Глава 10. Остались трое: профессор Слизнорт, Элиза Бранстоу и Том Реддл

— Что остаётся, когда разум исчерпан, слова молчат, а душа всё ещё стремится? — спросил бронзовый орёл. Вечер был холодным. Сквозняк гулял по коридорам замка, в окна царапался ветер. Элиза дрожала от холода и усталости. Она только что вернулась из гостиной Гриффиндора, где задержалась с Мартой. Они обсуждали рождественские каникулы, смеялись — и вдруг поняли, что до комендантского часа оставалось всего ничего. Она добралась до башни Когтеврана запыхавшаяся, с румянцем от холода, но... — Преданность, — выдохнула она, надеясь на удачу. — Увы, нет. Попробуй позже. Дверь не открылась. Элиза сделала шаг назад и прижала к груди варежки. Сердце стучало чуть быстрее — не от страха, но от ощущения, будто она не прошла какой-то личный экзамен. В замке было тихо. Слишком тихо. Она повернулась и пошла вдоль восьмого этажа — туда, обратно. Просто чтобы собраться с мыслями. И в третий раз, проходя мимо гобелена с танцующим троллем, заметила, что в стене появилась дверь. Её не было минуту назад. Что-то в этой двери казалось зовущим. Мягким. Тёплым. Она сделала шаг. Второй. Протянула руку... но не решилась. Что, если это ловушка? Что, если это — что-то не для неё? И в ту же секунду по коридору раздались шаги. Элиза отпрянула от двери. — Элиза? — голос был знакомым. Из-за поворота вышел высокий, чуть сутулый юноша с отличительным значком старосты. Энтони Блэквуд, шестикурсник, Когтевран. — Энтони... я не могу попасть в гостиную, — выдохнула она с облегчением и смущением одновременно. Он приподнял бровь. — Что ты ответила? — Преданность, — пробормотала она. Энтони едва заметно усмехнулся. — Ну, ты не так уж и далека. Пойдём. Они подошли к двери, и орёл снова произнёс: — Что остаётся, когда разум исчерпан, слова молчат, а душа всё ещё стремится? Элиза машинально взглянула на Энтони. — Любовь, — ответил он спокойно. И дверь открылась. С начала сентября, когда начался новый учебный год, Элиза погрузилась в изучение древней магии рун. Одной из её любимых книг стала «Шёпот символов: Руны, которые оживают» Адель Нортмор. Девушка часто сидела в библиотеке Хогвартса, склонившись над пергаментом, аккуратно переписывая всё, что казалось ей важным. Но настоящим открытием стала другая книга — «Ткани заклятий: женская магия крови и воды», авторства Мелизенды Вейн. В первой главе была описана ее история: «Меня зовут Мелизенда Вейн. Я родилась в 1891 году в семье, где мой брат обучался колдовству с шести лет, а мне в семь сказали, что магия — не для девочек. Я сожгла первую куклу, чтобы доказать, что мы тоже умеем вызывать огонь. Тогда меня чуть не отправили в Сент-Мунго. Я узнала, что древние ведьмы умели больше, чем современные волшебники. Но их сжигали, топили, предавали анафеме. Вы слышали о Тиарис Кровавой? Нет? Её имя вымарали из учебников. Она жила в VI веке и первой приручила магию воды — могла поднять бурю и очистить рану одним взглядом. Её убили свои же — совет магов, состоящий из мужчин, обвинив в «отклонении от нормы». Мы утратили многое, потому что боялись силы, заключённой в женщинах. Но вода не забывает. И кровь всё помнит.» После прочтения книги Мелизенды Вейн Элиза не смогла остановиться. Она начала искать больше — копаться в забытых текстах, листать пыльные свитки, искать упоминания о той магии, что веками передавалась от ведьмы к ведьме, чаще шёпотом, чем пером. Магия, о которой она узнавала теперь, была другой. Не направленной на уничтожение. Не связанной с подчинением. Это была магия трав, крови, сна и тишины. Магия, которая не калечит, а исцеляет. Она открыла несколько древних ритуалов: один — для снятия внутреннего зова страха, другой — для укрепления связи между женщинами, пережившими боль. Впервые за долгое время она почувствовала не просто интерес, а зов. Элиза всерьёз решила заниматься этой магией. Не магией дуэлей, не магией заклятий, что ломают кости, а магией памяти и света. Тем более — сейчас, когда вокруг пылал мир. В волшебном мире разрасталась война. Её имя — Геллерт Гриндевальд. Обаяние и харизма сделали его кумиром молодого поколения, но за речами о «благе большинства» скрывались лагеря заключённых, пытки и идея очищения мира от магглов и «слабых» волшебников. Гриндевальд не хотел порядка. Он хотел власти — абсолютной, бескровной снаружи, но истекающей кровью внутри. И в мире магглов было не лучше. Там тоже бушевала война. Мужчины в военной форме, мужчины в министерских креслах, мужчины, выкрикивающие приказы и приносящие смерть — всё ради «лучшего мира». Элиза впервые увидела это так ясно. Как будто всё, что они называли «спасением» — было на самом деле жаждой власти, прикрытой флагами, лозунгами и мантиями. И она больше не хотела быть частью мира, где сила измеряется количеством убитых. С каждым днём Элиза ощущала, как внутри неё нарастает решимость. Ей больше не хотелось просто знать — ей хотелось быть сильнее. Сильнее тех, кто веками молчал о магии женщин. Сильнее тех, кто решал, кто достоин власти, а кто — служения. Сильнее мужчин, уверенных, что у женщин нет голоса. Поначалу она никому ничего не рассказывала. Не потому, что стыдилась — просто нужно было время, чтобы сложить всё внутри себя во что-то цельное. Однажды в ноябре, когда вечер в гостиной Когтеврана окрасился мягким светом камина и шумом страниц, они, как обычно, собрались пятером: Элиза, Марта, Джоан, Эмили и Мэри. Эмили рассказывала о мрачных новостях из маггловского мира — о бомбёжках, солдатах, женщинах, которых лишают прав и свободы. И в этот момент Элиза поняла — пора говорить. Она начала осторожно. С мыслей о ритуалах, о другой магии, о несправедливости. Сначала подруги молчали. Им было нужно время, чтобы осознать, что именно говорит Элиза. — Ты хочешь сказать, что мы должны... что-то менять? — спросила Марта, нахмурившись. И тут же сама же добавила, будто вспомнив: — Хотя, знаешь... Я столько раз слышала на тренировках по квиддичу: «Ты играешь хуже, потому что ты девчонка». — Или «не стоит рисковать вратарем-девочкой, она не выдержит» — продолжила Марта и закатила глаза. — Мои родители вообще считают, что мне учёба нужна только для приличия, — тихо сказала Джоан. — Главное, чтобы я потом вышла замуж за какого-нибудь чистокровного волшебника. Повисла тишина. В ней было много — обиды, злости, узнавания. — Женщины не на первых ролях, — сказала Элиза, — но мы всегда стоим позади мужчин. Именно там, где они берут силу. Но больше — не будем. В один из холодных декабрьских дней, когда снег срывался с подоконников башни Когтеврана и медленно таял на стекле, Элиза поняла: пришло время. Она больше не хотела просто говорить — нужно было делать. Ритуал, о котором шла речь, она нашла в книге «Ткани заклятий: женская магия крови и воды» Мелизенды Вейн — запрещённом, потёртом томе, без указания раздела в каталоге. Она прочитала его несколько раз — он предназначался только для круга девушек. Обязательным условием было: все участницы должны были вступить в возраст, когда тело уже знает свою луну. Элиза решила не придавать этому слишком большого значения. Марта и Джоан пока только ждали свою первую кровь, но ведь это не главное, верно? Они собрались тайно ночью, в спальне для девочек, нарушая комендантский час. Они плотно задернули шторы, развесили над кроватями синие ткани, погасили свет. В центре комнаты — таз с чистой водой, чарованной