7. сладкие страдания

      Малфой-мэнор встретил своего хозяина гробовой тишиной и холодным величием мраморных залов.       Стремительным, лишенным обычной ленивой грации шагом, Малфой прошел по коридорам к дверям своего кабинета, игнорируя почтительный поклон старого домового эльфа и вопросительный взгляд портрета отца.       Воздух поместья, пропитанный ароматом роз, казался ему удушающим, отдавая тленом на языке.       С оглушающим грохотом Люциус захлопнул за собой тяжелую дверь своего кабинета. Только здесь, окруженный темным деревом, книгами и холодным блеском серебра, он позволял себе хотя бы немного расслабиться.       Едва ли не рыча от ярости, он сдернул с плеч дорогую мантию, не обращая внимания на опасный треск ткани и с силой отшвырнул ее прочь и прикрыл глаза, всем телом ощущая невыносимое напряжение.       Медленно подойдя к массивному дубовому столу, Малфой уперся ладонями в холодную столешницу, опустив голову.       — Неужели я схожу с ума, Салазар? — прошептал Люциус в тишину, вновь ощущая жгучее, нестерпимое возбуждение, пульсирующее в такт бешено колотящемуся сердцу.        Он оттолкнулся ладонями от стола, прошелся по кабинету и остановился перед камином, в котором тлели угли.       Прикрыл глаза и сразу же, как по волшебству, внутреннюю тьму рассеял образ.       Она. Снова у стены, в прихожей, но теперь Гермиона не сопротивлялась. Малфой видел ее с предельной ясностью: растрепанные каштановые волосы, падающие на покрасневшие щеки; губы, чуть приоткрытые, влажные и опухшие от его поцелуев; огромные тёмные глаза, полные того самого пожирающего пламени, которое он жаждал разглядеть в реальности и ее дыхание…частые, мелкие всхлипы, переходящие в глубокие, стонущие выдохи.       Видение было таким реальным, что Люциус почувствовал, как его рука сама тянется вперед, в пустоту кабинета. Он ощущал под пальцами нежную, горячую кожу ее щеки, острую линию челюсти, шелковистую шею и легкую дрожь от его невесомых прикосновений.       — Гермиона… — шёпот Люциуса был хриплым, раздирающим горло.       В фантазии он наклонился, коснувшись губами чувствительной кожи под ухом, и она коротко и сдавленно застонала.        Руки обхватили тонкую талию, приподнимая и прижимая девушку к стене ещё плотнее, чувствуя под ладонями всю хрупкость и одновременно податливую силу ее тела.       Малфой приглушенно застонал, когда Гермиона выгнулась всем телом навстречу его натиску, обвивая ногами его бёдра и притягивая ещё ближе к себе.       Член свело болезненным спазмом неудовлетворенного желания, когда под плотно сжатыми веками вспыхнула яркая картина того, как он медленно входит в неё, наслаждаясь сдавленным криком, переходящим в долгий вибрирующий стон.        И Люциус готов был стонать вместе с ней, чувствуя невероятную, обжигающую тесноту, пульсацию ее внутренних мышц, сжимающих его.        Каждый толчок в его воображении был глубоким, яростным, лишенным всякой нежности.       Он подтверждал свою власть и обладание, вколачивая себя до самого основания в податливое горячее тело.              — Да… — его тихий стон вырвался в тишину кабинета, — хотя бы так…моя.       Голова Гермионы запрокинулась назад, обнажая изящную линию шеи, а глаза закрылись в муке наслаждения.       Люциус слышит каждый ее всхлип, прерывистый выдох, сдавленный крик его имени — не «Малфой», но «Люциус» срывается с ее губ в порыве неконтролируемой страсти и его руки грубо сжимают ее бедра, впиваясь пальцами в мягкую плоть, оставляя следы.       Жадные губы приникают к нежной груди и даже сквозь тонкую ткань платья, Малфой ощущает твердые соски, слышит ее стон, когда прикусывает их зубами по очереди.       Накал фантазии достигает апогея.       Он уже готов взорваться в этом сладком, обжигающем плену. Ещё…чуть-чуть и…       Воздух! Нехватка воздуха была реальной и мучительной. Горло сжал спазм.       Люциус дернул за шейный платок, тяжело и прерывисто дыша, ослабляя вычурный узел толстого шёлка и быстро расстегивая верхние пуговицы сорочки и жилета.       Глоток воздуха был резким, обжигающим, но не принес облегчения.       Возбуждение достигло такой силы, что стало физически болезненным.       Член, сведенный судорогой неудовлетворенного желания, был напряжен до каменной твердости, пульсируя и каждая пульсация отдавалась острой, почти невыносимой болью внизу живота и в самом основании.       Это была агония плоти, разожженная невозможностью обладания. Он стоял посреди своего кабинета, опираясь ладонями о каминную полку и содрогаясь всем телом от мелкой дрожи.       Лицо Малфоя, обычно бесстрастное, теперь было искажено гримасой нечеловеческого напряжения, смеси ярости и всепоглощающей физической муки.        Он медленно, с усилием, поднял взгляд к темному окну, в котором сейчас отражалось только его собственное измученное лицо. Губы искривились в подобие горькой усмешки, больше похожей на оскал.       — Я в Аду, Салазар…       

