4. С ночью

Две недели пролетели незаметно — настал день премьеры. С самого утра царила суматоха: нельзя было допустить ни малейшей оплошности, ведь на спектакль ожидали самого императора. Гости постепенно заполняли зал, занимая свои места. Настя, уже облачённая в платье Дездемоны, металась по коридорам в поисках одной важной персоны. — Тётя Лиза! Наконец-то я вас нашла, — запыхавшись, остановилась Островская. — Передайте это графу, — она показала свёрнутую записку. — Можно в ложу подложить или через подручного. Пожалуйста, это крайне важно. — Ладно уж. Возвращайся за кулисы и больше не показывайся. Поняла? — с лёгкой улыбкой произнесла Елизавета. — Поняла, приняла, исполняю, — бойко ответила Настя, скрываясь в лабиринте театральных переходов.

***

Александр Христофорович сопровождал императора по личному распоряжению. Представление должно было начаться лишь когда царь займёт свою ложу. Бенкендорф стоял чуть позади, но всё равно прекрасно видел сцену. — Александр Христофорович... — тихо окликнул его Фёдор. — Вам передать велели... Горелов быстро вручил шефу записку и вернулся на пост. Александр аккуратно развернул бумагу: «После финала — наверх, направо, снова направо, по деревянным ступеням. Боитесь темноты — возьмите свечу. Ваш Ангел Музыки» Представление началось. Ария "Песня ивы" в исполнении Анастасии превзошла все ожидания. Это было нечто божественное. Взгляд примадонны изредка скользил в сторону ложи Бенкендорфа, хотя вряд ли она могла его разглядеть. В сцене удушения Дездемоны Александр невольно сжал кулаки, не отрывая глаз от происходящего. — Прекрасно поёт, — заметил император по окончании спектакля. — Откуда она? — Из Франции, ваше величество. Мать — француженка, отец — из княжеского рода, — немедленно отозвался Бенкендорф. — Понятно. Вы свободны, Александр Христофорович. — Как прикажете.

***

Едва зал опустел, Бенкендорф направился по указанному маршруту. Настя даже приложила схематичный рисунок! Поднявшись по скрипучим деревянным ступеням, Александр увидел её — своего ангела музыки, купающегося в лунном свете. — Вы рискуете и своей репутацией, и моей, — тихо произнёс он, входя в заброшенное помещение. Судя по слоям пыли, здесь давно никто не бывал. — А разве вы не любите риск? — Настя стояла в центре комнаты, залитая серебристым светом. — Только когда он оправдан, — ответил Александр, оставаясь в тени, пока она блистала в лунных лучах. Островская усмехнулась и, повернувшись к окну, запела тихую мелодию. Плавно она начала кружиться в танце, не прерывая пения. Внезапно её спина прижалась к Александру, голова откинулась на его плечо. Его рука обвила её талию, а её пальцы коснулись его щеки. Закончив на высокой ноте, Настя прошептала: — Скажи мне что-нибудь прекрасное... — Пой всегда, мой ангел музыки. Твой голос — благословение, — тихо ответил Александр. Возможно, эта близость была неправильной. Но в этот момент это не имело значения. Было в этом что-то... родное? Страстное? Пошлое?

***

Тем временем у главного входа несчастный Федя отчаянно уверял неожиданно нагрянувших коллег, что понятия не имеет, где начальник. А те явились с тревожной вестью: Пушкин сбежал в сторону Сибири, хотя за ним уже отправили погоню. "Если после всего этого мне ещё и премии не дадут..." — в отчаянии подумал Горелов.

***

Хотелось касаться её. Касаться. Касаться. Касаться её каждый миг. Чувствовать под пальцами её кожу, наслаждаться каждым её прикосновением. Голова раскалывалась — будто по ней били, но виной всему были лишь мысли о ней, не покидавшие ни на секунду. Настя. Настенька. Анастасия Островская. Прекрасное имя. "Анастасия Бенкендорф" звучало бы ещё лучше. Она — Мадонна. Ангел музыки. То, что она творила при лунном свете... Она и не подозревала, как сводит его с ума. Разрушает многолетнюю выдержку. Крушит все барьеры одним своим присутствием. Хотелось целовать её. Видеть каждый день. Слышать её смех, её голос... "Ну, может, ещё встретимся, Александр Христофорович..." — Говорила она когда ему пришлось уйти. Хотелось слышать своё имя из её уст. Наслаждаться этим, прекрасно осознавая, как это неправильно. Никто не достоин её. Только он. За все грехи, страдания, тяжкое бремя ответственности — он заслужил её. Только её. Не выдержав, Александр поднялся с кровати, подошёл к окну и распахнул его настежь, впуская в спальню ночную прохладу. — Неправильно... Но что же правильно? — спросил он у темноты. — В этом мире нет ничего правильного. Для себя он всё решил. Но что насчёт неё? На ужине оттолкнула, после оперы ластилась, как кошка. Противоречивая натура. И именно это завораживало. Ему нравилось наблюдать за её переменами. И Бенкендорф готов ждать. Он умеет выжидать.

***

Дверь захлопнулась с глухим стуком. Настя прислонилась к стене, ощущая, как дрожь пробегает по её рукам - адреналин ещё не отпускал. Она с трудом верила, что только что произошло. Это она сама искала его прикосновений, сама жаждала этой близости. И как это будоражило! А его слова... Настоящий нектар для её ушей. Этот низкий шёпот... Быстро сменив платье на ночную сорочку, Настя устроилась в постели. Но сон не шёл - мысли упрямо возвращались к нему. Это непреодолимое желание быть рядом, слышать его голос, чувствовать его руки... Неужели это и есть любовь? — Вот если бы всё было проще... — прошептала она, поворачиваясь на бок и глядя в щель между неплотно задернутыми шторами. — Без этих условностей, без статусов... Просто любить. Уехать куда-нибудь, где никто нас не знает... Тело вновь вспыхнуло жаром при воспоминании о его объятиях. Его сильные руки на её талии, её пальцы, скользящие по его щеке, ощущение его плеча под своей щекой... Но имела ли она право на такие мечты? Он — всесильный шеф жандармов, правая рука императора. Она — всего лишь оперная дива, дочь французской певицы и русского князя. Что сказала бы мать? Похвалила бы её выбор? Или отвернулась с презрением? Хотя... Какая теперь разница. Пусть всё идёт своим чередом. Жизнь будет как река, а она отдастся её течению.