10. столкновение...

      Тени в длинном коридоре Малфой-мэнора казались живыми, сжимаясь и разжимаясь, словно легкие древнего существа, в такт мерцающему свету факелов.       Гермиона, затерявшаяся в лабиринте бесчисленных коридоров и ходов, уже жалела, что поддалась своему внезапному порыву и покинула просторный бальный зал. С другой стороны, она больше не могла выдерживать того острого напряжения, которое волнами исходило от Люциуса, не позволяя расслабиться и вдохнуть полной грудью…       Жесткая рука, внезапно возникшая из полумрака, обвила пальцами тонкое запястье, прерывая размышления и, прежде чем Гермиона успела вскрикнуть, ее резко рванули в сторону – в узкий проем, скрытый за тяжелым гобеленом. Заскрипела старая дверь и вот Грейнджер уже в крошечной пыльной комнате для прислуги, прижатая к стене крепким и до предела напряженным телом.        — Пустите меня, Малфой, — ее голос прозвучал резко, требовательно и Гермиона всем телом дёрнулась в его крепком захвате, не обращая внимания на жалобно треснувший лиловый атлас платья.       Люциус не двинулся с места, прижимаясь к девушке ещё теснее.        — Нет, — прошипел он и в этом слове слышалась вся мощь его отчаяния, — я не смогу…       Свободная рука Малфоя медленно поднялась и он провел тыльной стороной ладони по ее щеке.       Неспешно. С наслаждением. Изучая.       — Недели, — голос лорда сорвался на низкий, хриплый шепот, полный нескрываемой похоти: — Я засыпаю и просыпаюсь с мыслями о вас…мне нет покоя и я схожу с ума, мисс…       Он прижался к ней бедром и Гермиона ощутила жесткую мощь его возбуждения сквозь слои одежды.       — Ты чувствуешь? чувствуешь, что ты творишь со мной? — жарко прошептал Малфой, порывисто склоняясь чуть ниже, в попытке отыскать губами мягкие губы, но вновь встречая её сопротивление.       Грейнджер подалась назад, вжавшись лопатками и затылком в стену и он увидел, как в золотисто-карих радужках вспыхивает холодный оценивающий огонек.       — Вы не сможете отступить, даже если захотите? — голос Гермионы прозвучал нежно и так вкрадчиво, что по спине Люциуса пробежали мурашки.       — Нет, — почти простонал он, припадая пылающими губами к нежной шее и оставляя горячий влажный поцелуй на трепещущей жилке под ухом.       Гермиона медленно, словно обдумывая каждое свое движение, подняла руку, коснувшись кончиками пальцами его виска, и Люциус замер, затаив дыхание под неуловимым скольжением горячих подушечек по коже, приняв этот жест за согласие.       — Хорошо, — прошептала девушка и в ее тоне была ледяная снисходительность королевы, милостиво разрешающей прикосновение к своей руке:       — Я позволю вам… коснуться меня, но только так, как я скажу…       На лице Малфоя расцвела надежда, дикая и торжествующая.       — И, —голос Гермионы зазвучал твердо и властно, перекрывая его начинающийся вздох облегчения, — вы встанете передо мной на колени.       Люциус замер. Его глаза, полные тумана желания, прояснились на мгновение.       В них мелькнуло недоумение и оскорбленная гордость… Он, Люциус Малфой, потомок чистейших кровей, патриарх богатейшего рода их Священных двадцати восьми, поборник идей чистоты крови и защитник старой морали…должен встать на колени перед грязнокровкой?       Это было немыслимо. Это было…совершенно неважно.       Потому что он хотел её здесь, сейчас и немедленно, не тратя времени на поиски компромиссов или переговоры со своим уязвленным эго.        Он отступил на шаг, хватая дрожащей рукой стоящий в углу пыльный стул, смахнул с него паутину и, не сводя с нее горящего взора, просипел:       — Садитесь.       Гермиона, не спуская с него глаз, с невозмутимым видом опустилась на стул.       Объемные лиловые юбки разлетелись вокруг, как лепестки экзотического цветка. Сейчас она была царицей на троне, а он — верным прислужником, одержимым грешным желанием.       Медленно, словно исполняя священный ритуал, Люциус коснулся коленями холодного каменного пола. Длинные серебристые пряди упали на лицо, но он не отвел от нее взгляда, полного благоговения и ненависти, обожания и жгучего стыда.       