3. С прозрением

— Перерыв пятнадцать минут! — произнёс либреттист. Настя наконец выдохнула и отправилась за кулисы. У Нади как раз тоже был перерыв, так что девушки принялись обсуждать последние новости. К слову, Елизавета Сергеевна всё же узнала про новую квартиру, так что двухчасовая лекция о том, что это может плохо кончиться, была обеспечена. Весь разговор прервал знакомый голос. — Анастасия Николаевна, здравствуйте, — произнёс мужчина, который до этого приносил подарки и вручил ключи от квартиры. — Пройдёмте со мной. — Извольте поинтересоваться, куда она должна с вами пройти? — твёрдо спросила подошедшая Елизавета. — У нас приказ лично от графа Бенкендорфа. Мы не можем раскрывать подробности. Могу лишь сказать, что мы здесь по доносу, — с лёгкой улыбкой ответил мужчина. Настя осторожно махнула рукой, давая понять, чтобы Елизавета не препятствовала её уходу. Выйдя из-за кулис, где они разговаривали, Островская заметила отряд жандармов. Это арест? Хотя нет. Это было куда более интересное мероприятие. — И подарки передаёте, и аресты производите. Какой вы разносторонний человек, — саркастически произнесла примадонна, следуя за ним. — Как мне вас звать? Универсальный служащий? — Во-первых, я — Фёдор Иванович Горелов. Во-вторых, долг службы обязывает быть разносторонним, — закатив глаза, ответил он. *** Карета, в которой везли Настю, была обычной, а не арестантской, что ещё сильнее подтверждало догадки Островской... Пока Фёдор вёл её по коридору, Настя то и дело слышала комментарии в свой адрес от проходящих мимо служащих. Массивные двери кабинета распахнулись. Войдя внутрь, Настя почувствовала аромат чернил, смешанный с запахом бумаги и хвои. Чуть дальше от центра стоял стол, а на стене висел портрет царя, который словно смотрел в самую душу. За столом сидел сам хозяин кабинета. Он жестом приказал Горелову выйти, что тот послушно и сделал, закрыв за собой дверь. — Подойдите. Не бойтесь. Вам уж точно бояться нечего, — ровно произнёс Бенкендорф, откладывая бумаги в сторону. Настя подошла к столу, остановившись почти вплотную. — Разрешите? — Девушка взяла пустой лист и чернила, хотя спросила чисто для приличия. На бумаге стали вырисовываться слова: «А» — Александр «Х» — Христофорович «Б» — Бенкендорф — Александр Христофорович Бенкендорф, довольны? — Перевернув лист и подвинув его к графу, произнесла Островская. — Зачем это всё? Граф издал лёгкий смешок. Игра закончилась — как жаль. Мужчина поднялся из-за стола, собираясь подойти к ней, но Настя опередила его, сделав шаг в сторону. Её пальцы скользили по полированной поверхности, смахивая лежащие бумаги. Островская обходила стол, не сводя глаз с Бенкендорфа, а он вторил её движениям, двигаясь напротив. — Что "всё"? — не спеша начал Бенкендорф. — Подарки. Цветы. Квартира. Зачем? — остановившись, спросила Настя. — Вы забыли книгу, — добавил Бенкендорф, замирая напротив. — Задайте себе тот же вопрос. Зачем это всё? И подумайте над ответом. Островской надоела эта игра. Девушка плавно шагнула к двери. — Я не Дездемона. Не ждите, что буду петь перед неминуемой гибелью, — сжимая ручку двери, сказала Настя. — Вы — ангел музыки. А ангелов не убивают, им поклоняются, — ответил Бенкендорф, не отводя взгляда, но и не приближаясь. — Донос на вас написала одна из солисток, но не беспокойтесь. Я разберусь. Анастасия ничего не ответила, быстро покинув кабинет. Домой её сопровождал Фёдор. Полночи девушка не могла уснуть. Репетиция вытянула из неё все силы, а вечером она обнаружила в квартире на столике коробочку. Внутри лежало рубиновое ожерелье и записка: «Для выжившей Дездемоны»

