Часть 7, в коей брат и сестра понимают: охота — это не игра, а признание, замаскированное под дерзость

Каким-то образом слух расползается по городу: Колин Бриджертон помогает Пенелопе Фезерингтон найти мужа. Но свет переворачивает историю с ног на голову. Это не романтическая история. И уж точно не дружеский жест. Это — скандальный заговор. Колин ждёт Элоизу в коридоре — в том тихом, полутёмном промежутке между библиотекой и галереей портретов. Он стоит, преграждая путь, и говорит тихо, почти шепчет: — Это была ты. Не с упрёком. Скорее — с усталой покорностью. Он не обвиняет. Он констатирует факт. Элоиза моргает. Её пальцы сами собой сжимают край перчатки. — Я рассказала только Бенедикту! — возражает она, и в её голосе — не столько защита, сколько искреннее недоумение. — И то — шёпотом. В саду. Почти неслышно. Она смотрит на Колина прямо, как умеет только она: без кокетства, без страха, но с лёгкой растерянностью. — Кто ещё мог услышать? — спрашивает она, и в этом вопросе — вся её логика: если секрет был доверен в тишине, он не может стать слухом. Так не бывает. Не в её мире. В её мире слова имеют вес только тогда, когда их произносят вслух. Но мир изменился. Если слова, сказанные шёпотом в тени, могут стать достоянием толпы, значит, приватности не существует. А если нет приватности, то нет и безопасности. Эта мысль пугает её больше, чем гнев Колина. Колин лишь закатывает глаза. — Конечно, ты ему рассказала, — говорит он наконец, и в этих словах — всё: понимание, горечь, ирония. И Элоиза чувствует себя виноватой. Не потому что разгласила тайну. А потому что была настолько погружена в свои собственные грехи: в поцелуи в лабиринте, в руки на её бёдрах, в шёпот у уха, что забыла о мире. Её мир сузился до одного человека. И в этой тесноте она потеряла бдительность. Но в то же время она напугана. Потому что если кто-то слышал её шёпот, то кто-то мог увидеть больше. Увидеть, как он касался её мизинца. Как она прятала лицо у него на плече. Как они стояли в тени, когда музыка играла для всех, а они слушали только дыхание друг друга. Она даже не пытается объясниться с Пенелопой. Что она скажет? «Прости, но я была так увлечена своим братом, что ни о чём другом не думала»? Нет. Лучше пусть считает её предательницей, чем узнает правду. Правду, которая разрушит их всех. На следующий день — очередной раут. Теперь у лорда Харгривза. Он — заядлый охотник, и его дом напоминает не гостеприимную резиденцию, а музей завоеваний. Оленьи рога возвышаются над диванами, фазаны в стеклянных витринах застыли в последнем взмахе крыла, а в дальнем углу гостиной, между фарфоровым сервизом и портретом покойной тётушки, возвышается чучело шотландского медведя. Это не трофеи в честь победы. Это декорация власти. Каждый стеклянный глаз — немой свидетель того, что лорд Харгривз берёт всё, что пожелает, и ничто не устоит перед его прихотью. Элоиза идёт под руку с Бенедиктом. Её пальцы впиваются в ткань его сюртука. Она наклоняется к нему, и с её губ срывается привычная, язвительная насмешка: — Какой варвар. Головы на стенах. Осталось повесить человека, и все гости будут аплодировать. Бенедикт уже готов парировать со своей фирменной лёгкой улыбкой, с тем самым опасным блеском в глазах, что сводит её с ума. Но вместо остроты он внезапно замирает. Его тело напрягается под её рукой, а взгляд, остекленев, фиксируется на одной точке. Элоиза инстинктивно следует за его взглядом и замечает их. Мисс Стоуэлл и её мать. Они стоят у камина, словно хищницы у водопоя, и их глаза, полные холодного расчета, уже оценивают Бенедикта. Взгляды этих женщин скользят по нему, раздевая, примеряя его состояние и имя к своей бесцветной