4. взаимная одержимость

      Дверь в его лондонскую квартиру приглушенно хлопнула за спиной.       Тишина встретила Северуса, как старый добрый знакомый. Усталым полуавтоматическим движением он повесил черную мантию на вешалку — каждый мускул ныл от долгой смены, и бесконечных обходов.       А мысли не покидал образ одной упрямой, умной и дерзкой целительницы… Гермиона. Имя эхом отозвалось в сознании и перед внутренним взором мгновенно вспыхнули ясные карие глаза и открытая улыбка девушки.              Вздохнув, Снейп прошел в гостиную, где лунный свет, лившийся сквозь высокие окна, серебрил пыль на мебели и рисовал длинные призрачные дорожки по темному дереву пола.       Опустившись в кожаное кресло напротив потухшего камина, Северус откинул голову на высокую спинку и прикрыл глаза. Но за веками не было спасительной темноты. Там, в пространстве усталого разума, снова возник образ.       Яркий, навязчивый, невыносимо желанный.       Каштановые волосы, рассыпанные по подушке или быть может по его плечу? шоколадные, непослушные пряди, в которых все еще могли запутаться те самые, ненавистные лиловые ленты.       Сейчас он ощущал гладкость тугих кудрей под своими пальцами — густые, вьющиеся, пахнущие лавандовым мылом и чем-то необыкновенно теплым. Ладонь Северуса на подлокотнике кресла непроизвольно сжалась, будто воспроизводя такое желанное и такое недоступное движение — погружение в эту шевелюру, легкое потягивание у корней, заставляющее закинуть голову назад…       Её губы…не сжатые в гневную линию, как сегодня в кабинете после противостояния с Малфоем, а приоткрытые, влажные, чуть припухшие от поцелуев и дрожащие на выдохе.       Северус представлял, как его большой палец скользит по нижней губе, ощущая ее мягкость, а затем следует за этим движением поцелуем.       Не грубым и поспешным.       Медленным. Исследующим.       И чувствует, как она отвечает. Сначала неуверенно, потом все смелее и ее язык встречается с его, горячий и неуклюже-страстный…       «Северус…» — эхом прозвучал ее воображаемый шепот в сознании. Не «профессор» или «сэр». Северус. Голос Гермионы, обычно такой четкий и уверенный, сейчас, в его фантазии был низким, хрипловатым от желания, срывающимся на полувдохе.       Жар, не имеющий ничего общего с усталостью, разлился по нижней части живота. Тяжелый, неумолимый.       Рука Снейпа, лежавшая на подлокотнике, медленно, почти против воли, скользнула вниз. Пальцы нашли пряжку пояса, расстегнули ее с привычной ловкостью. Ширинка. Холодный металл молнии под пальцами. Он не открывал глаз.       Картина была слишком яркой, слишком реальной…её тело под ним.       Обнаженное. Тёплое.       Дрожащее от предвкушения. Северус представлял ее кожу под своими пальцами — гладкую, с легким золотистым оттенком, возможно, с веснушками на плечах.       Его ладонь в воображении скользила по ее боку, ощущая ребра под тонким слоем плоти, затем поднималась к небольшой упругой груди, идеально помещавшейся в ладони.       Соски, твердые, как бусинки, под пальцами… Северус представил ее сдавленный вдох и как бы ее тело выгнулось навстречу его прикосновению. В реальности же его рука была уже под тканью белья и брюк.       Длинные сильные пальцы, обычно такие точные в работе с хрупкими ингредиентами зелий или скальпелем, чуть дрожа от нетерпения обхватили напряженный член. Твердый, горячий, пульсирующий от откровенности иллюзий.       Первое прикосновение было почти болезненным от интенсивности ощущения. Глубокий, сдавленный стон вырвался из груди Северуса, нарушая тишину квартиры.       Он над ней. Видит ее снизу. Карие глаза затуманенные страстью и широко открытые, смотрят на него с доверием и… вызовом? губы Гермионы приоткрыты, дыхание частое, прерывистое.       Его бедро проталкивается между ее ног. Ощущение влажного тепла даже сквозь воображаемую ткань сводит Северуса с ума. Бёдра Гермионы сжимаются вокруг его ноги и она трется о него обжигающей промежностью, будто ища облегчения…       Ладонь Снейпа двигалась медленно, чувственно, в такт фантазии. Каждое движение по всей длине, каждое легкое касание головки большим пальцем — все это он проецировал на нее.       Пальцы скользят вниз по ее животу.       Ниже, туда, где она уже готова, мокрая и горячая для него.       Один палец… два… погружение в шелковистую, сжимающуюся глубину…и её сдавленный стон, когда Северус находит нужный ритм, касается нужной точки…       «Да… там… Северус, пожалуйста…»       Голос Гермионы в его голове сводил с ума. Реальность растворилась. Был жар в его руке и яркая, пылающая галлюцинация под ним.       