Глава 15. Еще один беспокойный день

Неделя каникул перед Рождеством только началась. В Большом зале уже висели гирлянды из омелы, у каждого факультета в гостиной стояла своя наряженная ёлка, а воздух пах хвоей, глинтвейном и печёными яблоками. Элиза чаще всего сидела у Марты в гостиной Гриффиндора вместе с Джоан и Мэри — в уюте красно-золотого света, рядом с трещащим камином, ей было хоть немного спокойнее. Но внутри всё ещё было холодно. Осадок после недавней встречи с группой слизеринцев не уходил, будто снежная крошка попала под воротник — мелочь, но мерзко. В который раз за день Элиза мысленно возвращалась к тому моменту, когда открылась Тому. Не было злости, не было ненависти — только тихая, глухая обида. Она, наверное, действительно надеялась, что они с ним начали понимать друг друга. Но теперь между ними будто выросла стена изо льда — не та, что рушится от прикосновения, а наоборот, гладкая, холодная, равнодушная. Как зеркало, в котором отражается уже не он, а её собственная наивность. С девочками она всё же поделилась той ночной вылазкой в кабинет профессора Слизнорта. На душе скребли кошки, и всё стало таким запутанным, будто она потеряла карту и шла по снегу без следов. Скорее всего, ей не хотелось даже видеть этого человека. Не разговаривать. Просто — ничего. Девочки старались поддержать её. Джоан, как настоящая когтевранка, посоветовала не принимать всё близко к сердцу: — Выкинь это из головы. Анализируй, но не пережёвывай. Мэри, в своей язвительной слизеринской манере, заметила: — Ну, с такими-то "друзьями" ему только по коридорам пафосно расхаживать. Одно высокомерие — ни мозгов, ни вкуса. Но больше всего Элизе запомнились слова Марты: — В следующий раз покажи ему, что знаешь больше. Ты у нас вообще самая умная на потоке. Тебе нечего переживать из-за его глупых дружков. Всё-таки без поддержки своих подруг Элизе было бы гораздо тяжелее. Они действительно старались отвлечь её как могли — болтали, приносили в гостиную горячий шоколад из кухни, втягивали в глупые игры и даже обсуждали подарки преподавателям, будто это была величайшая миссия их курса. Особенно старалась Мэри. Однажды вечером она даже устроила целую «сценку», используя свою врождённую актёрскую драму. То изображала надменного Розье, поднимая бровь и гнусаво тянув «ты даже не понимаешь, с кем говоришь», то пародировала Малфоя, жеманно поправляя невидимый галстук и картинно откидывая воображаемую прядь со лба. Элиза засмеялась впервые за весь день. Двое старшекурсников из Гриффиндора, что сидели чуть поодаль у окна, обернулись на шум. Один из них хмыкнул: — Слушай, она классно изображает... — Ага. Не знаю кого, но это даже пугающе похоже, — добавил второй, смеясь. Мэри театрально поклонилась: — Спасибо, господа, это была сцена из трагедии под названием «Пафос и уязвлённое самолюбие». Автор — жизнь. Смех в гостиной стал громче. А у Элизы внутри что-то тёплое дрогнуло — не радость, ещё нет, но хоть капля облегчения. Словно в её душе впервые за день растопили кусочек льда. Во вторник вечером Элиза всё-таки решила прогуляться до библиотеки. Она вспомнила о книге, которую когда-то советовала бабушка, и даже сохранила себе в заметки её название: «Сквозь Вуаль: ясновидение в традициях древней Британии» (автор — Моргана Трилиссент, признанная исследовательница архаичных форм предсказаний и друидического наследия). Собрав в свою кожаную бордовую сумку чернила, перо, несколько листов пергамента и наполовину прочитанную «У магии женское лицо», она вышла в полупустые коридоры. Каменные стены отливали серым холодом, факелы потрескивали, отбрасывая мягкий свет, а за высокими окнами медленно кружился снег. Шаг за шагом, Элиза словно собирала себя заново. Она решила: с этого вечера — никакой слабости. Только спокойствие, твёрдость и цель. Библиотека встретила её тишиной. Перед Рождеством сюда почти никто не заглядывал — в воздухе витал запах старых страниц и хвои, у окон стояли заколдованные еловые ветви с едва мерцающими огоньками. Между рядами — полумрак и только у стойки библиотекаря горел светильник, окутывая всё мягким янтарным свечением. Мадам Фамилич подняла взгляд от огромного регистрационного тома. Её прямая осанка и острый взгляд всегда немного напрягали студентов, но Элиза сдержанно кивнула: — Добрый вечер, мадам. — Мисс Бранстоу, — чуть кивнула в ответ библиотекарь. Элиза