родословной. Элоиза медленно щурится не от света люстр, а от внезапной, острой угрозы. Её собственный взгляд, устремлённый на соперниц, становится предупреждением, тихим и неоспоримым: «Не смейте даже дышать в его сторону». Инстинкт собственницы просыпается раньше разума. Эта реакция удивляет её саму. Раньше она презирала брачные игры как торговлю. Но, видя, как эти женщины смотрят на Бенедикта, она чувствует не презрение, а ярость. Они хотят присвоить его. Сделать частью своей коллекции. Но затем она замечает выражение на лице брата — лёгкий, почти невидимый испуг. И она хихикает, но не над ним, а ради него, чтобы снять напряжение. — Мисс Стоуэлл тоже, похоже, любит охоту, — шепчет она, и голос — весёлый, но в глазах — обещание мести, — и хочет украсить эту комнату… твоей головой. Ты ведь идеальный трофей: красивый, умный и совершенно беззащитный перед напором хищниц. Бенедикт всё ещё напряжён под их оценивающим взглядом, под гнётом ожиданий, под маской «холостого джентльмена», которую он носит, как слишком тесный сюртук. Но вдруг — почти незаметно плечи его опускаются. Он на мгновение прикрывает глаза. — О, великолепно, — шепчет он, голос притворно испуганный, — значит, теперь я не только эксперт по лентам, но и потенциальный трофей? Надеюсь, она хотя бы выберет достойное место на стене — между оленем и тем унылым фазаном. Не хочу быть рядом с медведем. Он, кажется, всё ещё злится. Он бросает осторожный взгляд на мисс Стоуэлл и её мать, словно проверяя, не услышали ли, потом наклоняется к Элоизе и притворно поправляет её бант — тот самый, тёмно-синий, в тон его сюртуку. Но пальцы задерживаются. Слишком долго. Слишком нежно. — Но если она действительно попытается меня «добыть», ты ведь защитишь меня, да? Его губы дрожат от сдерживаемого смеха. — Я представляю, как ты стоишь перед ней с моим перочинным ножом, требуя, чтобы она отступила, иначе банты будут следующими. Он делает паузу. Глаза становятся серьёзнее. Голос — теплее. — Хотя, если честно… единственная охотница, которой я готов покориться… это ты. И прежде чем Элоиза успевает ответить, он ловко уводит её в сторону, подальше от хищных взглядов, от стен с головами к столу с закусками, где Колин уже наливает себе пунш с выражением человека, который явно переоценил свою способность играть в сваху. И теперь хочет просто утонуть в алкоголе. — Кстати, о трофеях… Бенедикт берёт два бокала, один передаёт Элоизе, не глядя, словно знает: она протянёт руку. — …если Пенелопа и Колин продолжат в том же духе, скоро у нас будет новая тема для сплетен. Он ухмыляется. — «Мистер Бриджертон: неудавшийся сводник». Он поднимает бокал в сторону брата, который в этот момент неуклюже роняет кусок пирога на свой жилет, словно сама судьба подмигивает: «Да, ты провалился». — Но, слава Богу, у нас есть более интересные заговоры, — продолжает Бенедикт, и голос становится тише, — например, как нам с тобой избежать участи стать чучелами в чьей-то коллекции. Колин, заметив их перешептывания, подходит с пятном от пирога на жилете, с видом человека, который уже смирился с судьбой, и поднимает бокал в ответ Бенедикту с преувеличенной торжественностью: — Так, — начинает он, притворно-серьёзно, — я вижу, вы двое снова замышляете что-то, что заставит мать схватиться за нюхательные соли. Могу я присоединиться? Или это «секрет», который через час узнает весь Лондон? Он делает глоток пунша, затем добавляет с ухмылкой: — Хотя, если это про мой «талант» сводничества… — он качает головой, — я уже сам всё испортил. И, кстати, насчёт Пенелопы… — он понижает голос, наклоняется к ним, словно боится, что стены услышат, — …если вы уже разнесли слух по всему Лондону, что