охлаждением. Каждая из них добавила туда что-то личное: прядь волос, каплю духов, лепесток сушёной розы, медальон с детства. Они встали кругом, взялись за руки и читали заклинание — на древнем, шероховатом языке, звучащем как журчание родника. Мелизенда писала: ритуал помогает обрести ясность, внутреннюю силу, расширяет понимание магии, если он проведён верно. Но спустя дни Элиза поняла — эффект был слабым. Марта и Эмили по-прежнему путались даже в «Люмосе», и заклятие будто соскальзывало с их палочек. «Мы не выполнили всё точно», — подумала Элиза. С тех пор она больше не нарушала указаний Мелизенды Вейн. С 13 декабря она, можно сказать, переселилась в библиотеку. Она изучала всё, что могла найти о женской магии: травы, циклы, символику воды, тайные заклятия, древние культы ведьм. Некоторые ритуалы влекли её — особенно те, что касались мести. Один особенно запомнился. Он назывался просто: «Око боли». Чтобы провести его, нужно было: — Капля крови обидчика (в любой форме — на ткани, в перо, на бумаге); — Горсть земли с того места, где он причинил боль (буквально или символически — например, у порога); — Маленькое зеркало, чтобы «увидеть его лицо». Затем, ночью, зеркало нужно было положить в чашу с этой землёй, обернуть тканью с каплей крови и прошептать: «Что ты дал — верни себе. Что ты взял — отпусти от меня. Пусть боль пойдёт своим путём». Этот ритуал Элиза не записала. Даже страницу не пометила закладкой. Соблазн был слишком велик, а желание — слишком опасным. Приближались рождественские каникулы, и все студенты Хогвартса постепенно теряли былое усердие. Даже Элиза ощущала на себе это праздничное расслабление и вседозволенность. Как обычно, она с Мартой решили остаться в замке — прекрасная возможность сидеть подольше в библиотеке, ведь свободного времени будет в избытке. К ним присоединилась и Мэри, которая не особенно любила проводить каникулы дома — ей там просто было скучно. Из их пятёрки только Эмили собиралась уехать: она волновалась за родителей из-за войны. Перед одним из последних уроков Джоан заплела Элизе косички, но та, посмотрев в зеркало, осталась недовольна. Джоан вздохнула, расплела косички и сделала ей просто высокий хвост. Однако одна светлая прядь выбилась и легла у лица — Элиза нахмурилась, взяла с тумбочки заколку в виде змеи, которую Мэри подарила ей на прошлый день рождения, и заколола прядь. — Вот это неожиданно, — удивлённо подумала Джоан. Обычно Элиза совсем не заботилась о внешности, особенно ради уроков. Но она промолчала. Вместе с Эмили и Джоан Элиза направилась в подземелья — на зельеварение. По пути они столкнулись с несколькими слизеринцами, чьи взгляды задерживались на заколке Элизы. Сначала она не поняла, в чём дело, пока Эмили не усмехнулась: — Кажется, они воспринимают твою форму Когтеврана слишком вольготно. Змейка на волосах — сильный жест. Когда они вошли в кабинет Слизнорта, преподавателя, как всегда, на месте не оказалось — вероятно, он снова задержался за чаем с профессорами Дамблдором и Тартоном. Мэри уже была в классе. Увидев подруг, она радостно заулыбалась, подбежала и нарочно громко поприветствовала их: — Элиза, как тебе идёт высокий хвост! О, ты носишь мою заколку! Всё-таки она тебе подходит! — Она обняла девочек, и некоторые слизеринцы недовольно зашептались. — Элиза, садись со мной, я одна, — добавила она громко, оглядывая зал. На самом деле это был хитроумный план Мэри. После случая на втором курсе, она решила — пусть Элиза как можно чаще сидит с ней на занятиях. И пусть слизеринцы фыркают — зато Слизнорт в восторге от такой дружбы между факультетами. Иногда казалось, что Мэри вовсе не слизеринка. В их компании даже поднимали вопрос — почему Шляпа