3. поддержка и подчинение

      Дверь за Малфоем захлопнулась, но воздух в кабинете все еще вибрировал от напряжения, сохранив в себе шлейф его парфюма.       Гермиона стояла, опершись ладонями о холодный стол, пытаясь унять дрожь в руках и бешеный стук сердца под ребрами.Отметины его пальцев горели на запястье, а последние слова звенели в ушах.       Тихий щелчок отворившейся двери заставил девушку вздрогнуть и резко выпрямиться. В проеме стоял Северус Снейп.       Его лицо было бесстрастным, но в бездонных чёрных глазах горело напряженное внимание. После клыков Нагайни, после мучительного выздоровления и горького оправдания, Северус Снейп перестал быть Пожирателем Смерти.       Он стал жертвой, героем, вынужденным двойным агентом.       И Гермиона, всегда видевшая в нем сложную, трагическую фигуру, даже сквозь призму школьных обид, тайно радовалась этому.       Когда он, отказавшись от должности преподавателя в Хогвартсе, занял должность главного Зельевара в больнице Святого Мунго, а затем возглавил её, Грейнджер пришла к нему.       Не за милостью — за шансом применить свои знания в целительстве на практике. И он согласился, хотя и неохотно.       Предоставил должность. Дал работу. Не жалел времени на ее обучение и давал возможность практиковаться в зельеварении в своих личных лабораториях.       Их путь от вынужденного перемирия к осторожному приятельству, а затем к странной, молчаливой дружбе, основанной на взаимном уважении, был долгим.       Прошло немало времени, прежде чем они научились уважать личные границы друг друга и особенности характера.       Теперь он смотрел на нее не как начальник, а как человек, понимающий слишком много и это понимание, это молчаливое признание ее силы и уязвимости, заставляло что-то теплое и трепетное сжиматься у Гермионы в груди — чувство, которое она тщательно прятала даже от самой себя.       — Лорд Малфой, — произнес Снейп и его голос был низким, как всегда, но без привычной язвительной нотки, — покинул учреждение с поспешностью, достойной бегства от эпидемии драконьей оспы. Напрочь забыв о страждущем кузене в палате 7-А.       Он вошел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Внимательные чёрные глаза скользнули по бледному лицу Гермионы, на секунду задержавшись на помятом белоснежном рукаве и едва заметном покраснении на коже запястья. Взгляд Северуса стал пристальнее, жестче.       — Осмелюсь спросить, мисс Грейнджер, каким волшебством вы добились столь… впечатляющего эффекта, заставив сиятельного лорда бежать, сверкая пятками?       Гермиона хмыкнула, коротко и без тени юмора. Она отвернулась, делая вид, что поглощена складыванием листов пергамента в аккуратную стопку. Пальцы, все еще слегка дрожащие, намеренно замедлили движения.       — Лорд Малфой пришел к выводу, — ответила Гермиона, как можно ровнее, — что его представления о дозволенном в стенах лечебного учреждения несколько… шире общепринятых. Он внезапно вспомнил о неотложных делах глобального масштаба. После того, как я напомнила ему о существовании таких понятий, как профессиональная этика и неприкосновенность личности.       Гермиона сознательно умолчала о палочке у горла. Снейп подошел ближе, не нарушая дистанции, окутав Гермиону ароматом сухих трав и старого пергамента, перебив тяжелый шлейф парфюма Малфоя.       — «Вспомнил о делах», — повторил он медленно, скептически подняв одну черную бровь. Чёрный взгляд неотрывно смотрел а карие радужки: — Напоминает внезапное прозрение после достойного ответа оппонента…я прав?        — Ты прав, Северус… — она позволила себе чуть расслабить плечи и ощутила, как под его пристальным взглядом дрожь в руках стала утихать. Гермиона позволяла себе вольность неофициального обращения в моменты предельной искренности.       