я ей ищу мужа, может, поможете с кандидатами? Бенедикт, ты же знаешь кучу скучных художников. Элоиза, у тебя теперь есть «подруги» среди дебютанток. Наверняка у кого-то есть незанятые братья. Он делает ещё глоток, и внезапно его лицо становится серьёзным, не игривым, не легкомысленным, а искренним, как будто говорит правду, которую даже себе не хотел признавать. — Просто… — и он смотрит в пол, — я хочу, чтобы она была счастлива. Хотя бы потому, что тогда, возможно, она перестанёт сводить меня с ума. Он бросает взгляд через зал, туда, где Пенелопа стоит в своём зелёном платье, одинокая, но больше не невидимая. Но прежде чем кто-то успевает прокомментировать, Колин резко выпрямляется, словно пытается вернуть маску. — А теперь извините. Он указывает взглядом на леди Торнтон, которая уже направляется к нему, с выражением женщины, решившей судьбу своей дочери. — Кажется, леди Торнтон решила, что я идеальный кандидат для её дочери. Если я не вернусь через час… ищите мою голову на стене рядом с тем лосем. Он исчезает в толпе, оставляя их двоих в маленьком круге тишины, в центре хаоса, обмениваться понимающими взглядами. «Да, — словно говорит взгляд Бенедикта. — Наш брат куда более наблюдательный, чем кажется. И куда более одинокий, чем хочет показать». Но вслух он лишь вздыхает: — Ну что, котёнок? — спрашивает он, и в его взгляде — не насмешка, не привычная лёгкость, а нечто гораздо более редкое: нежность, почти робкая в своей откровенности. — Спасём Колина… или сначала закончим наш заговор? Его пальцы снова находят её. — Котёнок? — переспрашивает Элоиза, и в её голосе — чистое, почти детское удивление. Слово звучит странно на его губах. Она не сердится. Она узнаёт себя в этом прозвище — маленькую, пушистую в своей опасности, — и впервые чувствует, что кто-то назвал её не по имени, а по сути. Это прозвище снимает с неё груз ожиданий. Быть котёнком значит иметь право на каприз, на игру, на укусы. И Бенедикт, называя её так, даёт ей разрешение быть собой, не оправдываясь перед обществом. Затем её глаза скользят к мисс Стоуэлл. Та снова наблюдает. Хищно. Настойчиво. С выражением женщины, убеждённой, что любой мужчина — лишь трофей, ожидающий, пока она протянет руку. Элоиза не колеблется. Она шипит тихо, почти беззвучно. И тут же — будто сама не до конца осознаёт, что делает — изображает рукой кошачью лапу: пальцы слегка согнуты, когти воображаемы, движение — резкое. «Тронешь — порву». Мисс Стоуэлл вздрагивает. Отступает. Быстро, почти незаметно скользит вдоль стены и исчезает в соседней комнате. Элоиза смотрит ей вслед, слегка приподняв бровь. Она поворачивается к Бенедикту и смотрит уже на него с тихим, почти вызывающим самодовольством. Бенедикт замирает на секунду, словно не верит в то, что видел: его сестра, мисс Бриджертон, шипела, изобразила лапу и пугала другую женщину, как дворовая кошка, защищающая свою территорию. Затем он разражается тихим, сдавленным смехом. — Боже всемогущий, — говорит он, — ты только что буквально отпугнула её, как дворовая кошка конкурентку. Он хватает её за руку, притягивает ближе. — Я… я даже не знаю, гордиться мне или срочно спасать остатки твоей репутации. Он ухмыляется. Но в глазах — обожание. — Должен ли я теперь беспокоиться, что ты начнёшь царапать мебель? Он внезапно подносит её руку к своим губам. Целует костяшки пальцев — те, которые только что пугали мисс Стоуэлл воображаемыми «когтями». — Ты — самый непредсказуемый, самый безумный и самый совершенный человек в этом доме. Возможно, во всём Лондоне. Его большой палец проводит по её нижней губе, быстро, почти незаметно для посторонних. — И если ты и вправду котёнок, то я обречён быть тем, кто