Снейп представлял, как входит в нее. Медленно, невыносимо медленно, чувствуя каждый сантиметр сжимающейся, принимающей его плоти. Ее ноги обвивают его бедра.       Её голова запрокинута и он приникает губами к пульсирующей жилке, чувствуя, как сердце девушки колотится в унисон с его собственным…       Ладонь, сжимающая член, ускорилась.       Дыхание стало рваным, хриплым.       Северус уже не стонал, а рычал и низкие, животные звуки вырывались из глубины груди.       В воображении его бедра двигались в том же неистовом ритме, что и его кулак. Он был в ней. Глубоко и каждый толчок выбивает из нее стон, крик, его имя, срывающееся с губ в экстазе.       Ногти впиваются в спину сквозь ткань рубашки. Гермиона — пламя, обжигающее и требующее больше, больше…       Пик накатил внезапно и сокрушительно. Словно взорвался котел с перегретым зельем.       Тело Снейпа выгнулось в кресле, мышцы живота и бедер напряглись до предела.       Глухой, сдавленный крик, больше похожий на предсмертный хрип, сорвался с губ и он впился пальцами в ручку кресла, в то время как волны удовольствия, жгучие и всепоглощающие, прокатились по нему, вымывая все — усталость, мысли, саму реальность.       На мгновение был только белый свет и ее имя, выжженное в сознании.       Потом… тишина. Тяжелая, липкая, пропитанная стыдом.       Дыхание постепенно выравнивалось, но сердце все еще бешено колотилось. Северус открыл глаза. Лунный свет теперь казался холодным, враждебным. Липкая влажность на руке, внутри брюк, на рубашке — физическое напоминание о его слабости и предательстве собственных принципов.       Северус сидел неподвижно, глядя в темноту. Образ Гермионы — страстной, стонущей, всецело принадлежащей ему — бледнел, развеивался, как дым, оставляя после себя лишь горечь и ледяную пустоту.       Стыд сжигал его изнутри. Стыд за потерю контроля. Стыд за эту жалкую, тайную мастурбацию на призрак женщины, которая была его подчиненной.              Резко поднялся на ноги и боль в мышцах вернулась, кажется, с удвоенной силой.       Он чувствовал себя грязным. Оскверненным собственной фантазией. Пальцы дрожали, когда Снейп застегивал ширинку, поправлял рубашку, старательно отводя глаза от белесого пятна на брюках.       Зельевар прошел в ванную и включил ледяную воду. Щедро плеснул в лицо из сложенных ковшиком ладоней. Вода стекала по щекам, по длинному, крючковатому носу.       Он медленно поднял глаза, встречаясь взглядом со своим отражением.       Бледное, изможденное лицо с глубокими тенями под глазами и линиями вечного недовольства вокруг рта. В черных радужках, обычно таких проницательных, сейчас читалась только усталость и глубокая, беспросветная тоска.       Это никогда не должно повториться. Никогда. Но он слишком хорошо осознавал, что фантазии о ее стонах, ее карих глазах, затуманенных страстью для него, будут возвращаться.       В тишине ночи. В усталости после смены. В одиночестве этой холодной квартиры. Невыносимо и несбыточно…

***

      Деловитый гул больницы Святого Мунго к полуночи сменился для Гермионы сонной тишиной палат долгосрочного ухода, в которых она проводила такой рутинный, но такой важный обход пациентов.       Теперь целительница шла по пустынному коридору пятого этажа и лёгкие шаги отдавались глухим эхом от стерильно чистых стен.       Обход был завершен, последние поправки в планы лечения внесены в карты с привычной, почти автоматической точностью.       Разум освободился от профессиональных задач и эта свобода оказалась опасной.       Теперь мысли, как назойливые мухи, роились вокруг внезапного интереса Люциуса Малфоя к ней. Его бархатный голос, стальные глаза, полные неприкрытой, жадной оценки.       Его наглость… и привлекательность.       Гермиона сжала папку с историями болезни так, что костяшки пальцев побелели.       «Почему?» — билось в такт шагам. — «Почему я?»       Она не была наивной девчонкой, верящей в любовь с первого взгляда, особенно со стороны такого человека, как Малфой. Ведь его интерес не был вызван восхищением ее умом или достижениями — всего лишь примитивное желание обладать.       Она видела этот взгляд раньше — на лицах мужчин, одурманенных ее внезапно раскрывшейся на шестом курсе женственностью, но потом испуганных ее острым языком и еще более острым умом.       