***

      Холодный свет утра не принес облегчения.       Лорд Малфой проснулся с ощущением, будто провел ночь в схватке с демонами и проиграл. Сны и навязчивые видения стонущей на его члене мисс Грейнджер оставили после себя глубокую, ноющую тяжесть в паху и невыносимую боль в висках.       Голова гудела, будто после грандиозной попойки, а тело было тяжелым, лишенным привычной легкости.       С тяжёлым вздохом сев на шёлковых простынях, Люциус с силой потёр помятое после отвратительной ночи лицо.       Нужно просто трахнуть её, связав по рукам и ногам этими блядскими лиловыми лентами и забыть. Кудрявая Грязнокровка, подумаешь! всего лишь одна из многих, не больше. Но…почему- то лорд Малфой в это мгновение не верил сам себе…       Весь день лорд изо всех сил пытался посвятить делам. Перед глазами бесконечной чередой мелькали ровные столбики цифр в толстых фолиантах отчетов о торговле драконьей кожей и редкими ингредиентами, а переговоры через говорящее зеркало с надменным греческим партнером казались бесконечными и невыносимо раздражающими…теперь каждое, даже самое простое действие требовало от него нечеловеческих усилий и концентрации.       Мысли упорно сворачивали на запретную территорию.       Люциус внезапно вспоминал запах пушистого облака каштановых волос, горьковато-сладкий привкус мягких губ или пряный аромат бергамота.        Он ловил себя на том, что пальцы непроизвольно сжимают край стола, имитируя захват ее бедер, а взгляд то и дело терялся где-то за окном, в направлении магического Лондона, где стоял проклятый всеми ушедшими и живыми богами госпиталь Святого Мунго.       К полудню Люциус довел себя до полнейшего изнеможения — желание увидеть Гермиону хотя бы на мгновение было невозможно терпеть.       Всё равно, что пытаться удержать плотину пальцами… оно пульсировало под кожей, горячее и настойчивое, напоминая о себе резкой вспышкой в паху при каждом, даже мимолетном воспоминании.        Он отгонял образы всеми силами, сжимая челюсти до хруста, заставляя себя концентрироваться на сухих колонках цифр, прибыли и убытках. К концу дня воля дала трещину и мысль о том, чтобы снова увидеть ее, хотя бы издалека, вытеснила все остальные.       Риск быть замеченным? Возможные последствия? Все померкло перед этой удушающей жаждой.

***

       Госпиталь Святого Мунго встретил его раздражающим шумом, запахами зелий и антисептика.        Он ненавидел это место, но ноги сами понесли лорда Малфоя через знакомые коридоры к внутреннему дворику — месту, где началось его безумие…       И причина этого безумия снова была здесь. И снова не одна, как и в ту роковую встречу.       Сегодня Гермиону окружал шумная стайка детей и подростков.       Они сидели на скамейках, стояли полукругом и их бледные худенькие лица светились неподдельным интересом и любопытством. Она что-то рассказывала им, живо жестикулируя и последние лучи заходящего солнца, пробиваясь сквозь листву деревьев больничного дворика, заставляли её каштановые волосы сиять.       В тугих локонах, словно злая насмешка, снова трепетали те самые проклятые лиловые ленты.       Люциус замер в тени стен, ощущая, как сердце бешено колотится в тесной клетке рёбер. Он наблюдал, впитывая каждую деталь.       Видел, как искренне блестят карие глаза, когда она смеется в ответ на реплику какого-то долговязого подростка.       Смех ее был легким, чистым, как звон серебряного колокольчика и он резал Люциуса по живому. Он видел, как она терпеливо поправляет повязку на руке маленькой девочки с удивительной нежностью.       Малфой невольно усмехнулся, наблюдая за тем, как она оживляется, рассказывая, возможно, о каком-то чуде медицины или магии, а ее руки рисуют в воздухе волшебные формы.       Её доброта и светлая вовлеченность были для него, как соль на рану его темной, эгоистичной страсти.       Это всё должно принадлежать ему.        Каждый стон. Каждый вдох. Каждая улыбка. Только ему…        И тогда… будто ощутив всю тяжесть его пристального, пожирающего взгляда на себе, Гермиона внезапно отвела глаза от детей и посмотрела прямо туда, где он стоял.       Внимательно-настороженный взгляд карих глаз метнулся сквозь толпу, точно в его темный угол.       Люциус почувствовал, как воздух выбило из легких. Её брови резко сдвинулись, образуя гневную морщинку на переносице, а восхитительные, пухлые губы плотно сжались в тонкую неодобрительную линию.       Во взгляде теперь читалась глубокая настороженность, граничащая с отвращением. В этот момент желание вспыхнуло в нем с новой, ослепляющей силой. Оно сжало горло, ударило в пах горячей волной. Ему дико захотелось шагнуть из тени, пройти сквозь кучку этих жалких детишек, схватить Гермиону за руку выше локтя, ощущая под пальцами упругость мышц и тонкость кости.       Властно увести ее прочь, затащить в первую попавшуюся темную пыльную подсобку, пахнущую лекарствами и пыльным тряпьем, прижать к холодной стене и, заглушая возмущенные крики своим ртом, грубо взять стоя, прижав лицом к полкам с банками, а потом…       Стало трудно дышать.       Член, мгновенно отозвавшийся на буйство фантазии, болезненно напрягся в тесном шелке белья.       Еще секунда — и он потеряет контроль. Еще секунда — и он сделает шаг навстречу своей гибели.       Люциус резко отшатнулся глубже в тень, судорожно, до боли сжимая в пальцах набалдашник трости. Он не мог здесь оставаться. Не мог смотреть, как она снова отвернется к этим детям, к этому миру света, куда ему нет пути.       Это было бегство. Жалкое, унизительное бегство от самого себя, но другого выхода не было.       Бросив последний, жадный взгляд на Гермиону, он резко развернулся и зашагал прочь от дворика, от смеха, от лиловых лент, глуша внутри рев бессильной ярости и раздирающей всё существо нужды, которая, он знал, никуда не денется.

