5.

      Обнаружив в углу кафе чёрное лакированное концертное фортепиано, я нисколько не удивился, а только негромко вздохнул. И попросил воды.       – Марк, может быть, сок? – невинным тоном осведомился мой мозгоправ.       Я не стал с ним спорить:       – Давайте!       Он озадаченно посмотрел на меня и тихонько спросил, переходя на «ты»:       – Ты всегда соглашаешься с тем, что тебе предлагают?       Я усмехнулся и честно ответил:       – Почти. Если это касается лично меня, я могу отказаться.       Доктор с жалостью глянул на меня и поинтересовался:       – А чего ты хочешь сам?       Я покраснел, отводя глаза от русого озорного мальчишки лет десяти, сидящего с мамой за столиком у самого фортепиано. Тот крутился на стуле во все стороны и периодически звонко чихал. Мать заставляла его прикрывать рот ладошкой и вытирать сопли, но мальчик из вредности мотал головой и шумно втягивал в себя сок через трубочку. Он мне сразу понравился тем, что не был ни капли похож на меня.       – Не спрашивайте меня, – пробормотал я, забирая стакан воды у бариста. – Это лучше не знать никому.       Доктор побледнел, проследив мой взгляд, и сдавленно произнёс:       – Если тебе неохота играть, то лучше не надо.       Мне потребовалась вся моя выдержка, чтобы спокойно сделать глоток:       – А зачем мы тогда сюда пришли?       Я уселся за инструмент, чувствуя спиной любопытный взгляд маленьких карих глазёнок. Услышал оглушительный звонкий чих и, усмехнувшись, скинул с ног надоевшую обувь.       – Смотри, – прошептали у меня за спиной. – Дядя сейчас будет что-то играть!       Я улыбнулся и начал с третьей фиоры Мемета. Она кажется лёгкой и незатейливой со стороны, но я чуть не вывихнул пальцы, разучивая её наизусть.       Когда отзвучал последний аккорд, в кафе воцарилась полная тишина. И только сзади послышался удивлённый возглас:       – И всё?       Я довольно усмехнулся, обернулся вполоборота и подмигнул мальчишке.       – Хочешь ещё? – поинтересовался я.       Мальчик охотно кивнул, снова чихнув и смущённо хлопая ресницами. Его мать благосклонно наклонила голову:       – Да, пожалуйста, если вам не трудно!       Мне было не трудно. Мне было очень приятно играть для её сына. Четвёртый номер Гаски был, на мой вкус, слегка длинноват, но зато в нём было всё – от радости первой встречи до горечи прощания. Целая жизнь в одной пьесе на десять минут. Я постарался не просто прожить её, как меня учили, а будто выдать этому мальчику урок, который он запомнит навсегда.       – Вот теперь точно – всё, – пересохшими губами вымолвил я и поднялся, нащупывая ногами обувь. И под жидкие аплодисменты собравшихся нетвёрдой походкой двинулся к выходу. Я чувствовал спиной, как мальчик вместе с его матерью озадаченно смотрят мне вслед. Но не посмел обернуться.       Доктор догнал меня на улице и предупредительно поймал за рукав, раскрыв надо мною зонт.  Я вежливо высвободился и замотал головой.       – Не надо, – пробормотал я, испуганно оглядываясь по сторонам. – Это же неприлично! Двое мужчин под одним зонтом не ходят.       И пошёл с ним рядом, не обращая внимания на капли, стекающие по носу и по лицу.       Доктор семенил рядом, искоса молча поглядывая на меня, будто не решаясь о чём-то спросить.       – Мальчику вроде понравилось, – слегка насмешливо проговорил я. – Он даже чихать перестал… Вот вам волшебная сила искусства!       Доктор как будто поперхнулся и сипло проговорил:       – Марк, вы отлично играете!       Я усмехнулся:       – Ну нет, я пару раз сбился с ритма и даже ошибся в самой последней части…       Доктор сердито дёрнул меня за рукав:       – Перестаньте! – раздражённо заявил он. – Никто этого не заметил!       Я усмехнулся, слизывая каплю под носом. Мои матерчатые туфли уже промокли насквозь, но это меня беспокоило куда меньше, чем собственные ошибки.       – Я заметил, – пришлось мне небрежно сказать в ответ. – Для любителя это, может быть, и неплохо. Но любой профессиональный музыкант сказал бы, что…       – Мне плевать, что сказал бы хоть сам композитор, – с досадой перебил меня старик. – Я давно не слышал такого чувства!       Мне стало стыдно. Я почувствовал себя карапузом, с воодушевлением барабанящим по кастрюле половником безо всякого ритма и вызывающего умиление у родителей. Я остановился и сухо ответил:       – Нет. Вы не понимаете, красота не в самих чувствах. А в том, как удаётся их передать. И насколько это готов оценить ваш зритель.       У доктора глаза полезли на лоб:       – Ещё скажите, что вы играли только для этого мальчика! – ошарашенно проговорил он, вглядываясь в меня сквозь запотевшие по краям очки.       Я усмехнулся и честно ответил:       – Да. Лично для вас я играл бы совсем по-другому.       Он чуть не споткнулся на ровном месте и медленно проговорил:       – Я не уверен, что этот ребёнок смог понять даже десятую часть того, что вы пытались передать.       Я пожал плечами и ляпнул:       – Да я десятую часть того, что хотел, не пытался!       Доктор лукаво глянул на меня:       – А что бы вы ещё хотели?       Я замер и, втянув голову в плечи пробормотал:       – Не смешно.       У него сползла с лица улыбка.       – Извините, Марк, – слегка виновато ответил он. – Я не знал, что для вас это так… серьёзно.       Я почувствовал, как дождь припустил ещё сильнее, моментально промочив меня до нитки. И хрипло ответил:       – Хотите знать? Пожалуйста!       И за несколько минут в красках описал ему, что бы мне хотелось от этого мальчика. Не опуская никаких подробностей и не делая скидку на возраст… Грязно, пошло и мерзко, разве что только не матом.       – Я никого не хочу убивать, – честно закончил я. – Но я плохо себе представляю, как после этого можно жить дальше.       У него лицо пошло пятнами, и он будто лишился дара речи. Только молча смотрел на меня, будто не верил своим глазам.       – Я завтра зайду за книгой, – взяв себя в руки, почти спокойно пообещал я. – А вы подумайте на досуге, что с этим можно сделать. Может, какие таблеточки или укольчики… Я прекрасно понимаю, что одними разговорами дело не обойдётся. И согласен на всё.       Он фыркнул и недоверчиво качнул головой. А я ровным тоном продолжил:       – Потому что, если вы не поможете, мне придётся убить себя. Чтобы не стать тем монстром, которым пугают мальчишек.