Часть 6, в коей брат и сестра перестают прятаться в лабиринтах сада и начинают строить свой собственный — из поцелуев, лент и молчания

Бал в доме леди Харгривз в самом разгаре. Хрустальные люстры рассыпают свет по залу, а свечи на стенах дрожат. Музыка — виолончель, скрипка, фортепиано — звенит, но не радует. Она ведёт, заставляя пары кружиться, улыбаться, кланяться, говорить о погоде, о моде, о бриллиантах, о любви. Элоиза, Бенедикт, Колин, Франческа и мать входят вместе, в едином строю — семья Бриджертонов, идеальная, светлая, безупречная. Но Элоиза знает правду. Она чувствует её: в дрожи пальцев, в учащённом сердцебиении, в ожидании, когда он посмотрит на неё не как брат, а как мужчина, который хочет её. Эта двойственность стала их нормой. Быть рядом и быть далеко одновременно. Мать берёт её за руку. — Обещай мне, Элоиза, — её голос — тихий, но твёрдый, — что сегодня ты заведёшь новых подруг. Не только Крессиду. Ты не можешь всё время держаться за одну. Ты должна быть в центре, а не на краю. Элоиза сжимает губы. — Конечно, мама. Я сделаю всё, как положено. Она оставляет Бенедикта, как будто это — обычное дело. Как будто её сердце не сжимается, когда он смотрит ей вслед. Она уходит, оставляя часть себя рядом с ним. Это нелогично. Но необходимо. Разделение физическое даётся ей тяжелее, чем она ожидала. Каждый шаг от него ощущается как потеря части собственной целостности. Она идёт выполнять долг дочери, но её мысли остаются там, у колонны, где он стоит. Она подходит к группе дебютанток, к Крессиде, которая, по крайней мере, не требует лжи. Крессида что-то говорит о платье леди Торнтон, о слухах, о том, что мистер Харгривз, вероятно, банкрот, но Элоиза не слушает. Её взгляд скользит по залу и замирает. Колин и Пенелопа. В тени колонны. Шепчутся. Слишком близко. Слишком доверительно. Она видит, как он наклоняется к ней, как она опускает глаза, будто стыдлива, будто невинна. Элоиза отворачивается. Ложь. Красивая ложь. И ей тошно от того, что она единственная, кто это видит. И тут же — как будто сама судьба решила подчеркнуть абсурдность всего происходящего — её взгляд цепляется за Бенедикта. Он танцует с мисс Стоуэлл — пресной, бледной, невыразительной. Она улыбается, как будто знает, что он — охотничий трофей, и сегодня он — её. А он? Он танцует с ней, говорит что-то учтивое, его улыбка — идеальная, безупречная, холодная. И Элоиза недовольно хмурится. Не из-за мисс Стоуэлл. Не из-за танца. А потому что он не смотрит на неё. А должен. Ревность — странное чувство. Оно не имеет права на существование между братом и сестрой. Но оно есть. Ей хочется выйти на середину зала и стереть эту улыбку с его лица. Не потому что та не достойна внимания Бенедикта, а потому что любое внимание, направленное не на неё, кажется Элоизе кражей. Кражей того, что по праву должно принадлежать только ей. Крессида говорит что-то, но Элоиза уже не слышит. Она вздыхает, говорит: — Прошу прощения, Крессида, — и уходит, не дожидаясь ответа. Её шаги по паркету — громкие, не из-за туфель, а из-за решения, которое она принимает с каждым шагом. Она идёт к танцующим парам, к нему. Танец завершается. Аплодисменты. Смех. Мисс Стоуэлл улыбается, готовится сказать что-то миленькое, что-то, что начнётся с «я была бы счастлива…» и закончится «…стать вашей женой». Но Элоиза подходит первой. Цепко хватает Бенедикта за локоть. — Ах, вот ты где, мой дорогой брат, — говорит она мягко, но в голосе — не нежность, а предупреждение. Она бросает на него угрюмый взгляд, полный смысла, который он единственный может понять. Затем смотрит