Не так часто, как…хотелось бы но хотя бы что-то.       — Лорд Малфой счел возможным переступить все границы. Полагая, что его титул и… его внезапная физиологическая реакция дают ему карт-бланш.       Презрение все-таки просочилось в ее интонации.       — Я дала ему понять, что он ошибся.       Почти неуловимое смягчение в уголках чёрных глаз, мгновенно спрятанное за привычной маской. Снейп медленно кивнул. Губы сжались в тонкую, презрительную линию.       — Физиологическая реакция, — пробормотал Зельевар с ледяным отвращением: — Как у тролля на блестящую безделушку. Примитивно и отвратительно.       Он отвернулся, сделав шаг к окну, будто разглядывая серый больничный двор, но его внимание было всецело здесь, рядом с ней.       — Люциус Малфой всегда брал то, что хотел. Или ломал. Его методы… топорны. Как и его вкус к вычурным, удушающим ароматам.        Снейп едва заметно поморщился, все ещё ощущая в воздухе остатки тяжелого парфюма. Затем резко повернулся к Гермионе и его взгляд стал острым, пронзительным, лишенным всякой двусмысленности:       — Он вернется, Гермиона. С удвоенной наглостью.       Грейнджер вздрогнула не только от предупреждения, но и от того, как он произнес ее имя — низко, почти шепотом, с непривычной, сокрытой твердостью. Это было редким, почти интимным признанием его тревоги за нее.       — Я знаю, — тихо ответила она, глядя на краснеющие отметины на своем запястье, — он… пообещал. Со всем своим лордовским высокомерием.       — Обещания таких мужчин, — сухо и резко, словно отсекая излишнюю эмоциональность, отрезал Северус, — редко имеют вес. Особенно данные в запале чувств, но сегодня лорд Малфой как-то слишком рьяно закусил удила.       Он подошел к ее столу и оперся костяшками пальцев о столешницу.       Близко. Достаточно близко, чтобы она снова ощутила его запах — знакомый, странно успокаивающий и помогающий сконцентрироваться.       — Но ты не обязана быть его мишенью. Перевод в Отдел Исцеления Магических Существ или… — Северус сделал едва заметную паузу и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на осторожную заботу, — временный академический отпуск. Пока его… интерес не остынет. Я оформлю все необходимые документы. Немедленно. Только скажи.       Предложение Снейпа было логичным, сулящим безопасность и покой, но…уйти из стационара госпиталя — значило уйти от него. От их сложившегося, хрупкого взаимодействия, от этих редких моментов понимания без слов. Мысль о разлуке, даже временной, вызвала неожиданный спазм где-то под ребрами.       — Бежать? — Гермиона резко подняла голову и в карих глазах снова вспыхнул непокорный огонь:       — Прятаться? Потому что какой-то напыщенный аристократишка решил изобразить из себя горячего мачо? Ну, уж нет, Северус.       Она выпрямилась во весь рост, гордо вскинув подбородок и прямо посмотрела в глаза Зельевара.       Снейп едва сдержал довольный смешок и покачал головой, опуская глаза. В ее взгляде было так много вызова и… смущения.       — Я не уйду из отделения. Не уйду… От тебя.       Северус вновь посмотрел на нее долгим взглядом, словно проверяя, не шутит ли она. Лицо зельевара оставалось бесстрастным, но в глубине черных глаз, в той самой бездне, куда она иногда рисковала заглядывать, мелькнуло и исчезло восхищение.       Он видел не только храбрость, но и ту уязвимость, которую она так тщательно прятала от других. И уважал и то, и другое.       — Готовность, мисс Грейнджер, — произнес Зельевар наконец, — подразумевает не только боевую стойку, но и умение вовремя применить… превентивные меры. Будь то зелье, заклинание или административный ресурс.       