приносит тебе сливки и вечно чешет за ухом. Где-то в соседней комнате раздаётся визгливый смех мисс Стоуэлл. Видимо, она уже нашла нового «объекта охоты». Кого-то более безопасного. Кого-то, у кого нет кошки с бантом, которая шипит. Но Бенедикт просто стоит, держа Элоизу за руку, и улыбается. А потом он добавляет уже серьёзнее: — И… спасибо. За то, что прогоняешь моих чудовищ. Даже если для этого приходится становиться маленьким монстром самой. А теперь пойдём, — говорит он, и голос становится чуть теплее, чуть темнее, — пока Колин не решил, что ему тоже нужен кошачий эскорт. Или пока я не решил, что хочу увидеть, как ты снова это делаешь. Уже для меня. Элоиза смеётся звонко, радостно. Затем демонстративно скалится на него, обнажает зубы и щёлкает ими у его линии челюсти. — Ты хочешь, чтобы я шипела на тебя и грозила расцарапать лицо? — спрашивает она, и в голосе — игривость, но под ней — что-то тёмное. Она наклоняет голову, прищурившись: — И… куда ты меня ведёшь? На прогулку? Знаешь, котят не выгуливают. Он закидывает голову и смеётся открыто, беззаботно. Смех его разносится по залу, заставляя несколько дам слегка вздрогнуть, а одного джентльмена — оторваться от бокала. — О, я бы с радостью стал твоим личным дрессировщиком, — парирует он, легко увлекая её за собой. — Представляешь? «Сидеть!», «Лежать!», «Не рви обои!» Он ухмыляется. И тут же понижает голос до шёпота: — Хотя… единственная команда, которую я бы давал тебе… это «продолжай». Он приоткрывает стеклянную дверь. В зал врывается влажный, цветочный воздух — жасмин, розы, ночная фиалка. — А выгуливают котят именно так, — говорит он, шагая в полумрак сада и увлекая её за собой, — в самые тенистые уголки. Подальше от любопытных глаз. Он оглядывается на неё. — Чтобы они могли… поиграть. Элоиза краснеет. — Ах, ты хочешь поиграть, — игриво говорит она. — В какие игры играют с котятами? Я не собираюсь бегать за бантом или за солнечным зайчиком, Бенедикт. Его глаза вспыхивают в полумраке. А губы растягиваются в медленной, хищной улыбке, словно он уже видит, как она бросается на него, как он падает, как она побеждает. — О, я придумал кое-что посложнее, — говорит он, и голос становится глубже, опаснее. — Например… «поймай брата, если сможешь». Правила просты: я прячусь. Ты ищешь. А в награду… получаешь вот это. Он быстрым движением снимает с её волос тот самый нелепый бант, тёмно-синий, в тон его сюртуку, тот, что она надела специально для него. И зажимает его в кулаке. — Поймаешь меня — верну, — говорит он и делает шаг назад, вглубь зарослей, где его силуэт растворяется в тенях. — Нет — значит, он мой. Навсегда. Ну что, котёнок, готова к охоте? Элоиза закатывает глаза. — Бенедикт, ты всегда проигрывал мне в прятки, чаще чем это делал Колин, — говорит она с улыбкой, и в голосе — тёплая память, детство, ласка, любовь. — Хотя он говорил, что ты мне поддавался. Он резко оборачивается, и в его глазах мелькает неподдельное возмущение, смешанное с нежностью. — Поддавался? — он фыркает, отступая за мшистую статую Аполлона. — Я просто не мог вынести твоего обиженного взгляда, когда тебе не удавалось меня найти. Ты делала вот так… Он передразнивает её, надувая губы, хмуря брови, глядя вниз, словно маленькая девочка, которая не нашла своего брата. — …и я немедленно капитулировал. Но сегодня… сегодня я буду безжалостен. Потому что на кону… Он размахивает бантом и отступает. — …слишком ценный трофей. Элоиза смеётся звонко, радостно. Затем нарочито надувает губы и хмурит брови. — Бенедикт, — она даже топает ногой, как в детстве, когда проигрывала, когда хотела, чтобы он нашёлся быстрее, чтобы она могла обнять его. — Ты где?! И тут же повторяет