на мисс Стоуэлл и улыбается. Не вежливо. Убийственно. — Извините, мисс Стоуэлл, — её голос — слишком контролируемый, представляет, как держит в руках нож, но пока не вонзает, — мне срочно нужна помощь моего брата с… И она не может придумать причину. Да и зачем… — С лентами… Вы же понимаете, как это важно. И едва даёт Бенедикту время поклониться ошеломлённой мисс Стоуэлл — с этой его улыбкой, такой идеальной, что от неё тошнит. Элоиза хватает его за рукав. Не грубо, конечно, нет, она же не дикарка, но решительно, как будто это не светский салон, а сцена оперы, где она — главная героиня, а он — её несчастный, но обожаемый пленник. Она не смотрит на него. Пока не смотрит. Потому что если посмотрит, он увидит. Увидит всё. Увидит, как её сердце бьётся не от волнения, а от ужаса, что кто-то другой осмелился улыбнуться ему так, будто они — в одном романе. Увидит, что она ревнует. Что она боится. Что она… любит. Но это слово — «любит» — ещё слишком тяжёлое, слишком настоящее. Оно не вписывается в её теории, в её планы, в её идею о том, что женщины должны быть свободны, а не привязаны к мужчинам, которые умеют только красиво кланяться и говорить пустые комплименты. Особенно если эти комплименты они говорят и другим. А потом она всё-таки краем глаза ловит его губы: они дрожат. Он быстро подстраивается под её шаг и наклоняется к её уху так близко, что она чувствует тепло его дыхания. — Мои познания в лентах, конечно, обширны, — шепчет он с преувеличенной серьёзностью, — но не уверен, что смогу конкурировать с мадам Делакруа. Может, уточнишь, в чём именно проблема? Он позволяет ей завести себя в укромный уголок за колонной, где шум бала приглушён, где свет свечей едва достигает, где музыка становится фоном. Его глаза сверкают смесью веселья, нежности и чего-то более тёмного. — Или, может быть, ты просто не вынесла мысли, что я трачу свой невероятный шарм на мисс Стоуэлл? Его палец осторожно касается её нового банта — тёмно-синего, почти в тон его сюртуку. И в этом жесте столько нежности, что у Элоизы на мгновение перехватывает дыхание. — Хотя должен предупредить: если ты и дальше будешь так демонстративно уводить меня от других дам, люди начнут подозревать, что ты ревнуешь. Она демонстративно закатывает глаза. — Пусть думают, что я такая вот сестра — собственница ко всем своим братьям, кроме Энтони… — она ухмыляется, но голос становится тише, — его могут унести лесные феи, а я только помашу им рукой и скажу: «Удачи»… И у меня всегда будут проблемы с лентами, перчатками, украшениями, каблуком, платьем, когда ты будешь танцевать с какой-нибудь скучной леди, недостойной твоего остроумия. Её голос — весёлый. Но глаза — серьёзные. Бенедикт замирает. Его улыбка медленно тает, превращаясь во что-то более… голодное. Он наклоняется ближе, так, что его губы почти касаются её уха. — Тогда, видимо, мне стоит заранее подготовить список оправданий. «Простите, леди Смит, но моя сестра утверждает, что вы недостаточно остроумны для меня», «Увы, мисс Браун, Элоиза объявила ваш вкус в лентах преступным», «Нет, ваша светлость, я не могу пригласить вас на тур вальса — сестра требует немедленно помочь ей с… каблуком»… Но знаешь что? — говорит он уже серьёзно. — Мне ни одно из этих оправданий не понадобится. Он смотрит на неё. — Потому что единственная женщина в этом зале, достойная моего остроумия… Намеренно обрывает фразу. Где-то за его спиной оркестр начинает играть вальс, звонкий, романтичный. Но он даже не оборачивается. Всё его внимание приковано к ней. — Так что, возможно, — он делает шаг назад, внезапно возвращаясь