Глава 2. Дом, где говорили женщины

В пруду отражалась синева неба, будто само небо решило спуститься на землю. Элиза лежала на слегка влажной, прохладной траве, и проводила ладонью по капелькам, оставшимся после недавнего дождя. Это было её первое лето в поместье Ровенмур — и первое лето без папиных встреч у камина, без пикников с мамой на залитых солнцем лугах, без той уютной радости, которую дарили ей бесконечно влюблённые друг в друга родители. Теперь всё это казалось ей просто далёким сном — красивым, но невозможным. Здесь, в поместье её бабушки она росла в любви — пусть и строгой, порой отчуждённой, как будто этой любви самой приходилось учиться быть живой. В её серых глазах застыло воспоминание: мама и папа, целующиеся в кухне, в саду, даже в коридоре, как будто каждый день был их первым свиданием. Глаза предательски защипало. Элиза всхлипнула и поспешно смахнула слёзы. Было уже около полудня — и она не хотела, чтобы бабушка, нередко строгая и иногда недовольная, начала сердиться. Поднявшись с влажной травы, девочка побежала вверх по невысокому холму, оставляя за собой след из мокрых отпечатков на зелени. Здесь было тихо и безлюдно. Не было ни волшебников, ни магглов, ни детей, с которыми можно поиграть, ни звуков метел, проносящихся над головой. Поместье казалось ей чужим — сдержанным, как сама бабушка, но, по её словам, «безопасным для юных волшебников». Элиза упрямо приказывала своим глазам не плакать — не из-за запрета, а чтобы не расстраивать бабушку. Или хотя бы не давать повода для упрёков. Ветер шевелил её светлые волосы, слегка намокшие у кончиков, платье цвета ночного неба висело на её хрупком теле мешковато. Девочка не знала, выросла ли она за эти месяцы — или, наоборот, уменьшилась. Платья, что раньше были в пору, теперь казались огромными. Как будто она стала меньше вместе со всем своим миром. — Элиза! — высокий и обеспокоенный женский голос раздался с террасы поместья. Он вернул девочку в реальность. На крыше тёмного, угловатого здания, без единой башни, но с строгими карнизами и массивными стенами, сидела Мира — её фамильяр. Тёмно-серая кошка с пушистой шерстью лениво растянулась на выцветшей черепице, щурясь от света. Завидев свою хозяйку, она зевнула, потянулась, выпустив коготки, и чуть приподняла голову, словно проверяя, не пора ли возвращаться внутрь. Элиза подбежала к высокой белой двери, ведущей в родовое поместье её мамы — дом, который теперь принадлежал бабушке Делии Ровенмур. На пороге, поджав губы, стояла сама хозяйка. Увидев внучку в длинном темно-синем платье с узкими рукавами, Делия слегка улыбнулась — как умела, сдержанно и почти незаметно, — и молча повернулась, приглашая её внутрь. В дверях тут же возник домовой эльф Пинки. У неё были широкие, блестящие глаза, торчащие в стороны уши и лёгкий изгиб в спине — признак возраста. Она носила розовый фартук с аккуратной вышивкой в виде колдовских рун, а её босые ступни были безупречно чисты, как всегда. Пинки жила в этом доме с тех пор, как Делия была ребёнком, и теперь относилась к Элизе с необычайной теплотой. Делия Ровенмур сохранила свою фамилию по отцовской линии, чтобы не прервать древнюю магическую династию. Она ожидала того же и от своей дочери — Аделаиды, — но та выбрала иную судьбу и взяла фамилию мужа. Делия считала это проявлением слабости, отступлением от традиций, ведь род Ровенмуров вёл своё начало ещё с времён основания Хогвартса и славился прорицателями. Много веков подряд в каждом поколении рождались ясновидцы. Но дар становился редкостью. В последние сто лет всё меньше представителей рода обладали способностью видеть сны будущего или предсказывать судьбы. И всё же бабушка была уверена: Элиза унаследовала этот дар, пусть пока он и не проявился. Девочка ни разу не видела вещего сна, и её магия только начинала пробуждаться. Вечерние беседы у камина, где языки пламени играли на мраморных стенах гостиной, утомляли Элизу. Бабушка читала лекции о дисциплине, о важности учёбы, и, конечно же, напоминала, что ослушаться её — недопустимо. Элиза усвоила это особенно хорошо после одного конкретного разговора. Ещё осенью, незадолго до трагедии, Делия умоляла