***

      Коридоры Святого Мунго казались Люциусу бесконечным ледяным ущельем.       Белоснежные каменные стены будто давили со всех сторон, а яркий свет ламп под потолком вызывал внутри зудящее раздражение и желание переколотить светильники по одному, погрузив это проклятое место в непроглядную тьму.        Не видеть. Не слышать. Не чувствовать.       Прекратить существовать на чужих условиях. Вырваться из давящего плена иллюзий.       Он почти бежал по этим ненавистным коридорам и его шаги звонко, беспорядочно отдавались по каменным плитам пола. Каждый удар каблука о мрамор отдавался тупой болью в висках и в паху, где член все еще пульсировал, болезненно натирая о ткань.       Внезапно, будто именно этой встречи не хватало до окончательной агонии, из-за угла, прямо навстречу Малфою, выплыла высокая фигура Снейпа.       Зельевар сложил руки на груди, окинув Люциуса издевательским взглядом с ног до головы, задержав своё внимание на бледном, осунувшемся лице с резко проступившими скулами и синевой под воспаленными глазами.       — Лорд Малфой, — голос Северуса прозвучал низко, нарочито медленно, словно яд, капающий в тишине. Сделав едва заметную паузу, он продолжил, дёрнув бровью: — Снова недомогание вас одолевает?       Его тонкие, бледные губы искривились в едва уловимой гримасе, отдаленно напоминающей улыбку:       — Позвольте предложить скромную помощь. Пройдемте в мой кабинет? Я лично проведу осмотр… Уверен, найдем причину вашего… беспокойства.        Спокойствие Северуса, его надменная вежливость и скрытая под ней насмешка стали для Малфоя последней каплей.       Раздражение, клокотавшее внутри, как магма в жерле вулкана, взорвалось бешеным неконтролируемым выбросом. Бледное, словно вылепленное из воска лицо, исказила судорога ярости. Люциус дернул с правой руки чёрную перчатку из тончайшей кожи и с силой провел обнаженной ладонью по влажному, горячему лбу и вискам, ощутив под пальцами липкую влагу.        — Иди к черту, Северус! — рявкнул Люциус и его голос, обычно бархатный и властный, теперь был похож на хриплый лай, — мне не до твоих дешевых театральных выходок и не до твоего блядского юмора! Убирайся с дороги!       Снейп тихо хмыкнул, сделав плавный, кошачий шаг вперед, сокращая дистанцию между ними до минимума.       Черные глаза Северуса впились в серые, воспаленные, с безумным блеском глаза Малфоя. Казалось, он видит в них всю сокрушительную бурю похоти, фрустрации и стыда, терзавших лорда.       Когда он заговорил снова, голос Зельевара стал опасно глубоким, вкрадчивым и пронзительным, подобным шипению кобры перед броском:       — Мой тебе совет, Люциус, — он намеренно опустил титул, подчеркивая фамильярность обращения, — бесплатный, от чистого сердца старого… знакомого. Держись подальше отсюда…       Чёрные радужки едва заметно скользнули в сторону внутреннего дворика, откуда доносился приглушенный живой гул детских голосов:       — Займи себя чем-нибудь. Погрузись в дела с головой. Заделай ещё одного белобрысого, безупречно чистокровного, упитанного отпрыска…– голос Снейпа стал жестче, –…и забудь. Забудь сюда дорогу.        Серебристо-стальные, полные безумной ярости глаза Люциуса и абсолютно черные, как бездна, глаза Северуса сцепились в немом, смертоносном противостоянии.       Люциус с шумом втянул воздух сквозь сжатые зубы, ощущая, как по спине бегут мурашки, а пальцы непроизвольно сжимаются, готовые вцепиться в горло Северуса.        — Для себя приберегаешь Грязнокровочку, а Сев? — прошипел Люциус наконец, растягивая губы в опасном хищном оскале, обнажая идеальные белые зубы с острыми клыками:       — Старый паук почуял свежую муху? Сплел новую паутинку из её глупого сострадания? — Малфой едва заметно скользнул взглядом по фигуре Снейпа и его голос стал сладким, как сироп, но ядовитым, как цикута, — или…просто остатки твоего заплесневелого благородства не позволяют тебе даже представить, как её… «пачкают»? как сводят с ума? как она стонет под тем, кого ненавидит всем сердцем?       Глаза Северуса сузились до опасных щелочек, сверкнув убийственным презрением. На бледных острых скулах Зельевара проступили красные пятна:       — Не твое собачье дело, Малфой! — прошипел Снейп, не отводя взгляда от надменного лица лорда, — помни свое нынешнее место. И займись лучше своими… деликатными проблемами.       Он едва заметно кивнул вниз, в область паха Люциуса, где складки мантии все еще неестественно топорщились. Неизвестно, чем разрешилось бы это ледяное, пропитанное смертельной ненавистью противостояние — взрывом запретной магии, ударом трости в лицо или обменом Непростительными в упор, но в самый критический момент просторный коридор взорвался светом и звуком, будто наполняясь красками жизни.       Звонкий, беззаботный смех, щебетанье, топот десятка маленьких ног, возбужденные возгласы подростков.       