к лёгкому тону, — тебе стоит просто приберечь свои «проблемы с лентами» для случаев, когда я действительно начну скучать. А пока… Он ловко подхватывает её руку. Прижимает к своим губам дольше, чем положено, теплее, чем дозволено. — …может, просто спасёшь меня от этого бала? И добавляет уже шёпотом: — Уведи куда-нибудь, где нет мисс Стоуэлл… нет никого, кроме нас. Элоиза берёт его под локоть. И начинает уводить из зала. — Значит, ты не против своей собственницы-сестры? — спрашивает она, и голос — с лёгкой насмешкой, но в глазах — вопрос. — Желаешь, чтобы твоя сестра ещё и была твоей спасительницей? От скуки. Она останавливается на пороге, ведущем к выходу, к каретам. Но её взгляд скользит в сторону — к зелёному лабиринту, высокому, загадочному, приглашающему. — Ты был там когда-нибудь? Я — нет. Мне казалось глупо идти туда без нити Ариадны… вдруг там минотавр? Она шутит. И ведёт его к лабиринту — в неспешащей манере, словно это — просто прогулка. Просто каприз. Просто игра. Бенедикт следует за ней. Не сопротивляется. Не задаёт вопросов. Просто идёт, его шаги лениво синхронизируются с её. Весь мир сузился до этой тропинки, до шороха листьев под ногами, до её руки на его локте. Тишина лабиринта отделяет их от мира правил. Здесь действуют другие законы. — Против? — он притворно задумывается, поднимая глаза к небу, к звёздам. — Думаю, мне стоило бы возмутиться… Он ухмыляется. — Если бы ты не спасала меня от этой страшной участи. Скука — это смерть для души. А мисс Стоуэлл — её главное орудие. Он бросает взгляд на зелёные стены лабиринта, и в его глазах вспыхивает озорство. — Что до минотавра… — он внезапно останавливается, разворачивает её к себе и прижимает ладонь к своей груди, где сердце бьётся явно быстрее, чем должно после простой прогулки. — …то он уже здесь. И, кажется, совершенно очарован тобой. Его пальцы слегка сжимают её руку. Он делает шаг вперёд, заставляя её отступить прямо к входу в лабиринт. — Но если ты боишься заблудиться… — он наклоняется, и его губы почти касаются её уха, тёплые, влажные, опасные, — …я могу стать твоей нитью. Хотя предупреждаю — я веду не из лабиринта… а глубже. В самое сердце. Он отстраняется. Но его глаза горят в темноте — тёмные, горячие, полные обещаний. — Ну что, отважная сестра? Готова ли ты рискнуть? Где-то вдали звучит музыка бала, звонкая, беззаботная. Мир продолжается. Но здесь, у входа в зелёный туннель, есть только они. Что-то сжимается внутри Элоизы. Она делает шаг назад. И тянет его за жилет за собой в лабиринт. — Я уже заблудилась, — говорит она внезапно хрипло, — в тебе. Бенедикт замирает на мгновение, словно он не ожидал, что она скажет это вслух. Потом — резкий выдох, почти рычание, и он двигается, настигая её за один шаг. Его руки впиваются в её талию, разворачивают, прижимают к зелёной стене лабиринта, к холодной листве. — Ты… — его голос срывается, дрожит, сломан, — …должна понимать, что такие слова… Он не договаривает. Вместо этого — его рот находит её шею, горячий, влажный поцелуй, который заставляет её вскрикнуть. — …имеют последствия. Его руки скользят вниз, сминают кружева, пальцы впиваются в её бёдра, поднимают её, прижимают к себе так, что она чувствует всё: его желание, его боль, его грех. — Я тоже заблудился. Давно. Безнадёжно. Ещё один поцелуй уже ниже, на ключице, зубы слегка задевают кожу. — И теперь… — он поднимает голову, — …у меня нет ни малейшего желания искать выход. И тогда он наконец целует её в губы. Поцелуй — не нежный. Не романтичный. Грязный, жадный, настоящий. Элоиза неумело, невинно отвечает на его