дочь с семьёй переехать обратно в родовое поместье Ровенмур. Она утверждала, что видела тревожный знак, что их дом на границе с маггловской территорией может стать опасным. Рубен тогда лишь усмехнулся. Предсказания Делии редко сбывались… но в тот раз она оказалась права. К несчастью — слишком. Элиза приехала в родовое поместье Ровенмур в октябре 1932 года. В тот месяц в ней магия только-только начала пробуждаться. С тех пор под чутким присмотром бабушки, девочка познала некоторые основы мира магии: она узнала всё о факультетах Хогвартса, об фамильярах ведьм и немного об истории магии. Делия Ровенмур дозированно давала информацию своей юной волшебнице, чтобы та не запуталась ни в чем. Тёплый августовский вечер навевал тихую печаль на трёх фигур, сидящих у камина в зале поместья Ровенмур. Огонь потрескивал, отражаясь в тёмном мраморе и бросая мягкий свет на страницы старого фотоальбома, раскрытого на коленях у Элизы. Она бережно перелистывала страницы, каждая из которых оживляла прошлое. Фотографии двигались: Аделаида смеялась, поправляя волосы, Рубен махал рукой на фоне драконов, закатывая рукава. Под каждым снимком каллиграфическим почерком были сделаны надписи: «Сегодня мы посетили фестиваль драконов в Румынии», «Аделаида снова надела своё любимое зелёное платье — и отказалась его снимать всю неделю!» На этом фото молодая мама стояла, сдвинув брови, надутая и упрямая, в том самом зелёном платье, будто бы споря с Рубеном, который хитро улыбался за её спиной. Глаза Элизы дрожали — вот-вот навернутся слёзы. В каждом взгляде, каждом прикосновении на этих снимках жила любовь. Простая, тёплая, настоящая. — Бабушка… — тихо сказала Элиза, не поднимая взгляда. — Если бы они всё-таки переехали сюда… они были бы живы? Делия Ровенмур не сразу ответила. Она сидела в кресле, уткнувшись в вечерний выпуск «Пророка». На лице её застыла та самая непроницаемая маска, которую она надевала каждый раз, когда речь заходила о дочери. Домовой эльф Пинки, до этого аккуратно смахивавшая пыль с портретов на стене, вздрогнула. Она резко замерла от слов Элизы, будто сама услышала вопрос впервые, а затем, сжимая крепко белую тряпку, почти неслышно ускользнула на кухню. Пинки тоже скучала. По Аделаиде — её смеху, лёгким шагам по утрам, по неубранной постели, в которой хозяйка могла проваляться до полудня. Дом без неё опустел, как будто в нём замерла сама жизнь. В поместье Ровенмур наступила пауза. Ни один маятник не тикал, ни одно перо не шевелилось на столе, даже магия в воздухе будто затаила дыхание. — Мы не можем точно знать… Нам всегда хочется изменить прошлое. Вернуться, исправить, уберечь… Но если бесконечно жить воспоминаниями, которые тянут душу вниз, будто старый сундук, прикованный к ногам, — мы теряем настоящее. Оно ускользает, как песок сквозь пальцы. Она замолчала, задержав дыхание, и вскоре продолжила: — Лизи… — тихо произнесла она, и от этого прозвища у Элизы защемило в груди. Так звали её только мама и папа. Никто больше. Никогда. В голосе Делии вдруг появилась неожиданная мягкость. — Мне их тоже не хватает. Каждый день. Но нам придётся жить с этой болью. Я постараюсь дать тебе всю свою любовь, столько, сколько смогу… как этого хотели твои родители. И я обещаю: ты вырастешь достойной волшебницей. Умной, сильной, доброй. И во что бы то ни стало — я защищу тебя. От всего. Элиза вскочила с ковра, забыв о фотоальбоме, лежавшем на её коленях. Тот глухо шлёпнулся на пол, но девочка даже не оглянулась. Глаза её были полны слёз, и она с силой прижалась к бабушке, обвив её руками. Делия крепко обняла внучку — впервые без отстранённости, без холодной учтивости, а по-настоящему. Тепло. Молча. Долго. — Но ты мне тоже должна кое-что пообещать, — сказала она, всё ещё прижимая к себе хрупкое тело Элизы. — Ты слушаешься меня, учишься усердно и… ешь нормально, слышишь? Больно ты худая. Бабушка с лёгкой строгостью ущипнула внучку за бок. Элиза невольно заулыбалась сквозь слёзы — по-настоящему, впервые за долгое время. Она не отстранилась. Не отступила. — Обещаю, — прошептала она, сглатывая слёзы. И в этот момент девочка поняла: ей придётся стать сильной. Сильнее, чем она