Малфой запустил пальцы в пышные слои лиловой ткани и, затаив дыхание, начал медленно задирать пышные юбки, обнажая ее икры, колени, а затем и бедра, окутанные дымчато-серым ажурным шелком. Воздух вырвался из его легких с шипящим звуком.       — Божественно, — прохрипел он, прижимаясь губами к внутренней стороне бедра и осыпая кожу быстрыми, горячими, влажными поцелуями, которые обжигали даже через тонкое кружево.       Люциус раздвинул ее бедра шире, крепко удерживая на месте, не позволяя ускользнуть…и припал ртом к самому эпицентру ее сущности, к трепещущей плоти, ощущаемой сквозь влажную преграду из атласа и кружева.       Губы и язык, умелые и настойчивые, нашли свою цель, принявшись соблазнять и требовать через тонкую ткань, распространяя по всему телу Гермионы волны огня.       Именно тогда он почувствовал, как сильные и уверенные пальчики вплелись в его волосы на затылке, требовательно притягивая его еще ближе, заставляя проникнуть глубже. Легкий стон, предательский и сладостный, вырвался из груди девушки, поощряя его ласки.       Разрушая его до основания.       Движения языка стали более яростными отчаянными — Малфой терял остатки самообладания, полностью растворяясь в ней и жадно вдыхая терпкий аромат её возбуждения.       И тогда сверху, сквозь туман его одержимости, Люциус услышал тихий довольный смех, прерываемый горячими стонами наслаждения, которые Гермиона больше не считала нужным сдерживать:       — Ну, что же, милорд? Как Золотая девочка на вкус? слаще чистейшей крови, полагаю? — хрипло протянула девушка, пропуская между пальцами длинные шелковистые пряди и подаваясь бедрами навстречу его горячему языку.        Его тело задрожало от унизительного, сладострастного осознания своего полнейшего поражения и в этом унижении, в этой порочной капитуляции, он нашел свою самую темную, самую сладкую победу.        Ее слова повисли в спертом воздухе комнаты, призванные вероятно ранить, оттолкнуть, унизить, но для Люциуса, уже переступившего через все границы собственного достоинства, они стали лишь горючим для адского пламени его похоти.        «Золотая девочка»…       Уничижительное прозвище, которым ее наградили его же сородичи…как причудливо тасуется колода вероятностей!       Теперь он готов служить ей на коленях, ради краткого мгновения обладания…       С низким, животным рычанием, в котором смешались ярость, стыд и невыносимое возбуждение, Малфой впился пальцами в хрупкое ажурное кружево, окутывавшее ее лоно и треск разрываемой ткани прозвучал неприлично громко в крошечной комнате.       Он отшвырнул клочки шелка в сторону и его взгляду открылась сокровенная, влажная, трепещущая плоть, истекающая соками предательского возбуждения.        — На вкус… — голос Люциуса был хриплым, горловым, почти нечеловеческим, — как чистейший и самый сладкий грех…       Он не мог больше ждать. С последним проблеском осознания того, насколько унизительно его положение, Малфой приник к ней ртом и языком с неистовой жадностью, властно проникая внутрь, погружаясь в сладкую, манящую теплоту.       Он вычерпывал ее сущность долгими, медленными, невероятно чувственными движениями, заставляя все тело Гермионы содрогаться от наслаждения. Люциус водил кончиком языка по каждой складке, нашёл сверхчувствительный комочек клитора и сосредоточил на нем всё своё внимание, заставляя ее пальцы судорожно впиваться в его волосы.       Его взгляд был прикован к ее лицу, жадно ловя каждую эмоцию — приоткрытый рот из которого вырывались приглушенные стоны, закатившиеся под веки глаза, румянец, заливший щёки и шею.        Он пил ее смятение, ее наслаждение, ее попытки сохранить контроль, как самое дорогое вино.       Низкие, похотливые постанывания Малфоя вибрировали на её возбуждённой плоти, обостряя ощущения. Он приглушенно урчал, как голодный зверь, полностью потерявший себя в акте поглощения.        Не отрываясь от нее ртом, одной рукой Люциус лихорадочно расстегнул ширинку своих идеально отутюженных брюк и застонал глубже, когда его член, огромный, твердый и обжигающе горячий, наконец вырвался на свободу.       Жёсткая ладонь правой руки обхватила ствол почти с болезненной силой, начав яростные, отчаянные движения.        