поцелуй. Она чувствует, что отстает от него во всём: в скорости, в глубине, в отчаянии. Для неё, привыкшей контролировать каждый свой шаг и каждую мысль, эта потеря контроля одновременно пугает и освобождает. Её разум, обычно столь быстрый и критичный, замолкает, уступая место чистому ощущению. Она понимает, что теория о чувствах ничто перед практикой. Но она также чувствует: его жар — не только в губах, но в руках, в дыхании, в сердце, бьющемся у неё под ладонью. И свой — внутри, низко, в груди, в бёдрах, в каждом изгибе. Она отстраняется, и смотрит на него удивлённо, восхищённо. — Так вот оно что, — шепчет она ему в губы и смеётся пьяно, хоть не пила ни капли, — это почему браки происходят… почему леди и джентльменов нельзя оставлять наедине… Как глупо. Всех леди и джентльменов нужно оставлять наедине — тогда сезон будет длиться день или два. Она гладит его по щекам, по шее, впивается пальцами в волосы. — Или это просто ты. И я. Бенедикт дрожит под её прикосновениями. Он прижимает лоб к её плечу, будто сдерживая себя, но его руки всё ещё крепко держат её за талию. — Это не «все», — его голос — хриплый, прерывистый. — Это только мы. Только ты. Он поднимает голову, и в его глазах — не просто страсть, а что-то глубже, темнее. — Ты думаешь, любой джентльмен, оставшись наедине с любой леди, чувствует это? Его пальцы впиваются в её бёдра, прижимая её ближе так, что она не может не почувствовать, насколько он не равнодушен. — Ты думаешь, Колин, целуя Пенелопу, теряет голову так же, как я сейчас? Его губы снова находят её шею, но теперь — медленнее, осознаннее. — Я сомневаюсь. Он отстраняется ровно настолько, чтобы увидеть её глаза, и его улыбка — грешная, небратская. — Потому что если бы это было так… мир бы давно сошёл с ума. А он, кажется, всё ещё живёт по правилам. Его рука скользит по её щеке, задевая растрёпанные банты. — Но нам, видимо, не повезло. Или повезло. Потому что я не хочу правил. Только тебя. Где-то вдали раздаются шаги и смех — другие гости, забредшие в лабиринт в поисках приключений. Бенедикт не отстраняется. Не прячет её. Не делает вид, что они просто гуляют. Он просто прижимает её к себе, скрывая лицо в её волосах, и шепчет: — Но если ты скажешь «стоп»… — он тяжело сглатывает, — я найду в себе силы остановиться. Элоиза не говорит «стоп». Вместо слов — она прижимается щекой к его груди. Она опускает руку с тем любопытством, с каким когда-то раскрывала запретные тома в библиотеке. Её пальцы касаются его. Бенедикт резко втягивает воздух. Его тело напрягается. — О, — вырывается у неё. — Это… твоё желание. Проявленное физически. Вот оно. Во плоти. Без метафор. Она смотрит на него. — Как любопытно… — шепчет она. — А как моё желание… проявляется? Где его след? Где его форма? Она замолкает. Глаза закрываются от концентрации. Дыхание сбивается от перехода: из мира мыслей — в мир плоти. — Пока я внутри… — выдыхает она, — …я вся горю. И сжимаюсь… от тоски. От тоски, которая, оказывается, была тобой. Осознание того, что её тело реагирует на него помимо воли, что её «тоска» имеет физический адресат, разрушает последнюю иллюзию независимости. Она не просто наблюдатель. Она участница. Бенедикт замирает. Его веки дрожат, и на мгновение глаза уходят вверх, будто он ищет в небе спасение, которого не будет. Прежде чем она успевает отдернуть руку, он хватает её, прижимает к себе, пальцы впиваются в её запястье. — Ты… — его голос звучит дико, почти животно, — …убиваешь меня. Он наклоняется, прижимает лоб к её плечу, дыхание — горячее, неровное. — Ты хочешь знать, как твоё желание проявляется? Он