И в эпицентре этого живого, светлого хаоса — снова она. Как начало и конец. Как сама жизнь.       Гермиона Грейнджер, ведущая за собой пеструю, гомонящую стайку детей и подростков — бледных от болезней, с повязками на руках и головах, но с сияющими глазами.       Ее лицо было озарено теплой, искренней улыбкой, которая касалась самых глубин искристых карих глаз, заставляя их светиться изнутри.       Взгляды обоих мужчин — серебристый, полный агонии, и черный, как ночь без звезд — синхронно, как по команде, метнулись к ней.        Этот одновременный поворот голов был почти жутким в своей слаженности. На лице Снейпа произошла мгновенная, поразительная метаморфоза.       Твердые линии вокруг рта смягчились, глубокие складки горечи у глаз разгладились, на долю секунды.        Не улыбка.       Но тень чего-то теплого мелькнула в глубине черных глаз. Он непроизвольно выпрямился, слегка приподняв подбородок и не отрывая взгляда от тонкой фигурки Гермионы.       Он будто видел в ней не просто целительницу, а живое воплощение чистоты, которую он считал давно утраченной и безнадежно чуждой самому себе.       На породистом, но искаженном страданием лице Люциуса Малфоя застыла гримаса невыносимой муки. Это была судорога души, вывернутая наружу. В его глазах вспыхнули и погасли пожирающая похоть, ядовитая зависть к ее свету и к тем, кто его получал, а ещё сокрушительная боль от осознания своей чудовищной одержимости и полной невозможности обладать ни этим светом, ни этой женщиной.       Он увидел ее глаза, сияющие для этих жалких, ничтожных существ, её нежную улыбку и непринужденную грацию.       И все его темные, сладострастные фантазии о владении, о постыдном триумфе над ее волей, о стонах в пыльной подсобке — рассыпались в прах, как замок из песка под натиском волны.       Резко рванувшись с места, Люциус отшвырнул себя от стены, устремляясь прочь их этого давящего пространства.       Прочь от нее.       Снейп проводил Малфоя долгим, неподвижным и нечитаемым взглядом. Лишь когда фигура Люциуса исчезла в темном пролете, он медленно, как очень усталый человек, повернулся к Гермионе и детям.        Маска бесстрастного, строгого целителя снова легла на его лицо, но в глазах, обращенных к девушке, еще теплился отсвет той самой неожиданной нежности.       Гермиона же, почувствовав на себе тяжелый взгляд, обернулась, но увидела лишь удаляющуюся спину Снейпа и пустой светлый коридор.       Тонкая рука непроизвольно потянулась к лиловым лентам в волосах, будто ища в них поддержку.

***

      Гермиона сжала в руке свернутый в тугой свиток пергамент так, что он тихо скрипнул в напряженных пальцах.       Глубокий вдох. Еще один.       Она постучала в тяжёлую дубовую дверь кабинета главного колдомедика и до слуха донесся низкий, лишенный всяких эмоций, голос Северуса:       — Войдите.       Она толкнула дверь и шагнула на порог. Северус не поднял глаз от отчета, который изучал, сжимая в длинных пальцах перо.       Гермиона подошла к массивному дубовому столу и молча положила перед ним свиток и только тогда он медленно поднял голову.       Черные, непроницаемые глаза уставились на нее, затем скользнули вниз, на пергамент. Черная бровь Снейпа изящно и язвительно поползла вверх.       — Что это, мисс Грейнджер, потрудитесь объяснить?        Гермиона отвела взгляд куда-то в сторону, за его плечо, на полку с загадочными темными склянками. Ее лицо было маской бесстрастного спокойствия:       — Я прошу вас освободить меня от занимаемой должности. Я хочу уволиться, — произнесла она ровно, без интонации.       Северус откинулся в своем кресле, сцепив пальцы перед собой, буравя ее внимательным непроницаемым взглядом.       — Почему?       — Я не представляю, как мы будем работать после того, что произошло накануне. Это невыносимо. Непрофессионально. Я не могу…- она по-прежнему не смотрела на него, упорно скользя глазами по содержимому полки за спиной Зельевара.       Он прервал ее одним легким, почти небрежным взмахом руки, едва заметно поморщившись:       — Я вас не отпускаю.        Гермиона резко перевела на него глаза, и впервые на ее лице появилось что-то, кроме ледяного спокойствия — мгновенная вспышка изумления и боли.        — Я не готов видеть Мунго без вас, мисс Грейнджер, — произнес Снейп и в его голосе прозвучала странная, чуть хриплая нота.        Она сжала губы, опустив глаза в пол, сражаясь с внезапно образовавшимся комом в горле:       — Мы будем провоцировать друг друга. Каждый день. В такой обстановке крайне затруднительно работать. Я настаиваю на том, чтобы вы подписали моё заявление.       Снейп медленно поднялся на ноги. Обойдя стол, остановился в двух шагах от нее, небрежно подхватив пальцами со стола принесённый Гермионой пергамент. Не отводя взгляда от её смущённого лица, он аккуратно разорвал плотный лист на несколько частей.        — Возможно, уводить вас было бы самым верным и простым решением, — его голос дрогнул, выдавая ту внутреннюю бурю, которую он так тщательно скрывал, — но я слишком эгоистичен… чтобы не видеть тебя в этих коридорах. Прости, — прошептал он с усилием, и это слово прозвучало непривычно и горько: — Я не отпущу тебя.       Повисло тягостное молчание, в котором смешались невысказанные признания, стыд и отчаянное желание.       Гермиона подняла на него взгляд и теперь в карих глазах, таких ясных и умных, плескалась обида, боль и вызов.       — Что ж… — голос девушки сорвался на шепот, но она с силой выдохнула, заставляя его звучать твердо: — Раз так… я остаюсь.        Она сделала шаг назад, к выходу, не отводя глаз от его спокойного лица:       — Я надеюсь, вы очень скоро пожалеете о принятом решении оставить меня в штате, профессор.       Не дав ему возможности ответить, Гермиона резко развернулась на каблуках и вылетела из кабинета, громко хлопнув дверью.       Эхо от хлопка прокатилось по тихому кабинету, заставив Снейпа вздрогнуть.       Видит Мерлин, он не знал на что подписался…             

***

      Прошедшие две недели стали для Люциуса маршем по краю глубокой пропасти.       Совет Снейпа, неохотно принятый к сведению, превратил его жизнь в добровольное заточение. Он будто пытался утопить себя в делах, занимая свой день с раннего утра и до поздней ночи.       Его кабинет в пафосном здании «МалфойИнтернешнл» стал крепостью, казармой, камерой добровольных пыток, куда Люциус приходил с первыми серыми лучами лондонского рассвета, когда город только пробуждался ото сна и покидал глубоко за полночь, когда улицы погружались в пьяное, бездушное оцепенение.        Цифры, контракты, переговоры через говорящее зеркало с лицами, сливающимися в безликую массу, — все это было белым шумом, фоном для единственной, навязчивой мелодии — Гермионы Грейнджер.       Лорд Малфой сознательно избегал некогда обожаемого всем сердцем мэнора.       Там стены дышали присутствием Нарциссы и он не мог выносить проницательного взгляда жены.        Не мог читать в прозрачно-голубых глазах немой упрек, ту обжигающую волну стыда, которая накатывала на него всякий раз, когда Люциус видел прекрасное лицо леди Малфой и…не ощущал ничего.       Никакого намёка на чувства.       Поэтому, домой он возвращался лишь за тем, чтобы рухнуть на холодные шелковые простыни и погрузиться в единственную реальность, которая теперь имела значение — адский, сладострастный сон, который был продолжением пытки.        Сны приходили каждый раз, как только веки смыкались — яркие, осязаемые, невыносимо реальные и в них правила она.       Люциус видел себя в кабинете.       Вот он сидит, откинувшись в кресле из черной древесины драконьего клена.       Тлеющие угли в камине бросают кровавые блики на стены.       Дверь бесшумно открывается и входит Гермиона. Волосы каскадом каштановых волн падают на плечи. Лиловый шелк ажурной длинной сорочки, облегая каждый изгиб тонкой талии и бедер, скользит по гладкой коже.       На пухлых губах играет дразнящая дерзкая улыбка, а в карих безднах глаз плещется тёмный огонь вызова.        — Скучал? — хрипловатый голос истекает мёдом.       Малфой хочет вскочить, сказать что-то резкое, но тело парализовано сладострастным предвкушением. Гермиона подходит медленно, с кошачьей грацией в движениях, наполняя раскаленный воздух теплым ароматом персика и собственного возбуждения.       И он снова сходит с ума… она останавливается перед ним и её взгляд скользит вниз, к его паху, где даже во сне напряжение уже болезненно.        Не сводя с него глаз, с этой дерзкой, обещающей усмешкой, Гермиона медленно, с преувеличенной грацией, опускается на колени.       Шелк сорочки шуршит, обнажая колени, гладкие и бледные в полумраке.       Люциус замирает в ожидании. Он видит каждую деталь: как ее длинные ресницы отбрасывают тени на острые скулы, как бешено пульсирует тонкая венка на изящной шее. Маленькие, обжигающе-горячие ладошки медленно ложатся на его бёдра, скользят вверх.       Пальцы чуть сжимают выпуклость в паху. Он вздрагивает всем телом и стон из груди вырывается сам собой.       –Ты так напряжен, Люциус… — шепчет Гермиона и голос звучит как ласка и издевка одновременно.       Ловкие пальцы находят пуговицы ширинки, и она освобождает его.       Член, огромный, напряженный до каменной твердости, с набухшей темно-багровой головкой, влажной от предвкушения, резко встает в полумраке, покачиваясь от тока крови перед девичьим лицом.       Ее взгляд, в котором читается жадное любопытство и власть, всё ещё прикован к напряженному лицу Малфоя, когда Гермиона медленно наклоняется, согревая своим дыханием нежную кожу, заставляя Люциуса дрожать от нетерпения.       