когда-либо могла представить. Ради мамы. Ради папы. Ради бабушки. И ради самой себя. Утро в середине августа в поместье Ровенмур выдалось дождливым. Ночная гроза не утихала до рассвета — небо разрывали молнии, гремело так, что стекла дрожали в рамах, и уши домового эльфа Пинки вздрагивали всякий раз, когда гром ударял особенно близко. Она, не отвлекаясь, помешивала тыквенный суп в большом чугунном котле. Бабушка Элизы с первыми лучами солнца ушла в Косой переулок — встретиться с давней подругой, с какой-то давней знакомой, эту информацию передала Пинки на завтраке Элизе. Оставшись одна, Элиза решила, что настало время хорошенько исследовать всё это место, которое теперь, по воле судьбы, стало её новым домом. Она бегала по коридорам, словно маленький вихрь, с интересом разглядывая старинные портреты, на которых ожившие предки переглядывались, морщились и иногда ворчали: — Потише, юная леди, стены здесь слышат! Но Элиза только хихикала и бежала дальше. Её взгляд привлёк длинный, затенённый коридор на втором этаже. В его конце виднелась дверь, слегка приоткрытая, будто кто-то ждал её. С любопытством и лёгкой неуверенностью она подошла, огляделась — и толкнула дверь внутрь. Комната встретила её запахом пыли, старых пергаментов и высушенных трав. Вдоль стен стояли высокие, до потолка, книжные стеллажи — полные фолиантов. В углу стоял массивный дубовый стол, на котором лежали аккуратно сложенные свитки и стопки бумаг. Элиза прошлась по комнате, словно боясь потревожить чей-то сон. На краю стола она заметила рамку, покрытую тонким слоем пыли. Девочка осторожно стёрла её пальцем и замерла. Внутри были две девушки. Одна — с прямой спиной, тёмными глазами и почти надменным выражением лица. Вторая — мягче, с живой, светлой улыбкой, в руках она держала букет ландышей. Они смотрели друг на друга — не просто друзья, но нечто большее, близкое, почти невысказанное. У Элизы защемило внутри. Она никогда не видела у бабушки такой улыбки — такой… живой. — Будь аккуратнее, — раздался голос за спиной. Холодный, как сквозняк в подземелье. Элиза вздрогнула и резко обернулась. В дверях стояла Делия. Лицо её было бесстрастным, но взгляд — тяжёлым, как свинец. — А кто это? — тихо спросила Элиза, не поднимая глаз. — Моя сестра. Айрис. Её убила глупость, — Делия вошла в комнату, не сводя взгляда с портрета. — Влюбилась в мага из благородного рода. Он пел о свободе, клялся в защите... а выбрал родословную и кресло в Визенгамоте. Она замолчала. В комнате стало как-то тесно от неразделённой боли. — Слишком многие из нас гибнут не от войн, а от любви, — тихо сказала Делия. — Помни это, девочка. И, не дожидаясь ответа, развернулась и ушла, оставив за собой запах полыни и глухую тяжесть, словно в этой комнате только что ожила чья-то старая боль. Делия Ровенмур вернулась домой так быстро, что у Элизы не было времени изучить всё поместье, пока бабушки не было. Поэтому она аккуратно поставила фоторамку с фотографией на прежнее место и покинула комнату. Элиза побежала вслед за бабушкой, которая уже спускалась на первый этаж. Фамильяр Мира — серая кошка Элизы — мирно спала на темно-синем диване в гостиной. Делия присела за кухонным столом и начала вслух читать свежий выпуск «Ежедневного Пророка». Элиза с удовольствием устроилась рядом, потягивая чай из облепихи с домашними имбирными пряниками — хрустящими, с нотками корицы и меда. На желтом пергаменте были новости из волшебного мира. — В Европе становится неспокойно, — пробормотала бабушка, хмуря брови, — волшебники вычисляют полукровных и маглорожденных, и потихоньку избавляются от них. И никому до этого нет дела? — Лицо Делии покрывалось тенью злости. — Неужели теперь даже волшебники должны защищаться от нападок своих же? И как же наше и их министерство с этим разбираться будет? — дочитав статью, Делия закрыла газету и положила её на стол. Делия улыбнулась, но глаза её были серьёзными. — Знаешь, Элиза, в нашем мире не всегда всё спокойно. Иногда волшебники не могут найти общий язык, и тогда случаются ссоры. Но важно помнить — настоящая сила в доброте и понимании, а не в том, чтобы доказывать, кто сильнее. Она взяла Элизу за руку. — Ты