распределила её именно туда? Но Мэри неизменно объясняла: — Я хитрая. Просто вы мои друзья, поэтому я вас не обманываю. Но амбиций у меня хватает. Я стану старостой школы на пятом курсе. Родители должны мною гордиться. У неё был старший брат, учившийся в Когтевране, хотя вся остальная семья — с факультета Слизерин. Наверное, в ней и правда есть нечто от когтевранцев. Но Слизерин стал её выбором — и Шляпа, почувствовав амбиции, целеустремлённость и стратегическое мышление, не колебалась. Мэри заняла место за первым столом, прямо перед кафедрой профессора Слизнорта. Сделано это было, разумеется, не случайно. Ей льстило внимание преподавателя, но главной целью было другое — чтобы он как можно чаще замечал Элизу. Мэри гордилась дружбой с когтевранками. И втайне получала удовольствие, наблюдая, как Элиза зарабатывает баллы своему факультету, доводя этим слизеринцев до бешенства. Те косились и перешёптывались, не скрывая раздражения. Можно было заметить, что за лето все немного изменились — кто-то вырос, кто-то повзрослел, в чьих-то чертах появилась резкость. Элиза прошла к столу рядом с Мэри, молча села, выложила на парту учебник, пергамент, чернила и перо. Позади неё сидел Том Реддл. И, как бы глупо это ни звучало, Элиза не могла не признать — он выглядел поразительно. Высокий, сдержанный, с точёными чертами лица. Густые тёмные волосы были аккуратно уложены, а бледная кожа только подчёркивала контраст его глубоких глаз — почти чёрных, будто затягивающих в себя. Он держался с особым спокойствием, как будто всё происходящее вокруг не касалось его. Одет идеально — даже форма казалась сидящей на нём особенно строго и изысканно. Она старалась не смотреть в его сторону, но когда их взгляды всё же пересекались, в груди вспыхивало неприятное, жгучее чувство — смесь тревоги и непрошеного интереса. Он был действительно хорош собой. И — что ещё хуже — умен. Элиза старалась отмахнуться от этих мыслей, отгоняя их, как надоедливых комаров. Сейчас было не до этого. Ей нужно было сосредоточиться на учёбе. Только на учёбе. Тактика Элизы — сохранять хладнокровие и не отвечать на нападки слизеринцев — в итоге дала свои плоды. Те, кто ещё недавно пытался её задеть, теперь словно потеряли к ней интерес. Даже если Абраксас Малфой время от времени бросал в её сторону что-то колкое, она просто молча смотрела ему в глаза и слегка улыбалась. Ни слова. Именно это, к удивлению многих, работало сильнее любых ответных выпадов. Постепенно все перепалки между Слизерином и Когтевраном сошли на нет — по крайней мере в её присутствии. И теперь Элиза могла спокойно сосредоточиться на учёбе на любых занятиях. — Лизи, ты сегодня как-то по-особенному хороша, — сказала Мэри, поправляя чёрную косичку, лежащую у неё на плече. Она мягко коснулась руки подруги своей ладонью. Элиза расплылась в улыбке. — Мэри, а ты выглядишь как вейла. Мне очень нравятся твои светлые глаза. Мэри часто говорила комплименты друзьям — и всегда искренне. Это чувствовалось в каждом её взгляде, в каждой улыбке. Их внимание отвлёк вошедший в кабинет профессор. — Итак, мои юные волшебники и волшебницы! — бодро начал Слизнорт. — Сегодня у нас будет работа в парах. Считайте это проверкой ваших знаний! Он подошёл к кафедре, окинул класс довольным взглядом и, заметив Элизу и Мэри, буквально расплылся в улыбке. Он уже не раз говорил в этом учебном году, как его радует дружба между учениками с разных факультетов. Правда, баллов за это он не давал. «Хотя мог бы», — подумала Элиза, усмехнувшись про себя. После того как они с Мэри сварили зелье «Микстура внутреннего равновесия» — один из сложных рецептов третьего курса — Слизнорт хлопнул в ладони и воскликнул: — Стоп, время