Первое, шокирующе горячее прикосновение ее губ. Легкий, исследующий удар влажным, мягким кончиком языка по самой верхушке и Люциус откидывает голову на спинку кресла.       Глухой стон вырывается из его груди. Боль и наслаждение сливаются воедино.        Она берет его в рот жадно, с готовностью, которая сводит с ума. Губы, невероятно мягкие и сильные, обхватывают его, а ее язык — ловкий, настойчивый — скользит по нижней стороне ствола, массирует уздечку, играет с головкой, заставляя ее пульсировать.       Гермиона двигает головой, не отрываясь, глубокими, ритмичными движениями, вбирая его в себя все глубже.       Он чувствует, как головка упирается в нежную твердость нёба, как ствол скользит по ее языку. Она доходит почти до самого основания, уперевшись носом в лобок.       Влажный, гулкий, непристойный чмокающий звук рта девушки наполняет тишину кабинета, сливаясь с его прерывистым дыханием и хриплыми стонами. И все это время — эти невозможные, блядски прекрасные глаза. Они не закрыты в экстазе и смотрят прямо на него, снизу вверх.        И в карих глубинах он читает вызов, власть, наслаждение от его потери контроля.       «Смотри, Люциус. Смотри, как ты растекаешься. Это я делаю с тобой. И ты обожаешь каждую секунду.»       Дерзкое, неприкрытое доминирование через акт, который должен был быть подчинением, сводит его с ума, подливая масла в огонь возбуждения.       Когда Люциус уже на грани и волны удовольствия сжимают низ живота, готовые вырваться, Гермиона внезапно отпускает его.        Член, блестящий от ее слюны, выскальзывает из теплого плена с влажным звуком. Она откидывает голову назад, медленно слизывая с губ блестящую капельку его предсемени.       — Не так быстро, — шепчет девушка, с тихим смешком поднимаясь с колен. Шелковая бретель легко падает с одного плеча, обнажая гладкую кожу, ключицу, начало округлости груди.       Еще одно неуловимое движение и сорочка скользит к ее ногам, растекаясь лиловой лужицей по ковру.       Она полностью обнажена и жадный взгляд Люциуса блуждает по гибкому сильному телу, высокими грудям, темным набухшим соскам, тонкой талии и округлым бедрами с темным треугольником внизу.       — Ты ведь этого хочешь, верно?        Гермиона нависает над ним, льнет всем телом. Запах ее возбуждения, густой, сладковато-терпкий, бьет в ноздри, сводя с ума окончательно.       Маленькая ладошка скользит вниз, сжимает мокрый от ее слюны член, направляя его в себя. Он чувствует невероятное тепло и влагу у самого входа.        — Возьми меня, Люциус, — тихий приказ звучит в хриплом девичьем голосе, — или ты боишься?       Яркая, сокрушительная волна экстаза должна была захлестнуть его.       Но вместо этого — резкий, ледяной удар реальности.       Люциус вздрагивает и распахивает глаза. Только мрак его опочивальни да холодные шелковые простыни под спиной.       Он лежит неподвижно — разбитый, опустошенный, охваченный жгучим стыдом и яростью.       Губы шевелятся в беззвучном проклятии. Малфой медленно, с усилием, поднимает дрожащую руку и проводит ладонью по лицу, будто снимая липкую паутину.        За окном первые, жалкие проблески серого утра. Еще один день. Еще один день «бегства в дела», которые не спасают. Еще одна ночь в объятиях сладострастного кошмара.       Он не мог больше. Воля, истерзанная неделями воздержания и ночными кошмарами, треснула, как пересохшая глина.       С низким, хриплым стоном, больше похожим на рычание затравленного зверя, Люциус вскочил с постели и ноги, подкашиваясь, понесли его к массивному, резному креслу у холодного камина.       Он рухнул в него, и голова откинулась на спинку, обнажая напряженную шею, где бешено бьется жила.       Взгляд, затуманенный болью и похотью, упал на собственные руки.       Длинные, аристократические пальцы дрожали.       Люциус медленно, словно против собственной воли, опустил правую ладонь вниз. Пальцы скользнули по влажной коже внутренней поверхности бедра, вызвав новую волну дрожи, нащупав источник боли и безумия.       Прикосновение к сверхчувствительной плоти было мучительно-сладострастным. Он застонал и этот звук, глухой и разбитый, затерялся в пустоте огромной комнаты.       Сначала движения были резкими, грубыми, полными ярости на себя, на нее, на весь мир. Люциус сжал ствол в кулаке, словно пытаясь сломать источник своей муки.       Боль смешалась с острым, запретным наслаждением. Закрыв глаза, он вновь увидел Гермиону. Видел ее так четко, будто она была здесь.       Чувствовал тепло ее дыхания на коже, шелковистую влажность ее рта, невероятное давление губ и языка, обхватывающих его. Гулкий звук развратного причмокивания заполнил его сознание, заглушая все остальные звуки реальности.       Рука Малфоя заработала быстрее, ритмичнее. Большой палец нашел и зажал тугую уздечку, вызывая прилив огненной волны от основания позвоночника к темени. Указательный палец с силой тер сверхчувствительную головку по кругу, имитируя язык, играющий с ней.        