другой жест из детства: упирает руки в боки, выпрямляется. Из-за статуи раздаётся сдавленный смех. А затем он появляется с поднятыми руками, словно капитулирует. — Нет, только не это! Он хватается за грудь. — Двойное проклятие: надутые губы и руки в боки! Он качает головой. — Это нечестная тактика. Это — оружие массового поражения. Он делает шаг к ней, разжав ладонь, где до сих пор лежит её бант — синий, глупый, несовершенный, идеальный. — Я сдаюсь. Как всегда. Ты победила. Забери свой трофей. Но в последний момент он отдергивает руку. Его выражение лица меняется. Становится серьёзным. — Но только если… — он делает шаг ближе, так, что между ними остаётся только дыхание, — …ты признаешь, что я никогда не поддавался. Я просто… не мог устоять перед твоим упрямством. Даже тогда. И особенно сейчас. Элоиза улыбается. Делает шаг к нему, и её пальцы срывают бант с его пальцев, не для того, чтобы вернуть себе, а чтобы переписать правила игры. — Я просто твоя любимая сестра, — говорит она легко, — конечно, ты не мог передо мной устоять. И вместо того чтобы прикрепить бант к своим волосам, прикрепляет его к вороту его сюртука, прямо над сердцем. — Вот, — говорит она, — теперь я всегда буду бегать за тобой. Он замирает. Его дыхание сбивается, глаза становятся тёмными, бесконечно нежными. — Это нечестно, — он хрипит, и его пальцы дрожат, когда он накрывает её руку, всё ещё прижатую к его груди, к тому месту, где теперь лежит её бант. — Ты превращаешь мою шутку в нечто… настоящее. Он наклоняется. Его лоб касается её лба. — Я бы позволил тебе бегать за мной до конца дней, — говорит он, — даже если бы ты никогда не поймала. Потому что быть твоей добычей… И тогда он целует её быстро, горячо, украдкой. — …это единственная охота, ради которой стоит жить. Элоиза краснеет. Улыбается ему. Где-то вблизи раздаются смех и голоса. Гости выходят на свежий воздух, подальше от трофеев на стенах, от голов оленей, от хищных взглядов. Она мягко отстраняется от Бенедикта, но берёт его за руку и медленно тянет обратно в поместье. Смотрит искоса на него. — Ты боишься? — спрашивает она и указывает на них двоих, на их сцепленные пальцы, на бант у него на сюртуке, на всё, что они скрывают, но уже не могут отрицать. Он идёт за ней. Сплетает пальцы с её пальцами в том узком промежутке между светом и тенью. Его шаг — твёрдый, его голос — тихий, но абсолютно ясный. — Боюсь? Каждый день. Каждый раз, когда твой смех доносится из другого конца комнаты, будто напоминая мне, что ты — там, а я — здесь, и между нами — целый свет, полный глаз и ушей. Каждый раз, когда ты смотришь на меня так… будто уже прочитала все мои письма, даже те, что я так и не осмелился написать. Он крепче сжимает её руку. — Но это тот страх, что заставляет чувствовать себя живым. Не отступать, а… дышать глубже. Он замедляется у двери. Свет из окон озаряет его сбоку — одна половина лица в золоте, другая — в тени. В этот миг он будто стоит на границе двух миров: одного, где может быть собой, и другого, где обязан играть роль, выписанную ему светом задолго до рождения. — Так что да. Я боюсь. Но не того, что подумают они. Он кивает в сторону доносящихся голосов, в сторону общества, в сторону семьи. — А того, что однажды я проснусь и пойму, что это был всего лишь сон. Элоиза замирает. Наклоняется к нему так, что её губы едва касаются тёплой кожи у его уха. — Я тоже боюсь, — шепчет она. — Потому что то, что кажется мне разумным… даже естественным… для других — безумие. А люди не терпят того, чего не понимают. Сначала они боятся. Потом — злятся. А когда злятся… — она делает паузу, будто уже видит, как это происходит, — они становятся жестокими. Даже самые