Он оттолкнулся от стола и продолжил:       — Патрули возле этого крыла будут усилены. И его будущие визиты к кузену отныне потребуют моего личного разрешения. Под благовидным предлогом заботы о состоянии больного, разумеется. Уголок тонких губ дрогнул в едва заметной усмешке:       — Будем уповать, что его «глобальные дела» займут его надолго. Но если нет…       Взгляд чёрных глаз стал холодным и острым, как лезвие:       — Мой кабинет — на третьем этаже, в конце коридора. Дверь открыта для тебя всегда.       Он повернулся, чтобы уйти…       — Северус, — позвала Гермиона тише, чем планировала и голос слегка дрогнул.       Он замер, не оборачиваясь, но она видела, как напряглись широкие плечи.       — Спасибо. За… понимание. И за… беспокойство.        Гермиона не могла назвать это заботой. Но он все понял правильно. Северус слегка повернул голову, профилем к ней. В резком свете ламп крючковатый нос отбрасывал резкую тень, но жесткие линии лица казались чуть менее отточенными.       — Благодарность излишня, — отозвался Зельевар своим обычным тоном, но в нем не было прежней ленивой небрежности: — Я всего лишь исполняю обязанности главного целителя, охраняя ценный профессиональный ресурс учреждения от… эпидемии глупости, распространяемой определенными визитерами. И сопутствующего ей неприятного запаха.       Снейп сделал шаг к двери, рука легла на ручку:       — Приведите кабинет в порядок. И себя. Через двадцать минут ваш обход в палате 4Б. Там ждут.       Он открыл дверь, замер на мгновение в проеме и, не глядя на Гермиону, едва слышно добавил:       — И, Гермиона… Если его «заболевание» в следующий раз проявит себя снова… с излишней настойчивостью…не церемоньтесь. Примените что-нибудь «охлаждающее». Вплоть до Круциатуса. Я подпишу любые оправдательные документы. Заранее…       Дверь закрылась за ним с тихим щелчком и Гермиона осталась одна.       Дрожь прошла. Вместо ярости и страха было твердая, холодная решимость и странное, согревающее изнутри тепло — от его слов, от его молчаливого присутствия и от этой прохладной, абсолютно снейповской формы «заботы».       Он не осуждал. И просто был рядом.       Грейнджер подошла к маленькому зеркалу на стене, поправила сбившиеся лиловые ленты в волосах и пальцы больше не дрожали.

***

      Малфой-Мэнор встретил Люциуса гулким эхом его же шагов.       Величие холла с портретами предков, сияние хрусталя — все это было слепящим фоном для злобы и стыда, клокотавших в нем.       Домовые эльфы, выныривающие из полумрака с низкими поклонами и писклявыми приветствиями, замечали настроение хозяина и немедленно исчезали из виду, чтобы случайно не стать мишенью для его гнева.        Взгляд Люциуса, мутный от неутоленного желания и жгучего унижения, буравил пространство, но он знал, где найти ту, кто поможет заглушить тянущую низ живота нужду.       Оранжерея. Царство Нарциссы.       Влажный, густой от ароматов жасмина, орхидей и влажной земли воздух.       Золотистый солнечный свет лился сквозь стеклянные своды, купая в тепле тропические лианы и нежные камелии.       Она была здесь. Его жена.       Изящная, как фарфоровая статуэтка, в платье цвета шампанского из струящегося шелка. Леди Малфой склонялась над кустом редких лунных роз.       Светлые волосы собраны в небрежный узел и несколько светлых прядей, выбившись из прически, ласкают нежную кожу шеи. Картина безмятежности, которую он жаждал разрушить, впитать разлитый вокруг покой без остатка, чтобы заглушить хаос внутри себя.       Люциус не произнес ни слова.       Ни приветствия, ни предупреждения. Он видел, как ее плечи едва заметно напряглись; Цисс всегда чувствовала его присутствие.       Два широких шага и лорд Малфой оказался позади жены. Сильные холеные пальцы, еще помнящими жар чужого сопротивления, обхватили талию сквозь тонкий шелк. Люциус прижался к ней всем телом.       Плотно, властно, вжавшись пахом в мягкие изгибы ягодиц и бедер. Его жесткое возбуждение, не скрываемое одеждой, давило на нее, требовательно напоминая о его потребности.       — Люц! — выдохнула Нарцисса, удивленная его напором. Она инстинктивно распрямилась, но не рванулась прочь. поскольку объятие было крепким, но не травмирующим.       Ее голова запрокинулась и светлые волосы рассыпались по черному бархату мантии. В голубых глазах мелькнуло удивление, быстро сменившееся привычной настороженностью и… глубоким пониманием.       Она узнавала эти темные вихри в нем. Понимала, как усмирить это пламя.       Одна рука Люциуса скользнула вверх по ее животу, по шелку платья, к груди, с тихим треском оттягивая вниз край ворота.       Пальцы нашли упругий сосок сквозь тончайшую ткань бюстье, охватывая, теребя с требовательной настойчивостью. Утверждая обладание, требуя ответа и леди Малфой приглушенно ахнула от внезапности ласк.       — Встань на колени, Цисс… — его голос прозвучал у самого ее уха.       Низкий, хриплый от сдерживаемой страсти, пропитанный неутоленным желанием, перенесенным с другой, но направленным сейчас только на нее. Приказ, лишенный просьбы, но и без унизительной жестокости. Приказ человека, привыкшего владеть и сейчас отчаянно нуждающегося в подчинении, чтобы восстановить пошатнувшийся внутренний порядок, стереть жгучее воспоминание о карих глазах, полных непокоренной ярости.       Нарцисса замерла на мгновение. Дыхание ее сбилось. Она чувствовала его возбуждение, впившееся в нее, его требовательные пальцы на груди, его горячее дыхание на шее. Знакомый, дорогой аромат его парфюма смешивался с влажной сладостью цветов, создавая дурманящий фон.       В ее глазах не было страха, была лишь мгновенная оценка ситуации и … пробужденная искра.       Медленно, не теряяя достоинства даже в такой позе, Нарцисса развернулась к мужу лицом и опустилась перед ним на колени на прохладную каменную плитку. Лепестки роз, сбитые её лёгким движением, упали рядом, как безмолвные свидетели.       Она не опустила голову покорно, а подняла взгляд на мужа.       Люциус смотрел на нее сверху вниз. Видел изгиб шеи, совершенство черт, вызов в глубине глаз, прикрытый показной покорностью.       Красота Нарциссы, ее холодная грация всегда были его отрадой и его правом.       Пальцы Малфоя заблудились в светлых шелковистых прядях, откидывая их с лица жены с властной нежностью, обнажая ее взгляд полностью.       Другая рука расстегнула пряжку пояса, затем ширинку.       В серо-стальных глазах не было злобы, только темная, всепоглощающая страсть и потребность забыться. Забыть унижение, забыть другую, раствориться в привычной, роскошной плоти, которая принадлежала ему безраздельно.       — Смотри, — прошептал он хрипло, его голос был густым от желания.       Он не заставлял, а приглашал ее взглядом, требуя полного внимания.        — Смотри, кто твой господин. Кому ты принадлежишь.       Он приблизил бедра к ее лицу.        Воздух оранжереи наполнился тяжелым дыханием, пьянящим ароматом цветов и острым, животным запахом его возбуждения.       Лунные розы, над которыми она склонялась, безмолвно наблюдали за тем, как Люциус Малфой восстанавливал равновесие своего мира самым примитивным, самым властным из известных ему способов.       Через тело своей жены, через ее вынужденное, но не лишенное темного отклика, подчинение.       Он требовал подтверждения своей власти, своей неотразимости — и находил его здесь, в полумраке оранжереи, в голубых глазах, поднятых к нему. Взгляд леди Малфой, темный и непроницаемый, как самый глубокий омут в лунном свете, говорил даже больше, чем можно было бы сказать словами.       Медленно и грациозно она подалась вперед. Тонкие изящные ладони невесомо скользнули по штанинам вверх, нащупывая выпуклость, затрепетавшую под ее пальцами.       