Ладонь скользила вверх-вниз по твердому стволу, сжимая и отпуская. Он стиснул зубы, но глухие, хриплые, животные стоны все равно вырывались из горла.       Бедра непроизвольно приподнимались навстречу движению руки, ища более глубокого, грубого контакта.        Он воображал, как она смотрит на него, как в ее глазах смешиваются наслаждение и торжество от его потери контроля. Образ стал невыносимо ярким, объемным.       Люциус чувствовал, как ее руки впиваются в его бедра, как голова двигается в бешеном ритме и горло сжимается, пытаясь принять его до конца.       Волна за волной нестерпимого, жгучего наслаждения накатывала из глубин паха. Тело напряглось, как тетива лука, каждое сухожилие выступило под кожей. Он втянул воздух со свистом и его спина выгнулась дугой, а пятки впились в ковер.       Взрыв. Ослепляюще-белый, сокрушительный каскад огня прокатился по нервам.       Хриплый, протяжный рев вырвался из горла, эхом раскатившись по пустой опочивальне. Густая, горячая струя семени била пульсирующими толчками, заляпывая холодную кожу живота, грудь, сжимавшуюся в судорогах руку.        Каждый толчок отдавался волной слабости и мучительного, окончательного освобождения. Люциус замер, дрожа всем телом, как в лихорадке.       Запах спермы, острый и животный, повис в холодном воздухе комнаты, смешиваясь с его дорогим парфюмом.       Он обмяк в кресле, захлебываясь воздухом. Член, быстро опадая, стал вялым, чувствительным и липким. Семя остывало на коже, превращаясь в мерзкую вязкую пленку.       Стыд накрыл его тяжелой, гнетущей волной. Стыд за то, что аристократ, лорд Малфой, опустился до мастурбации на образ женщины, которая его презирает.       Но вместе со стыдом, сквозь физическую разбитость, проросло нечто иное. Стальная, холодная решимость.        Этому конец. Он получит ее. Наяву. Живую, теплую, сопротивляющуюся Гермиону Грейнджер.        Любым способом. Силой, угрозой, шантажом — неважно. Он сломит ее сопротивление и заставит ее стонать не во сне, а наяву.       Докажет ей, себе, всему миру, кто здесь хозяин. Пусть она возненавидит его еще сильнее.       Ненависть — тоже страсть.        Люциус медленно поднялся из кресла. Тело ныло, но разум был холоден и ясен, когда он взглянул на липкие следы на своем теле.       Это было последнее унижение.

***

      Свет, пробивавшийся сквозь высокие стрельчатые окна в столовой, был блеклым, рассеянным.       За длинным, полированным до зеркального блеска столом из черного дуба, способным вместить двадцать персон, сидела одна фигура.       Нарцисса Малфой.       Безупречная, как ледяная скульптура.       Ее платиновые волосы были убраны в сложную, безукоризненную прическу.       Леди Малфой медленно, с аристократической скукой подносила фарфоровую чашечку с жасминовым чаем к губам и смотрела невидящим взглядом холодных, как горные озера, глаз прямо перед собой.       Как давно ей стало привычно одиночество? Год, два назад? А быть может…она была одинокой всю жизнь? Бок о бок с этим удивительно красивым и таким же удивительно безразличным к ней мужчиной?       Дверь в столовую с грохотом распахнулась и в проеме застыл Люциус.       Он был бледен, как смерть, почти не отличаясь по цвету от белоснежного домашнего халата, небрежно накинутого на обнаженное тело.       Его грудь вздымалась тяжело, прерывисто, как у загнанного зверя после долгой погони. Широко распахнутые глаза, с расширенными зрачками метались, не находя покоя.       Их взгляды наконец встретились. Серебристо-холодный, полный безумной решимости и холодно-голубой, полный пронзительного, понимающего презрения.       Нарцисса не шелохнулась. Только брови, тонкие, как крылья чайки, едва заметно приподнялись, когда она медленно опустила чашку на блюдце и звон фарфора в оглушающей тишине столовой прозвучал неприлично громко.        — Бал, — выдохнул Люциус, сделав тяжелый шаг вперед, — в честь десятой годовщины… победы над Темным Лордом.       Произнося это, Малфой скривился так, будто слова обжигали язык.       Нарцисса неспешно отодвинула чашку и проговорила ровно, без тени удивления в голосе:       — Она миновала два месяца назад, Люциус, — леди Малфой прищурилась, скользнув взглядом по его растрепанным волосам, отмечая безумный блеск в глазах, нервно сжатые кулаки. В ее глазах промелькнуло глубокое, бездонное понимание и… отвращение.        — Придумай другой повод.       Люциус махнул рукой, будто отгоняя назойливо жужжащую муху и отвернувшись от жены, подошел к высокому резному буфету, где стояли хрустальные графины с темным, как кровь, вином. Оперевшись ладонями о гладкую прохладную поверхность, он опустил голову и прикрыв глаза, устало выдохнул:        –Мне плевать, Цисс.       