подошла ближе к стойке, заметив, что мадам Фамилич что-то аккуратно переписывает тонким изумрудным пером. Она набрала в грудь воздуха: — Мадам Фамилич, подскажите, пожалуйста… — она на миг запнулась. Книга вполне могла оказаться в Запретной секции. Но, собравшись, продолжила с твёрдостью в голосе: — Есть ли у вас книга «Сквозь Вуаль: ясновидение в традициях древней Британии»? Брови мадам Фамилич поползли вверх, и Элиза уже приготовилась к вежливому отказу. Но библиотекарь вдруг приподняла подбородок и одобрительно хмыкнула: — Весьма интересный выбор. Книга древняя… но она у нас есть. Мисс Бранстоу, откуда вы о ней услышали? Не дожидаясь ответа, она уже сняла с полки тонкий том в тёмно-синем переплёте с выдавленным серебряным узором в виде круга и ветвей омелы. Элиза облегчённо вздохнула и с благодарностью взяла её в руки: — Ох, как хорошо, что она у вас есть! — Она оживлённо разглядывала обложку. — И правда совсем лёгкая… Наверное, можно за пару часов прочитать. — Кхм, — тихо кашлянула мадам Фамилич, приподнимая подбородок. — В библиотеке Хогвартса есть всё. И всё же, — с лёгкой подозрительностью добавила она, — откуда вы узнали о таком древнем чтиве? Элиза на мгновение замерла, а потом слегка приподняла голову и спокойно ответила: — Просто услышала где-то. Если честно… не помню уже. Мадам Фамилич задержала взгляд на девушке, словно прикидывая, стоит ли задавать лишние вопросы, но в итоге только кивнула и вернулась к своему перу. Элиза подошла к ближайшему столу у окна, откуда был виден заснеженный двор. Она бережно вынула книгу из сумки, провела пальцами по холодной, бархатистой обложке — серебряные узоры словно вспыхнули в свете фонаря. Книга чувствовалась живой, будто внутри скрывалось дыхание самой магии. Сначала она просто рассматривала её, наслаждаясь моментом тишины. А потом, словно подчиняясь зову, раскрыла первую страницу. На ней, выведенная тонким серебристым шрифтом, расплывавшимся, как дым на морозе, стояла надпись: «Когда кровь земли встречается с кровью женщины, открывается путь между мирами. Не каждый голос — пророческий, но всякая женщина слышит мир иначе, чем мужчина: она слушает не умом, а телом. Это и есть первый дар» — Моргана Трилиссент В тот же миг Элиза вздрогнула. По её ладоням прошла тёплая дрожь, будто в пальцах вспыхнули крошечные искры. Казалось, воздух вокруг сгустился, и она вот-вот переступит невидимый порог — как если бы кто-то распахнул старинную дверь только для неё одной. Она села, не чувствуя холодного дерева под собой, и раскрыла книгу на первой главе: «Яснознание: Приход». Текст начинался просто, почти как дневник, но от этого становился только ближе: «Дар прорицания у девушек пробуждается в момент, когда тело впервые начинает разговаривать с Луной. Этот знак — регула — не болезнь и не слабость, как учили маги мужского рода, но зов. С первыми циклами кровь несёт не только жизнь, но и знание. В это время грань между мирами тоньше всего, и девочка становится вратами: из неё может говорить дух предков, образ матери-земли, голос леса, вода родника, тень умершей ведьмы. Мужчина может изучить ясновидение, но лишь женщина может в нём раствориться. Поэтому женская магия — не система, а ритм. Не порядок, а прилив и отлив. Кто слышит — та не спросит, как. Кто чувствует — та уже знает».* Элиза медленно провела пальцами по строчкам. Грудная клетка казалась чуть тесной, будто внутри раскрылось что-то глубокое и древнее. Ей действительно показалось, что она проходит посвящение — в круг, где не было случайных, и куда пускали лишь тех, кто уже начал слышать. Вторая глава начиналась строже. Почерк автора стал плотнее, словно сама Моргана Трилиссент писала эти строки не чернилами, а кровью из пальца. *«Если в роду твоём были ясновидящие, не думай, что это — просто судьба. Это ответственность. Дар может быть зеркалом или клинком. Он оживляет, но может и сжечь. Через тебя проходят нити, что связывают живых и умерших, настоящее и грядущее. Твоя задача — не владеть даром. А не мешать ему вести тебя».