вышло! От их котла тянуло кисловатым ароматом — в учебнике говорилось, что именно такой запах и должен быть при удачном результате. Элиза была уверена: они справились. Профессор начал проверку с передних столов, за которыми сидели когтевранцы. — Прекрасно, мисс Кэрол Тисдейл, — произнёс он, наклоняясь над котлом. — Хотя… характерного кислого запаха я не ощущаю. Полагаю, вы добавили недостаточно эссенции сумаховой коры. Без этого зелье может попросту не сработать. Он последовательно обходил стол за столом. Почти ни у кого из учеников не вышло идеально — кто-то перегрел настой, кто-то забыл перемешать против часовой. Элиза стояла рядом с Мэри, переглядываясь с ней. Ожидание было томительным. Слизнорт же, почему-то, направился к самому дальнему столу у выхода. Там сидели трое слизеринцев, которые традиционно ничего не учили. Эти юноши считали, что принадлежность к Слизерину освобождает их от необходимости доказывать себя даже перед деканом. Слизнорт скривился, увидев бурлящую в котле чёрную жижу. — Минус пять очков Слизерину! — резко бросил он. — Это недопустимо — вот так относиться к искусству зельеварения. Безобразие! Ваша мама, мистер Тристан Селвин, будет крайне разочарована, узнав об этом. Он покачал головой и двинулся дальше. Девочки терпеливо ждали своей очереди. Слизнорт подошёл к стоящим у стены юношам — Тому Реддлу и Эвану Розье. Элиза успела заметить, как, пока она с Мэри варила зелье, Эван всё время просто стоял, лениво наблюдая, как Том сосредоточенно перемешивает отвар, тщательно подбирая каждый ингредиент. — Том, мой мальчик, изумительно! Блестяще! — воскликнул Слизнорт, заглянув в их котёл. Элиза обернулась на голос, а затем быстро взглянула на Тома. Он стоял спокойно, с лёгкой улыбкой на лице. Такой высокий, уверенный... — Спасибо, сэр. Всё благодаря вашим занятиям, — с вежливым поклоном ответил он, сложив руки за спиной. — Ну что ж, думаю, десять очков Слизерину я с чистой совестью присужу именно благодаря вам! И, Том, прошу вас остаться после занятия — обещаю, надолго не задержу, — Слизнорт похлопал юношу по плечу. На долю секунды в лице Тома что-то дрогнуло — как будто улыбка слегка исказилась, когда профессор произнёс его имя. — Мисс Бранстоу, мисс Джонс, — наконец подошёл он к Элизе и Мэри, и на его лице отразилось искреннее восхищение. — Даже не заглядывая в котёл, по одному только запаху могу сказать — ваше зелье получилось безупречно! Молодцы. Десять очков Когтеврану! — И мисс Бранстоу, останьтесь после занятия на несколько минут, — добавил Слизнорт. Элиза одобрительно кивнула и тепло улыбнулась профессору. — Ну что ж, дорогие мои юные друзья, я вас отпускаю! Увидимся после рождественских праздников. А с кем-то, возможно, и до них, — он взглянул на Элизу с лёгкой, почти заговорщической улыбкой. — Желаю вам хорошего отдыха... и некоторым — наконец-то начать постигать искусство зельеварения! Всё, мои дорогие, свободны! — профессор хлопнул в ладоши. Студенты начали покидать кабинет. Подруги Элизы, оглянувшись с порога, сияли от любопытства. — Мы тебя подождём, Лизи! — бросила Джоан и, вместе с Мэри и Эмили, скрылась в коридоре. В классе остались трое: профессор Слизнорт, Элиза Бранстоу и Том Реддл. Том не смотрел на неё — его взгляд был устремлён куда-то вдаль, в себя. Он вышел из-за стола и неторопливо направился к кафедре. Элиза, словно подхваченная тем же движением, шагнула за ним. Они встали рядом. Том — спокойный, собранный, непроницаемый. Элиза — с трепетом, сгорая от желания понять, зачем её оставили. — Ну что ж... — Слизнорт вздохнул, и в его тоне явственно звучало восхищение. Элиза чувствовала: что-то важное должно произойти. Её ладони горели от нетерпения.