитное. — А то этот болван ещё возомнит себя моим конкурентом. Он отстраняется ровно настолько, чтобы видеть её лицо. И вдруг — его большой палец осторожно проводит по её щеке, смахивает слезу, которую она пролила. — А теперь… — он делает паузу, и в его глазах уже горит решимость, — что мы делаем с этой информацией? Ты хочешь, чтобы я поговорил с Колином? Или… Он делает паузу. И в его взгляде появляется что-то хищное, не злобное, а игриво-опасное. — …может, устроим маленькую месть? Он ухмыляется. — Например, «случайно» прольём чернила на её следующее платье. Или подбросим в её сумочку скандальные стихи лорда Байрона. Или… — он делает паузу, и голос становится тише, — …заставим её сказать что-то вслух, что она думала — никто не услышит. Но затем его выражение смягчается. Он снова прижимает её голову к своему плечу, где тепло, безопасно, как будто говорит. — …или просто дадим ей достаточно верёвки, чтобы она сама повесилась. Потому что такие, как она… всегда ошибаются. Его губы касаются её волос быстро, почти невесомо. — И не волнуйся. Теперь это наш секрет. — Я не хочу мести, — шепчет Элоиза и отстраняется от Бенедикта, нуждаясь в пространстве, в воздухе. Она смотрит в его добрые глаза, в те самые, которые всегда видят не то, кем она притворяется, а то, кем она является. — Я выше этого, — говорит она и вздергивает подбородок, пытается собрать осколки своего достоинства, — я выше… — в голосе звучит не уверенность, а отчаянная попытка её призвать, — выше неё и всей этой мишуры со сплетнями. Она делает глубокий вдох. — И хотя я сегодня использовала сплетни как оружие… Она задумывается, прикусывает нижнюю губу. — Что было довольно лицемерно с моей стороны. О, Боже… — её голос падает, становится почти детским, — я и правда лицемерка. Бенедикт мягко приподнимает её подбородок пальцем. Заставляет встретиться с его взглядом. И в его глазах — не осуждение, не разочарование, а бесконечная нежность и… гордость. — Нет, — говорит он тихо, но твёрдо. — Ты не лицемерка. Ты — живая. Ты учишься. Ты ошибаешься. И ты осознаёшь это — что делает тебя в тысячу раз честнее Пенелопы. Его большой палец проводит по её прикушенной губе, осторожно, освобождая её. — Ты использовала это оружие один раз, чтобы защитить Франческу. Пенелопа же годами пряталась за пером, чтобы ранить других. Разница — как между дуэлью и ударом в спину. Он делает шаг назад и берет ее за руки. И улыбается той самой улыбкой, которая всегда заставляет Элоизу чувствовать себя понятой, принятой, любимой. — А если ты всё равно сомневаешься… — он внезапно поднимает её руку к своим губам и целует её пальцы с преувеличенным придворным флером, словно она — королева, а он — её верный рыцарь, — …то знай: самый мудрый человек, которого я знаю, только что назвал меня «самым-самым». А значит, моё мнение само собой становится истиной. Где-то за их спинами хлопает входная дверь. Наверное, Колин наконец хватился Пенелопы. Но Бенедикт даже не оборачивается. — Так что вот мой вердикт: Элоиза Бриджертон — не лицемерка. Она — ураган в кружевах. Он улыбается. — И я… — голос его внезапно срывается, — …я имею честь быть сметённым этим ураганом. И в его глазах — обещание, что даже если весь мир назовёт её лицемеркой, для него она всегда будет: самой искренней, самой яркой, самой его.