Но Малфой… Малфой был совершенно другим. Он был опаснее. Сильнее. Настойчивее.       И в этом, к своему глубочайшему стыду, Гермиона чувствовала… щекотку возбуждения. Да, ей льстило его внимание. Льстило внимание мужчины такой неоспоримой, ледяной красоты, который, казалось, мог иметь кого угодно, но выбрал для своей охоты ее…       Гермиона остановилась у окна в конце коридора, глядя в темноту ночного Лондона, подсвеченную редкими огнями. Отрицать физическую привлекательность Люциуса было глупо. Каждая линия породистого лица, каждый жест дышали силой и аристократической изысканностью.       Даже его наглость имела какую-то гипнотическую власть. И в этом внимании, в этом опасном флирте, таилось что-то… освобождающее.       Искра, которая могла отвлечь, разжечь что-то иное, противоположное тому тягостному, невыносимому притяжению, что сжимало ее сердце каждый раз, когда она видела другого мужчину.       Северус.       Имя пронеслось в сознании, рассеивая дымку мыслей о Малфое.Тяжелый, безнадежный вздох сорвался с губ, когда Гермиона отвернулась от окна, прислонившись спиной к прохладной стене.       Глаза сами собой закрылись и перед внутренним взором, ярче любого воспоминания о Малфое, вспыхнула иная сцена.       Не больничный кабинет. Не холодные коридоры.       Тепло. Полумрак.       Она полностью обнажена и ее оголенная кожа так чувствительна к малейшему дуновению воздуха. Северус … на коленях между ее разведенных, дрожащих в предвкушении бедер. Гермиона чувствует его горячий, жадный, изучающий взгляд на своем лице и теле. Длинные, уверенные пальцы нежно, но требовательно сжимают ее бедра, прижимая к… к чему? к кровати? к дивану?       Плевать!       Сейчас важен только жар его ладоней на коже, прерывистое нетерпеливое дыхание и…язык, который сводит с ума своими прикосновениями. Горячо и влажно скользит по внутренней поверхности бедра, заставляя ее вздрогнуть и прошептать его имя на выдохе.       Северус четко знает, что делает. Знает ее тело, как свое.       Круги, волны, точные, выверенные движения заставляют тело Гермионы выгибаться дугой, а пальцы судорожно вплетаться в его рассыпчатые волосы. Она слышит собственные стоны — высокие, прерывистые, совершенно незнакомые, когда он сосредотачивает свои ласки на самом чувствительном месте, обводя напряженный комок клитора кончиком языка и создавая вакуум, который высасывает из нее разум.       Одна его рука отпускает бедро, скользит вверх по ее животу, к груди. Пальцы находят напряженный сосок, сжимают, теребят так, что каждое его прикосновение отзывается жаром в самом низу живота, усиливая безумие.       Гермиона тает, растворяется в этом жгучем, всепоглощающем ощущении, в этом унизительном, божественном экстазе, который может дать только он…       — Ах! Нет! — горестный, сдавленный крик вырвался у нее в реальности.       Девушка резко оттолкнулась от стены.       Глаза широко распахнулись и сейчас в них плескалась паника и остатки блаженного безумия.       Лицо пылает адским огнем, кровь гудит в висках.       Между ног пульсирует влажное, «стыдное» тепло, настолько интенсивное, что Грейнджер инстинктивно сжала бедра, почувствовав, как тонкая ткань белья прилипла к коже.       Она судорожно оглядела пустой коридор — слава всем богам, никого не было! — и снова вжалась в стену, дрожа всем телом, пытаясь унять бешеный стук сердца.       Прикрыла дрожащими ладонями пылающее лицо, пытаясь спрятаться от самой себя, от этого постыдного, яркого, физически ощутимого наваждения.       Сквозь пальцы вырвался шепот, полный самоотвращения и остаточного возбуждения:       — Какая же ты идиотка, Гермиона… жалкая, безнадежная идиотка…       Никакое внимание лорда, никакая его ледяная красота не могли сравниться с тем жгучим, мучительным влечением, которое пожирало ее изнутри к Северусу Снейпу.       Запретное, мучительное притяжение — нереализуемое и от этого еще более сладкое.       Внимание Малфоя было открытием — ярким, опасным, но…не более.       Чувство же к Снейпу… подземный вулкан, тлеющий годами, отравляющий кровь, готовый в любой момент извергнуться и сжечь ее дотла. И самая страшная правда, которую она признала сейчас, в полумраке пустого коридора, с влажностью между ног и стыдом на щеках: она жаждала этого извержения.       Жаждала его рук, его взгляда, его губ на ней, несмотря на всю невозможность, на весь стыд, на всю неизбежную боль.       Она опустила ладони, глядя в темноту влажными, полными смятения глазами.       И? Что теперь?