Легкое прикосновение, едва ощутимое, но от него Люциус резко вдохнул и его пальцы, запутавшиеся в ее светлых волосах, непроизвольно сжались — не больно, но властно, направляя.       Нежные, как лепестки камелии, губы сначала коснулись его бедра, чуть ниже расстегнутой ширинки.       Легкий поцелуй сквозь ткань. Потом другой. Чуть выше.       Нарцисса чувствовала, как напряглись мышцы под ее губами, как его дыхание стало прерывистым, горячим. Затем ее пальцы потянули резинку трусов вниз, освобождая горячую плоть.       Люциус подался бедрами вперед. Пылающий взгляд прикован к ее лицу, к губам, которые сейчас были так близко к источнику его мучительного напряжения.       Нарцисса не спешила. Ее дыхание, ровное и глубокое, овевало ноющую от нетерпеливого ожидания плоть. Губы коснулись его обнаженной, горячей кожи у основания живота.        Нежный, влажный поцелуй.        Потом ее язык скользнул вверх по напряженному члену — долгое, плавное, исследующее касание, заставившее Люциуса глухо застонать.       Она приняла его в свой рот полностью. С неторопливой, влажной, обволакивающей нежностью, которая заставила его забыть все — унижение в больнице и карие глаза, полные презрения.       Мир сузился до жара и влаги ее рта, до невероятной шелковистости прикосновений ее языка, до глубокого, ритмичного погружения.       Нарцисса двигалась с гибкостью и знанием, наработанным годами их сложного брака. Каждое движение головы, скольжение губ, прикосновение кончика языка к особенно чувствительному месту под головкой — все было выверено, чтобы доставить максимальное наслаждение, чтобы утвердить его власть через ее исключительно-правильное подчинение.       Люциус откинул голову назад, упираясь затылком в прохладное стекло оранжереи.        Глаза закрылись. Влажный воздух казался густым, как сироп.       Звуки — ее ровное дыхание через нос, слабые причмокивающие звуки, биение его собственного сердца — сливались в приглушенную симфонию.       Ее язык виртуозно играл с ним, то скользя по всей длине, то сосредотачиваясь на чувствительной уздечке, создавая вакуум, от которого темнело в глазах.       Рука Нарциссы скользнула между его ног и ладонь нежно сжала мошонку, массируя пальцами — нежное, дополняющее основное действие давление.       Это было не просто физическое удовлетворение. Это было погружение в забытье.        В абсолютное обладание. В подтверждение того, что он — Люциус Малфой — всегда берет то, что ему принадлежит. И то, что принадлежит ему, служит ему совершенно.       Жар, нараставший внизу живота, был уже не яростью, а чистой всепоглощающей страстью, вытесняющей все остальное.       Он чувствовал, как ее щеки втягиваются, как горло сглатывает, принимая его глубже, как она тут же подхватывает ритм, диктуемый его пальцами в своих волосах и усиливает его своим мастерством.       — Цисс… — голос Малфоя сорвался на хриплый стон.       Предупреждение и одновременно мольба.       Она не остановилась. Напротив, движения ее рта стали глубже, быстрее, более требовательными к его ответу.       Она подняла на него глаза. Голубые бездны, полные темного понимания и собственной, пробужденной жажды, встретили его мутный от наслаждения взгляд. В этом взгляде было знание. Знание его тела и потребностей. И воля дать ему именно то, что он жаждал — полную капитуляцию через вершину удовольствия.       Волна оргазма накрыла его внезапно и сокрушительно. Глубокий, содрогающий стон вырвался из его груди низким рыком. Люциус впился пальцами в светлые пряди, удерживая ее близко, чувствуя, как его сперма толчками изливается в горячую глубину ее рта.       Оранжерея поплыла перед глазами, ароматы цветов слились в один дурманящий букет. Несколько долгих, бесконечных мгновений он просто стоял, тяжело дыша, ощущая последние трепетные пульсации в ее умелых, не отступающих губах.       