Когда Малфой обернулся через плечо, вновь вперившись взглядом в лицо Нарциссы, его тихий голос звучал спокойно и убежденно:        — Я напишу список. Список тех, кто должен быть приглашен.       Малфой вновь развернулся к ней лицом и его взгляд стал острым, полным безжалостной решимости:       — Министр. Начальники департаментов. Члены Визенгамота. Все влиятельные семейства.       Он перечислял быстро, отрывисто.       — Поттер. Уизли. Лонгботтом…       Воздух с трудом толкнулся в легкие, а пальцы непроизвольно сжались, выдавая напряжение.       — И Грейнджер. Гермиона Грейнджер, — Люциус произнес имя девушки четко, громко, как объявление войны, — она должна быть здесь.       Тишина, наступившая после этих слов, была громче любого крика. Нарцисса не двинулась, но бокал с остатками шампанского, стоявший рядом с ее тарелкой, вдруг с легким звоном опрокинулся.       Золотистая жидкость медленно растеклась по белоснежной скатерти, впитываясь в тончайший лён. Безупречное лицо женщины осталось неподвижным, но в глубине ледяных глаз что-то вспыхнуло и погасло.       Понимание? Предчувствие?       Люциус не ждал ее ответа. Он уже развернулся и направился к выходу. На пороге он все же остановился и замер, не оборачиваясь:       — Сделай это безупречно, Нарцисса. Я не потерплю провала.        Леди Малфой наконец заговорила. Низким, вибрирующим от сдерживаемой внутри бури, голосом:       — Десять лет, Люциус.       Она не встала. Сидела все так же прямо, будто к спинке стула её прикрутили стальным прутом, но тонкие пальцы, лежавшие на столе, сжались в кулаки так резко, что ногти громко царапнули скатерть, оставляя растянутые следы на ткани:        — Десять лет мы отмалчивались. Десять лет хоронили память о… том времени.       Ее взгляд упал на расползающееся пятно шампанского на белоснежной скатерти.       — И ты хочешь выкопать этот труп? Устроить пляску на костях под предлогом… чего?        Голос женщины дрогнул, но она быстро справилась со своей слабостью: — Приличия? политики? или это просто предлог? предлог, чтобы увидеть ее здесь? Затащить Грязнокровку под нашу крышу?        Нарцисса резко встала, опрокинув стул и смерила мужа взглядом от которого Люциус похолодел, отступая на шаг.        — Она — герой войны, Цисс. Ее присутствие… уместно.       –Уместно?! — холодный смешок, похожий на звон разбитого стекла, сорвался с губ Нарциссы. Она сделала шаг вперед, обогнув край стола:       –Ты думаешь, я слепа? думаешь, я не чувствую, как ты горишь?       Голос женщины понизился до опасного шепота, полного горького понимания:              –Ты возвращаешься домой и от тебя…от тебя пахнет больницей. Дешёвым мылом и твоим собственным возбуждением. Ты, как кобель…бегаешь за сучкой, которая тебя даже не хочет.       Леди Малфой холодно рассмеялась, качая головой и пряча лицо в изящных ладонях. Теперь её надтреснутый голос звучал приглушенно, но в нём по-прежнему слышалось насмешливое презрение:        — Ты смешон, муж мой…       Лицо Люциуса исказила досада. Было невыносимо осознавать собственную ничтожность в ее глазах.        — Она ничего не значит! –прошипел он, но это звучало фальшиво, даже для него самого.        — Не лги! — вскрикнула Нарцисса, вскинув голову и опалив мужа взглядом, полным ненависти: — Она сводит тебя с ума! И ты… ты тащишь эту заразу сюда! В наш дом! Чтобы она… чтобы она здесь…       Леди Малфой не договорила, сжав губы в белую, дрожащую линию. Голубые глаза, всегда такие ясные и холодные, вдруг заблестели влагой и одна — единственная, кристально чистая слеза выкатилась из-под ресниц и медленно, словно нехотя, скатилась по идеально бледной щеке, оставив мокрый след.       Она не стала ее вытирать. Эта слеза была высшей степенью презрения — к нему, к себе, к их прогнившему браку.       — Одумайся, Люциус, — прошептала женщина и голос ее был хриплым от сдерживаемых рыданий, — пока не поздно…она не твоя, никогда не будет твоей. Не унижай себя. Не унижай… нас.       Люциус смотрел на эту знакомую, вечно холодную красоту, искаженную страданием и ревностью и в его взбешенном, одержимом мозгу что-то дрогнуло. На миг.       Старая привычка? Остаток уважения? Плевать.       Он опустил голову, отводя глаза от перекошенного болью лица супруги и проговорил тихим, каким-то помертвевшим голосом.       — Список будет на твоем бюро к полудню, Нарцисса. Убедись, что Грейнджер получит приглашение лично. Самое изысканное, с золотым тиснением. Сделай всё безупречно.       Две новые слезы, тихо последовавшие за первой, стекали по ее щекам, пока леди Малфой смотрела ему вслед, застыв посреди блеска столового серебра и белого мрамора. Ее губы шевельнулись беззвучно:       — Я твоя жена…       Но Люциус уже не слышал. Он шагнул в коридор, захлопнув за собой тяжелые двери.        Бал, задуманный им, как ловушка для одной, уже стал могилой для того немногого, что еще оставалось между ними.