добрые. Особенно самые добрые. Этот страх рационален. Элоиза знает историю. Она знает, как общество уничтожает тех, кто выбивается из нормы. Её боязнь не иррациональна, как у Бенедикта, а основана на знании механизмов власти. Она боится не за чувства, а за их выживание в мире, который не прощает отклонений. Она чуть отстраняется, но не отпускает его взглядом. Проверяет: услышал ли он не только слова, но и всё, что осталось между ними. Его лицо становится серьёзным, почти суровым. Он подносит её руку к своим губам и целует её пальцы. — Пусть пытаются, — говорит он, и голос его — низкий, лишённый сомнения, — я пережил скуку, приличия и всю эту светскую мишуру. Переживу и их жестокость. Но если кто-то посмеет причинить тебе боль… они узнают, что значит разозлить не просто художника, а мужчину, у которого есть ровно одна святыня. Ты. Он отпускает её руку, но лишь затем, чтобы мягко коснуться её щеки, пальцем, там, где ещё секунду назад была улыбка. — А теперь иди внутрь. Улыбайся. Болтай о погоде. А я… я буду смотреть на тебя и помнить, ради чего всё это терплю. Элоиза улыбается ему тепло и искренне. Затем она игриво закатывает глаза. Надевает маску обратно: лёгкую, блестящую, идеально подогнанную под светские ожидания. — Ты правда думаешь, что мы с Крессидой обсуждаем погоду? — спрашивает она и смеётся звонко, радостно. — Мы сплетничаем, Бенедикт. Мы с ней — те самые жестокие люди, которых я боюсь. Те, кто знает слишком много и говорит слишком мало. Те, кто ранит, чтобы защититься. И всё равно… я иду к ней. Признание в собственной «жестокости» даётся ей легко. Для Элоизы сплетня — это не зло, а инструмент анализа. Она использует информацию, чтобы понимать мотивы людей, чтобы видеть структуру общества. И то, что Бенедикт принимает эту её часть, делает её любовь к нему ещё более полной. Он любит не только её ум, но и её методы. Она поворачивается и заходит внутрь. За её спиной — он. Не шагая ближе, не нарушая правил, но присутствуя так явственно, что она чувствует его. Он следует за ней. Его смех — тихий и тёплый. — О, я знаю. И это делает тебя ещё опаснее. И… ещё прекраснее. Его пальцы на мгновение касаются её талии. Он направляет её в зал. Затем отступает. Медленно, почти незаметно, растворяясь в толпе, снова облачаясь в привычную роль — «Бенедикта», того самого рассеянного художника, чьи шутки беззаботны, а взгляд — всегда чуть в стороне. Но сквозь гул голосов, музыки и звона бокалов к ней доносится его шёпот: — Так что сплетничайте. Будьте жестокими. А я буду стоять здесь и обожать каждую секунду этого. Потому что даже в своей жестокости ты… настоящая. А это редчайшая вещь в этом мире, Элоиза. Элоиза уже собирается огрызнуться. Колкость дрожит на кончике языка, но замечает Крессиду. Она стоит в дверном проёме, разыгрывая целую пантомиму: руки в воздухе, глаза — огромные, выразительные. В них — целая история, написанная без слов: «Бросай всё и иди сюда! Это срочно!.. Хотя, возможно, мне просто смертельно скучно». И, пожалуй, именно поэтому они и подруги. Не из-за светских раутов, не из-за одинакового положения и даже не из-за одиночества, а потому что обе обожают эти хрупкие, опасные игры: в тайны, в недоговорённости, в маски, за которыми прячется всё, что нельзя произнести вслух. Элоиза отступает, её юбки шуршат по паркету, унося её прочь от Бенедикта, но не от его внимания. И прежде чем раствориться в толпе, она на мгновение ловит его взгляд через весь зал: сквозь музыку, сквозь натянутые улыбки и всю эту светскую мишуру, как будто между ними ничего и никого нет. Бенедикт медленно поднимает свой бокал. «Всегда на твоей стороне. Даже если ты станешь чудовищем. Особенно тогда».