Когда Нарцисса наконец отстранилась, это было так же медленно и грациозно, как и в начале.       Ее губы блестели влажно, на щеках играл едва заметный румянец. Она медленно, по-кошачьи провела языком по нижней губе, не сводя с него взгляда, в котором читалось удовлетворение мастера, выполнившего сложную задачу безупречно.       И тень вызова.       Люциус, все еще опираясь затылком о стекло, смотрел на нее. Ярость ушла, растворившись в волнах удовольствия. Осталась глубокая усталость и… странное чувство благодарности.       Нарцисса снова дала ему то, что было нужно — не просто наслаждение, а восстановление его пошатнувшегося «я». Через абсолютное подчинение.       Он медленно протянул руку, чтобы коснуться ее щеки, а затем медленно, с нажимом провести большим пальцем по влажной, припухшей нижней губе.       Жест получился властным, но в нем была и признательность.       — Встань, — прошептал Малфой хрипло, улыбаясь самыми кончиками губ и не отрывая глаз от лица супруги.       Леди Малфой медленно поднялась на ноги, не отрывая глаз от его лица.       Точными спокойными движениями поправила платье.       Лишь легкая влажность губ и глубокий, скрытый огонек в голубых глазах выдавали только что отгремевшую бурю. Она всегда была его отражением — холодной, совершенной.       И пока она была здесь, в его власти, мир Малфоев стоял незыблемо.       Даже если его фундамент где-то глубоко внутри дал трещину, заполненную воспоминаниями о бездонных карих глазах непокорной гриве каштановых кудрей.       — Безупречно, Цисс, — голос Люциуса был низким, приглушенным от недавнего напряжения, но в нем прозвучало редкое признание. Не благодарность слуге, а оценка произведения искусства:              — Как всегда.       Помедлив, он склонился к Нарциссе.       Не для поцелуя в губы — это было бы слишком просто, слишком обыденно. Его губы коснулись точки у основания ее шеи, где пульсировала жилка.       Легко, почти невесомо.       Потом чуть выше, к чувствительному месту под челюстью.       Его дыхание, все еще горячее, овевало ее кожу и Малфой чувствовал, как под его губами участился пульс, как напряглись мышцы шеи.       — Ты чувствуешь это? — прошептал Люциус у самого ее уха, едва касаясь губами нежной мочки. Голос был бархатистым, опасным, полным обещания продолжения, — это послевкусие власти?       Его рука скользнула по тонкой талии, притягивая ее чуть ближе. Так, чтобы она ощутила его возобновляющееся возбуждение, приглушенное, но далекое от угасания.       — Ты всегда умела усмирять меня… благодарю, жена моя…       Теперь онс неотрывно смотрел в потемневшие от желания голубые глаза.       Ее руки поднялись. Изящные пальцы коснулись его груди сквозь тонкую льняную ткань рубашки.       Сначала робко, затем увереннее, скользнули вверх, к плечам, ощущая напряжение мышц под тканью.       В ее прикосновении не было покорности. Было любопытство. Исследование. И тлеющий ответный огонь, раздуваемый его близостью и словами.       — Я люблю тебя, Люц. Несмотря на твой характер…– голос леди Малфой был тихим, чуть хрипловатым, как шелест шелка. Пальцы остановились у ворота его рубашки, едва касаясь обнаженной кожи у ключицы, — и твой эгоизм.       Эти слова, сказанные почти шепотом, ударили в него точнее любого заклинания.       В них не было упрека. Была констатация факта, сдобренная легкой, почти неуловимой ноткой сожаления.       Люциус замер. Рука на талии сжалась чуть сильнее. Серо-стальные глаза, еще секунду назад мутные от послесладостной истомы, вспыхнули новым огнем — уже не гнева, а азарта, смешанного с неожиданным любопытством.       На этот раз его губы нашли ее губы. С медленной, исследующей нежностью. Поцелуй был долгим, глубоким, полным обещания не спешить и дать ей то, чего она так жаждала в эту минуту.