Часть 2

Джиюн – Джиюн, я чувствую, что вы будто не здесь. Возможно, сегодня нам стоит поговорить о чём-то другом? Я промычала что-то нечленораздельное, сосредоточенно раздирая заусенец. Когда выступила маленькая капелька крови, я размазала её между пальцев, пока они не стали липкими. – Джиюн? Я подняла голову и встретила внимательный взгляд своего психотерапевта. Как и всегда, на ней был странный вязаный свитер. На этот раз с изображением немного кривой радужной спирали – местами стежки съезжали с рисунка, а в некоторых местах зияли небольшие дырочки, явно не задуманные автором изделия. Образ госпожи Сон не вязался с этим вязаным недоразумением – строгий кабинет, идеальный макияж, ухоженные ногти, прическа — волос к волоску. – Могу я задать личный вопрос? – Попробуйте, – она ободряюще улыбнулась, заметив мой интерес. – Вы всегда надеваете довольно… – я сделала паузу, подбирая подходящее слово. – Интересные свитера. Это ваш стиль или дело в другом? Я тут же ощутила неловкость и пожалела, что подняла такой глупый вопрос. – В другом. Эти свитера вяжет моя дочь. К сожалению, мы редко видимся, но надевая их, я чувствую, что она ближе. Почему вы задали этот вопрос, Джиюн? – Не знаю, просто стало интересно. – Интерес – это хороший знак. Последние месяцы я не замечала, чтобы вы проявляли его. Возможно, что-то произошло, и это повлияло на вас? Я закусила губу, сомневаясь, стоит ли говорить, и госпожа Сон отметила эту заминку. – Давайте откровенность за откровенность. На минуту представим, что мы за пределами этого кабинета. Мне начать первой? Я неуверенно кивнула. – Я разместила дочь в клинике для особенных детей. Это было нелёгким решением, о котором я часто жалею и чувствую невыразимую вину. Хотя, будучи врачом, я понимаю всю ситуацию, не могу сказать, что это помогает... Собственно, из-за неё я переквалифицировалась в психотерапевта. И сейчас сижу здесь, закрывая свою потребность помогать тем, кому в силах помочь. Компенсирую. С моей стороны непрофессионально делиться с вами этим, но как специалист я чувствую, что исчерпала себя. Мы сменили три вида медикаментозного лечения, сеансы длятся более года, вы отказываетесь менять терапевта, но я вижу, что вы не в порядке, Джиюн. Пожалуйста, поделитесь со мной. Я сложила руки на груди, будто защищаясь. Однако уже знала, что после звонка Минхёка внутри что-то треснуло и стоял лишь вопрос времени, когда я окончательно сломаюсь. – Госпожа, мне очень жаль, что это случилось с вами и вашим ребёнком, – я упёрлась взглядом в потолок, не позволяя слезам хлынуть. – А мне жаль видеть вас такой. – Я ненавижу его. Ненавижу! – зло воскликнула я. – Ненавижу Союн за то, что ей хватило смелости бороться! За то, что она не оставила мне выбора – ведь я не могла оставить её смерть безнаказанной! Почему она позволила себя убить? Ненавижу Донхёна за то, что проник мне под кожу. За то, что я его вообще встретила! Почему он не остановился, пока всё не зашло так… Ведь всё могло бы сложиться иначе. Но больше всего ненавижу себя за то, что говорю и чувствую всё это. – Вы чувствуете вину? – Да. – За что, Джиюн? – За то, что не могу остановиться представлять, как всё могло бы сложиться… За то, что предаю сестру этими мыслями. Я приложила ладони к горячим от стыда щекам и сжала руки так, что стало больно. – Вы хотите сказать, что испытываете чувства к Донхёну? – Давайте называть вещи своими именами – я испытываю чувства к убийце своей сестры, – я выдохнула правду, и она повисла в воздухе. Госпожа Сон молчала, и я восприняла это как знак продолжать. – С тех пор как его перевели из тюрьмы в клинику, я не могу перестать думать о том, что могу сделать что-то. Мне беспокойно, не получается спать. Ощущение, будто тело требует действий, только я не понимаю, что мне сделать, чтобы это прекратилось. Разум играет со мной, убеждает, что они разные, что это не он убил её! Что Донхён не виноват, только та его часть… – мою сбивчивую речь прервали рыдания, но остановиться я уже не могла. – Что я могу позволить себе продолжать его любить, не предавая сестру. Но это же