целует её шею, затем ведёт губами ниже, к декольте, пальцы дрожат, расстёгивая верхние пуговицы её платья. — Ты вся дрожишь. Ты влажная. Ты пахнешь иначе — слаще, гуще, так, что я могу чувствовать тебя, даже не касаясь. Его рука — горячая, уверенная, без разрешения — скользит под ткань. Пальцы находят её бедро, сжимают. — И если бы я опустил пальцы ниже… — он прерывается на стоне, когда она невольно двигает бёдрами, — …я бы почувствовал, как ты сжимаешься от одной только мысли обо мне. Но если ты хочешь точно узнать, я могу показать. Не здесь. Не сейчас. Но когда-нибудь… когда мы будем одни… Я разложу тебя на части, как механизм, и научу каждой твоей реакции. Он отстраняется медленно. И поправляет её платье. — Мы должны вернуться, — шепчет он, целуя её висок. — Потому что если мы останемся здесь ещё на минуту, я не смогу остановиться. Элоиза кивает. Отстраняется. Тело повинуется, но неохотно. — Да, когда-нибудь, — говорит она. Голос чуть дрожит. Улыбка чуть лжёт. Она смотрит на него. Его волосы — взъерошенные. Платок — смятый, как будто его сжимали в кулаке, когда он пытался не застонать. Жилет — с отпечатками её пальцев. Она смеётся. — Давай, переждём минутку, — говорит она, и в голосе — нежность, замаскированная под шутку. — Ты выглядишь… как будто отбивался от вредного кота. Очень настойчивого. Очень бесцеремонного. Который решил, что ты посмотрел на него не так. Она протягивает руки — не торопясь, не стесняясь — и поправляет ему волосы, платок, жилет. Бенедикт фыркает. Дыхание всё ещё прерывисто, но в глазах уже вспыхивает тот самый озорной блеск. Она узнаёт его — маску, которую он надевает, чтобы спрятаться. — Вредный кот? Он ловит её запястье, и прижимает её ладонь к своему сердцу, которое бьётся так, будто он действительно только что отбивался от целого выводка разъярённых кошачьих. — Этот «кот» скорее напоминает мне ангела, сошедшего с фрески, чтобы соблазнить бедного смертного. Только ангелы, насколько я знаю, не касаются так… Он резко замолкает, взгляд цепляется за её ключицу, и щёки заливаются краской, будто он не Бенедикт Бриджертон, а мальчишка, впервые укравший поцелуй. Его пальцы осторожно, почти робко касаются её кожи. — Прости, — выдыхает он и запинается, что для него — редкость. — Я потерял голову. Но в его глазах — победа. Потому что она — тоже не прежняя. Растрёпанные банты. Локоны, выбившиеся из причёски. Губы, покрасневшие от него. Кожа с его следом, который никто не увидит. Этот след на коже становится для неё тайным знаком принадлежности. Она знает, что завтра, надевая другое платье, она будет помнить это прикосновение. И это знание делает её сильнее, чем любые светские титулы. — Хотя, если честно… — он наклоняется, поправляя её декольте с преувеличенной заботливостью, но губы скользят по её уху горячо, влажно, опасно, — …я не хочу «пережидать». Я хочу, чтобы это «когда-нибудь» наступило как можно скорее. Он отстраняется, делает глубокий вдох и внезапно принимает свой обычный, слегка рассеянный вид. Только дрожь в пальцах, когда он поправляет шейный платок, выдаёт его. — Ну что, кот? Он предлагает ей руку, как для прогулки, но в его глазах — обещание чего-то гораздо более грешного. — Вернёмся на бал, пока нас не хватились? Или… Он бросает взгляд на тёмный лабиринт за спиной, и его голос становится соблазнительно-тихим: — …может, рискнём заблудиться ещё на пять минут? Но его шаг — уже в сторону музыки и света, и она знает: он выбирает роль. Благоразумного. Приличного. Джентльмена. Хотя бы на сегодня. Но его пальцы впиваются в её руку. Очевидно: его «благоразумие» держится