***

До показа «Отелло» оставалось две недели. Две недели страданий и бесконечных репетиций. Ведь сам царь заявил, что прибудет лично посмотреть пьесу. Настя наконец вернулась домой. День казался бесконечным. Девушка заварила себе чай с мёдом и принялась за вкусную выпечку, которую успела купить сегодня. Только откусила первый кусочек слоёного пирога с яблоками, как услышала настойчивый стук в дверь. Девушка подошла к двери и приоткрыла её. — Птичка, давай собирайся, — заявил стоявший на пороге Фёдор. — Только побыстрее, а то мне от начальника достанется. — Куда собираться? — хлопая ресницами, спросила Островская. — Какая я тебе птичка? — Красивая и с прекрасным голосом, — подталкивая её, ответил Федя. — Одевайся как хочешь и поехали. Настя, конечно, была в шоке от такого заявления, но любопытство взяло верх. Она надела пастельно-розовое платье, из украшений выбрала подаренное Бенкендорфом колье, а волосы оставила распущенными. — Твоя красота — самое грозное оружие империи, — отвесил комплимент Горелов и, придерживая её за руку, усадил в карету.

***

Особняк Бенкендорфа представлял собой причудливую смесь немецкой основательности, имперской помпезности и чего-то неуловимо мрачного, но при этом завораживающего. Хозяин поместья сидел в столовой, где среди роскошной мебели скромно стояло пианино. Александр перебирал ноты из своей коллекции. Игре его научили ещё в детстве, и хотя занимался он редко, во взрослом возрасте иногда позволял себе исполнять несложные пьесы. Обычно музыка помогала отвлечься от государственных дел. Но не сегодня. После той странной встречи в кабинете прошло всего два дня. Александр до сих пор не понимал, что заставило его сказать все эти слова. Он всегда руководствовался холодным рассудком, но тут что-то пошло не так. Она не выходила у него из головы ни днём, ни ночью! Приглашение на ужин тоже родилось спонтанно. Бедный Федя только обрадовался, что может ехать домой, как получил новый приказ. "Может, премию ему выписать?" — мелькнула мысль. "Хотя нет, пока не заслужил". Шаги в коридоре, затем скрип двери — и вот она вошла. Его ангел музыки. — Сначала украшения, цветы, квартира, потом арест, теперь ужин... — саркастически протянула Настя. — У вас весьма своеобразные представления о ухаживании. Надеюсь, они ограничиваются только этим. — Вам ли судить о моих вкусах? — Бенкендорф поднялся от пианино, заметив, как вспыхнул её взгляд. — Я очень рад, что вы приняли приглашение. Прошу. Они сели за стол — она с одной стороны, он напротив. Подали индейку — надо признать, исключительно вкусную. Александр разлил по бокалам дорогое французское вино. — Как вам роль Дездемоны? — поинтересовался он. — Определённо предпочтительнее роли арестантки, — не задумываясь, парировала Настя. Уголки губ Бенкендорфа дрогнули — он едва сдержал улыбку перед её остротой. Ужин прошёл спокойно. Александр расспрашивал о театре, ролях, на что она отвечала с неожиданным энтузиазмом. — Не желаете ли перейти в гостиную? — предложил он, когда трапеза подошла к концу. — Можем выпить чаю. — Не откажусь, — кивнула Островская. — Особенно если есть ягодный.

***

Переместившись в гостиную, граф и певица заняли кресла у камина, стоящие рядом друг с другом. Настя наблюдала за пламенем, танцующим в очаге и отбрасывающим причудливые тени. — Сердце закололо, как Отелло Дездемону... — тихо произнесла дива. — Но вы не Дездемона, а я не Отелло, — не отрывая от неё взгляда, ответил Александр. — Знаете, вы сказали мне подумать, зачем это всё. Я подумала. Пока вы ухаживаете за мной, добиваетесь моего расположения... Но что дальше? — ровным голосом продолжала Островская, постукивая пальцами по подлокотнику. — Будете приходить на все мои спектакли? Присылать за мной, когда вам вздумается? Я на такое не соглашалась. — Вы можете отказываться или соглашаться. Это ваше право, и я не отнимаю его, — ответил Бенкендорф, сцепив руки в замок. — Делайте что хотите. Просите что хотите. — А я не хочу ничего. Хочу просто петь, — недовольно проговорила Настя, хмуря брови. Девушка поднялась с кресла. В тот момент, когда она проходила мимо, Александр тоже встал — их пальцы случайно соприкоснулись. Настя, словно обожжённая, резко отдернула руку и направилась к выходу, где покорно ждал Фёдор. Александр не последовал за ней, лишь молча наблюдал, как её карета скрывается в ночи. "Может, стоит дать ей время?" — мелькнула мысль. Две недели до "Отелло" — как раз срок, чтобы не напоминать о себе. И зачем он вскочил так поспешно? Почему не отвёл руку первым? Почему позволил себе насладиться этим мимолётным касанием?