Это было непристойно, дико, невыносимо.       Он, на коленях, служил ей ртом и языком, доводя до исступления и в то же время мастурбировал с такой силой, словно хотел выжать из себя саму жизнь.       Каждый звук, который издавал Люциус, — влажное, жадное причмокивание, хриплое, прерывистое дыхание, тихий стон, вырывавшийся из самой глубины его груди, — отзывался эхом в каменных стенах, создавая непристойную симфонию их встречи.       Его язык был и инструментом пытки, и орудием блаженства. Он не просто ласкал ее — он изучал, владел, покорял. Долгим, плоским движением он провёл языком от самого узкого, трепещущего в ожидании входа, собирая всю ее влагу, до чувствительного бугорка клитора, заставляя ее бедра вздрагивать.       — Ты чувствуешь это? — его голос был пропитанным похотью, а губы блестели от ее соков: — Чувствуешь, как ты течешь для меня? Моя хорошая, чистая девочка. Вся мокрая от самого грязного чистокровного ублюдка в Англии.       Малфой проник глубже и его язык изогнулся внутри её лона, находя нужные ритмы и удивительно чувствительные точки, заставляя пальцы Гермионы в его волосах сжиматься и разжиматься. Ее тихие стоны были для него лучшей музыкой.       — Да, вот так, — Люциус задыхался, обжигая горячим дыханием нежную плоть: —Уизли когда-нибудь так делал? целовал эту сладкую, узенькую дырочку? Заставлял ее пульсировать на своем языке?       — Мерлин…чёрт тебя дери… — выдохнула Гермиона, запрокидывая голову и совершая бёдрами короткие толчки навстречу его жадному рту.       Его собственная рука работала над членом в яростном, отчаянном ритме. Звук его ладони, скользящей по влажной от смазки коже, смешивался с влажными звуками его рта.       — Нет, конечно, нет, — пробормотал Люциус с похабным смешком, который тут же перешел в стон, — мальчишка, даже не знает, какое сокровище у тебя было между ног. Какое сокровище сейчас… на моем языке.       Он оторвался на секунду, чтобы перевести дух и его взгляд, затуманенный безумием, был прикован к ее пересохшим губам и полуприкрытым глазам.       — Я сойду с ума от тебя, Грейнджер. Твой вкус…я буду чувствовать его всегда. Как ты пахнешь… скажи мне, что ты хочешь…скажи, чтобы я не останавливался.       — Я требую, чтобы ты не останавливался… — едва слышно прошептала Гермиона, не открывая глаз и чуть надавливая ладонью на его затылок.        Его пальцы впились в ее бедра, оставляя на нежной коже бледные, а затем краснеющие следы. Он снова приник к ней, сосредоточившись на том самом чувствительном бугорке, зажимая его губами, лаская кончиком языка быстрыми, вибрирующими движениями, которые заставляли ее тело биться в конвульсиях наслаждения.        — Вот он, маленький секрет, — едва слышно выдохнул Люциус, вылизывая её медленно и тщательно, — тот самый, что сводит с ума умнейшую ведьму нашего времени. Заставляет ее раскинуться на стуле в поместье Малфоев и корчиться от языка того, кого она ненавидит. Ну, давай посмотрим на что способна Золотая девочка, когда ее как следует… обслуживают.        Его рука на члене двигалась в унисон с языком, ускоряясь. Он трахал свою собственную руку, представляя, что это ее теплая, тугая плоть.       — Я почувствую, как ты сжимаешься, — застонал Люциус, предвкушая кульминацию: — Я выпью каждую каплю твоего удовольствия — это мое. Это… всё… мое, Мерлин…        Он полностью потерял контроль, захлебываясь в ней, в своем собственном унижении и экстазе, готовый взорваться от ощущения приближающейся разрядки.       Его язык, постанывания, жадные, унизительные ласки довели Гермиону до края.              Контроль, который она так тщательно выстраивала, разлетелся вдребезги под натиском волн наслаждения, которые Люциус выжимал из нее с мастерством, которого она не ожидала. В жилах пылало адское пламя, разожженное его греховным ртом.       Внезапно ее пальцы, вцепившись в серебристые волосы, резко отдернули голову Люциуса назад.        Ее глаза, темные и полные такой же животной нужды, что в эту минуту пожирала его, горели в полумраке.       — Довольно, — тон Гермионы был неожиданно властным, не терпящим возражений: — Я сказала довольно. Теперь… возьми меня. Немедленно.