неправда, госпожа? Он не остановился, пока ещё мог… Я знаю, что он виноват, но это сводит с ума! Пытаюсь как-то справиться и жить дальше, заткнуть этот мерзкий голос… Ведь время лечит, и когда-то это должно пройти? Я посмотрела на госпожу Сон в надежде, что она подтвердит, что скоро эта пытка закончится и мне станет лучше. Но она молчала, с сочувствием глядя на меня. – Тогда в тюрьме он поцеловал меня. И я позволила… – я прикрыла глаза, вспоминая касания Донхёна. Сперва робкие, утешающие, после – жадные и до омерзения желанные. – А потом сказала, что это в последний раз и ушла. Но на самом деле мне кажется, что я оставила там себя. И с тех пор не могу дотянуться… Госпожа Сон начала что-то говорить, но мыслями я была уже далеко. Произнести вслух и признать уродливую правду о себе — освободило. Казалось, что в груди стало свободнее. Но вместе с тем меня окутала какая-то неподъёмная тяжесть. В голове набатом звучало только одно имя. ДОНХЕН. ДОНХЕН. ДОНХЕН. Он отобрал у меня всё, взамен оставив пустоту, которая постепенно разъедала меня. – Джиюн, я следила за этим делом с профессиональной точки зрения. Голос врача раздался где-то совсем рядом, и я вздрогнула, вернувшись в реальность. Госпожа Сон приблизилась ко мне и протягивала какой-то листок бумаги. – Ты можешь воспользоваться этим или выкинуть, решение за тобой. – О чём вы говорите? – Как я уже сказала, я следила за делом Донхёна, так как оно в некотором смысле уникальное в сфере психиатрии. У него диссоциативное расстройство личности в сочетании с тератомой мозга – речь идёт об опухоли, которая образовалась из-за поглощения близнеца в утробе матери. Для научного мира такие ситуации – настоящие находки, которые требуют тщательного изучения. Также судебно-психиатрическая экспертиза постановила, что Донхён… – врач заглянула в документ на рабочем столе, – «в момент совершения противоправных действий страдал хроническим психическим расстройством, находился в состоянии, исключающем осознание характера и опасности своих действий. Признать невменяемым и назначить принудительное лечение…» Дальше уже нюансы, но Джиюн, ты должна понимать, что это касается не всех правонарушений. Это не оправдывает все его поступки. Но тем не менее, этого было достаточно, чтобы перевести его в другое учреждение и существенно смягчить срок. Также сыграло роль его состояние здоровья, согласие сотрудничать и интерес со стороны научного сообщества. Моё мнение, как твоего лечащего врача, что повторная встреча с этим человеком, которая пройдёт в безопасной среде и под наблюдением медицинского сотрудника, может пойти тебе на пользу. Иногда простой разговор может многое изменить. Но решать тебе. – Не пойду! – я инстинктивно вжалась в спинку дивана. – Как вы можете предлагать подобное? – Я даю тебе выбор и предлагаю варианты на основании той информации, которой обладаю. В любом случае мы продолжим наши встречи и без поддержки ты не останешься. Я не желаю навредить тебе, Джиюн, поверь. – Не хочу этого, – упрямо повторила я, хотя чувствовала, как болезненный узел внутри стягивается и растягивается, едва учуяв надежду. – Тогда не стоит. Продолжим наши встречи и попробуем сменить тактику и препараты. К тому же, кроме моей рекомендации для пропуска в клинику тебе требуется согласие попечителя Донхёна. – Попечителя? – На данный момент Донхён признан ограниченно дееспособным, а таким людям нужен представитель, который принимает некоторые решения за него. У меня нет информации о том, кто это. Но это и неважно, верно? Она отложила бумагу с рекомендацией на край стола. – Наше время сегодня подходит к концу. Джиюн, может быть, есть что-то, что мы ещё можем обсудить? – Нет, спасибо, госпожа. Взглядом я приклеилась к белому прямоугольнику бумаги. – Что ему сказать? – То, что не помещается в тебе? То, о чём сложно молчать. Думай в первую очередь о себе, Джиюн. Если встреча пройдёт плохо для него, то максимум тебе запретят следующие, зато в итоге тебе, возможно, станет легче. Уходя, я забрала листок, не позволяя себе размышлять на тему, как сильно он способен изменить мою жизнь.