растёшь умной и смелой девочкой. Помни, что магия — это не только заклинания и чудеса, но и ответственность. Когда вырастешь, ты поймёшь, почему женщины в нашей семье всегда старались помогать и беречь других. Элиза кивнула, стараясь запомнить каждое слово бабушки. Спустя почти пять лет наступил 1938 год. Январь выдался непривычно холодным для этих мест. Элизе было десять, и до её одиннадцатого дня рождения оставалось меньше пяти месяцев. За годы, проведённые в доме бабушки, девочка заметно подросла. Блондинистые волосы теперь ниспадали до самого пояса, а в лице всё чаще угадывались взрослые черты. Элиза подолгу разглядывала себя в зеркале, отмечая сходство с матерью — с Аделаидой. Делия Ровенмур, будто предчувствуя грядущие перемены, всё чаще подсовывала внучке книги — старинные фолианты и учебники, будто тайно подготавливая её к поступлению в Хогвартс. В такие спокойные дни, как сегодня, серая худенькая кошка по имени Мира нежилась на кровати своей хозяйки и чуть слышно мурлыкала. Мира не была обычной кошкой. Её глаза, чуть светящиеся в темноте, будто впитывали всё, что происходило в доме. Иногда Элизе казалось, что Мира разговаривает с ней мыслями. Когда бабушка молча протягивала новую книгу, Мира всегда тихо прыгала на стол и ложилась рядом — как будто знала, что теперь Элиза войдёт в другой, невидимый для всех мир. Это означало, что сейчас в комнате безопасно и спокойно. Но в последнее время Мира была неспокойной. Кошка то и дело запрыгивала на колени к Делии по вечерам и вглядывалась своими глазами в глаза взрослой женщины. Она явно чувствовала приближающуюся опасность или пыталась указать на что-то, на что волшебницы не обращали внимания. Иногда, когда в доме что-то менялось — будь то настроение бабушки или внезапный порыв ветра из окна, — Мира приподнимала голову и долго всматривалась в одну точку, будто слышала то, что было недоступно человеческому уху. В такие моменты Элиза замирала. Она знала: если Мира насторожена, значит, магия где-то рядом. Бабушка не рассказывала уже несколько месяцев, что, уходя по делам почти каждое утро, она пыталась найти лекарство от своей болезни. Крустора нервоза — редкое и до конца не изученное заболевание среди волшебников. Оно начиналось с головной боли и навязчивого зуда в руках — как будто заклинания, не находя выхода, накапливались в суставах. Делия Ровенмур боролась с болезнью долго, но всё тщетно. Спустя несколько месяцев она сдалась — не потому что слаба, а потому что мудра. Она решила отдаться воле судьбы. И не говорила Элизе ни слова. Но девочка чувствовала всё — по-другому, тоньше, сердцем. Она замечала перемену в настроении дома, всё чаще ловила слабость в голосе бабушки, видела, как Пинки — домашний эльф — помогает Делии трансгрессировать, и знала: та уходит. — Бабушка, тебе ведь нездоровится? — этот разговор Элиза начала за обедом, больше не в силах сдерживать тревогу. — Только не ври, пожалуйста. Я всё вижу: ты чаще спишь днём, Пинки помогает тебе трансгрессировать, и ты даже не ругаешь меня за распущенные волосы! Её голос дрогнул, но звучал уверенно и резко, как удар по стеклу. Делия чуть вздрогнула, отложив вилку. Несколько секунд она молчала, глядя в окно, будто искала там слова, которые было трудно сказать. — Это называется крустора нервоза, — наконец произнесла она тихо. — Болезнь редкая и... капризная. Она путает магические потоки в теле, и ты не можешь управлять собой как прежде. У кого-то от неё мутнеет зрение, у кого-то — разум. У меня она... просто делает каждое утро чуть тяжелее. И, да, руки иногда чешутся, будто в них затаилось заклинание, которому некуда выйти. Элиза молчала, прижимая ладони к коленям, будто сама не знала, что чувствовать. Мира прыгнула на край стола, села напротив Делии и, не мигая, уставилась на неё. Как будто следила: всё ли сказано. — Но не пугайся, детка, — добавила Делия, и голос её стал мягче, почти как раньше. — Я живу дольше, чем многие могли мечтать. И если моя дорога подходит к развилке — значит, пришло время передать карту тебе. Она улыбнулась слабо, и в её глазах впервые за долгое время была не усталость, а тишина. Глубокая, как лес в снегу.