на чести… и на её молчании. А Элоиза… Элоиза смеётся тихо, счастливо, пьяно. И позволяет ему вести себя. Они выходят. И Элоиза бросает в воздух лёгкую тему. — Так как ты теперь хранитель моих и чужих секретов, — говорит она, — у меня есть что тебе рассказать… Я теперь ещё храню секрет Колина, — закатывает глаза, но в голосе — нежность, замаскированная под сарказм. — И ты ошибся. Она наклоняется ближе, шепчет: — Он не целует Пенелопу. Он пытается помочь ей найти мужа. Как-то. Не знаю как. Откуда ему знать, как искать мужа? Он когда-нибудь искал мужа? Он так… трогательно заблуждается. А Пенелопа? Взгляд уходит вдаль — в прошлое. — Мы с ней клялись остаться старыми девами вместе. Пили чай на балконах, строили планы, как избежать танцев и мужей, как смеяться над светом, который нас не понимает… А теперь она ищет мужа. И мне интересно… — её голос становится уязвимым, — это она так изменилась без меня?.. Или стала тем, кем должна была быть, а её всё это время… сдерживала я? Хотя теперь я и буду старой девой, но со своим братом. Который благородно не бросает свою погрязшую в одиночестве сестру. Она возвращается к лёгкости. Но глаза не отводит. Смотрит прямо. Спрашивает без слов: «Ты? Ты не бросишь? Ты будешь моим — даже если весь свет назовёт меня старой девой? Даже если я выберу тебя — вместо всех правил? Даже если я останусь странной, упрямой, неправильной — ты всё равно останешься?» Этот вопрос висит в воздухе, тяжелее любого признания в любви. Для Элоизы отказ от брака — это не просто выбор образа жизни, это акт сопротивления. И ей нужно знать, что Бенедикт примет не только её тело в лабиринте, но и её отказ от традиционной судьбы. Что он не станет ещё одним человеком, пытающимся её «исправить». Бенедикт слушает её, и его выражение лица меняется: от насмешки к мягкости, а затем к чему-то более тёплому, более личному. Когда она заканчивает, он на мгновение прикусывает губу, словно взвешивая ответ. Он замедляет шаг, его пальцы непроизвольно сжимают её руку чуть крепче. В его глазах — смесь нежности и чего-то более острого, ревнивого, когда он смотрит на её уязвимость. — Пенелопа не «стала» ничем, — говорит он тихо, но твёрдо, — она просто наконец-то перестала притворяться. Возможно, она всегда хотела замуж, но боялась признаться даже себе. Или, может, она просто поняла, что быть старой девой — не так романтично, как в её книжках. Где-то впереди раздаётся смех Колина. Он явно ищет их. Зовёт. Смеётся. Ничего не подозревает. Бенедикт не отпускает её руку. — А что до его помощи Пенелопе… — он вдруг ухмыляется, — …то, думаю, он скоро поймёт, что единственный достойный кандидат — это он сам. И тогда нам всем придётся терпеть его вечные вздохи у окна. Его пальцы слегка сжимают её руку. — Но ты… ты не будешь одинокой старой девой. Потому что я не просто «не брошу» тебя. Я буду там, где ты захочешь. Как брат. Как друг. Как… Он замолкает. Но его глаза говорят всё за него. «Как нечто большее». Затем он вдруг ухмыляется, возвращаясь к лёгкости, к роли, к игре. — …как твой личный эксперт по лентам, бантам и спасению от скучных балов. И если Пенелопа хочет мужа — пусть ищет. А мы… мы найдём что-то гораздо лучше. Он принимает вид образцового джентльмена и предлагает ей руку: — А теперь пойдём, пока Колин не решил, что и тебе срочно нужен муж. Уверен, у него уже есть список кандидатов. Она смеётся, но замечает: в его глазах — тень. Ревность. Она не спрашивает. Она знает. Её мужем станет только один человек. И он уже держит её за руку. И этот союз важнее любого брака, заключённого перед алтарем.