* Элиза почувствовала, как её внутренний голос замирает. Она читала медленно, будто боясь случайно пропустить слово, и чем дальше — тем тише становился шум вокруг. Даже свеча рядом будто замерла, не смея трепетать. Дойдя до седьмой главы, из пятнадцати, Элиза не выдержала — достала пергамент, развернула его и, обмакнув перо в чернила, начала писать. Почти на автомате, как будто повторяя что-то, что уже давно знала: Записи. «Сквозь Вуаль» — глава седьмая О взаимодействии с даром. — Дар нельзя подчинить. Это не инструмент, а спутник. — Девушка не должна гнать прочь сны — даже пугающие. Образы приходят не просто так. Их нужно учиться запоминать. Даже самые странные. — Некоторые вещи будут говорить с ней через случайности: цветы, птицы, повторяющиеся слова, оговорки, лица в толпе. Это знаки. — Она должна смотреть глубже. Люди не всегда показывают, кто они. Но её дар — не в глазах, а в теле. Оно знает, кто лжёт, кто болен, кто боится. — Нельзя бояться дара. Страх делает трещину, через которую входит тьма. — И самое главное: не рассказывай никому, если не уверена. Дар, выставленный на показ, гаснет или искажается. Храни его, как пепел матери или зуб волчицы. Это святое. Элиза остановилась, смахнула чернильную каплю с края пергамента и выдохнула. Казалось, всё написанное — не просто советы. Это было как договор. Её ладони снова горели, но теперь — мягко, как от тлеющего угля. Не больно. Живо. Она подняла взгляд и вдруг почувствовала, будто кто-то смотрит на неё. Но библиотека была всё так же пуста. На этом этапе она уже читала молча, про себя, уткнувшись в книгу так, будто боялась, что кто-то случайно услышит слова, предназначенные только ей. Ни шелеста страниц, ни дыхания — лишь взгляд, впитывающий строчку за строчкой. Казалось, весь мир ушёл на второй план. Часы могли пройти или всего пара минут — Элиза не заметила, как проскользнула сквозь главы, и добралась почти до конца. Книга, и впрямь, оказалась неожиданно краткой — каждая глава словно говорила не всё, а только ключевое. Будто Моргана Трилиссент намеренно оставила пространство для молчания, размышлений и... откровений. Когда глаза Элизы скользнули по строке «Глава XV: Тёмное начало и предостережения», внутри что-то сжалось. Внезапно библиотека показалась ей холоднее, а свет — тусклее. Даже страницы потемнели, будто старый пергамент сгорел на краях. Она нахмурилась и, задержав дыхание, начала читать. «Знать будущее — не значит менять его. Даже если ты видишь гибель, ты не должна отводить её. Даже если чьё-то сердце разобьётся — не склеивай его. Даже если кто-то умрёт — не спасай. Пророчество — не призыв к действию. Это зеркало. Изменяя то, что должно случиться, ты вмешиваешься в ход вещей, в котором твоя воля — лишь искра в буре. Даже если кажется, что ты делаешь добро — на самом деле ты создаёшь трещину. Время сдвинется. Мелочь изменится. Но в другом месте будет разрушение. Это и есть тьма: вмешательство во имя света. Поэтому ясновидящей дано видеть — но не править. Любая попытка переткать судьбу своей рукой влечёт за собой последствия. Для тебя. Для тех, кого ты любишь. Для всех.» Элиза сидела, уставившись в строчки, как в предупреждение, вырезанное на камне. Она почувствовала, как по спине пробежал холодок. В горле стоял ком. В каждой букве было что-то почти личное, будто книга вдруг обратилась к ней напрямую — и поставила границу. "Ты хочешь видеть? Смотри. Но не вмешивайся." Элиза толком ничего не записала. Казалось, будто она не читала, а вспоминала — как будто эти слова уже давно были в ней. Всё, что писала Моргана Трилиссент, отзывалось где-то глубоко, точно шёпот крови, памяти рода. Только одна мысль продолжала свербеть: нельзя изменять судьбу. Ни свою, ни чужую. "А если это коснётся моих друзей?" — мелькнуло в голове. Ответа не было. Ни между строк, ни в последних главах. Только тишина. Как будто даже книга не осмеливалась отвечать. Она аккуратно убрала пергамент, чернильницу и перо обратно в бордовую сумку, затем захлопнула книгу — так, будто закрывала не просто страницы, а древнюю дверь. В библиотеке всё ещё царила полумгла, и только у стойки библиотекаря слышались голоса. — Мистер Реддл! Вы очень любознательный юноша, я уверена, вас ждёт большое будущее, — голос мадам Фамилич был неожиданно мягким, почти светским. Элиза, уже подойдя ближе, замерла. Имя, вырвавшееся из этой фразы, будто ударило в грудь. Том Реддл. Она узнала голос, узнала тон и даже лёгкий смешок, прозвучавший в ответ. На мгновение она осталась в тени книжного стеллажа, невидимой — и наблюдала. Мадам Фамилич вручила Тому книгу в серебряном переплёте, и в этот момент он обернулся. Его взгляд скользнул по ней, но без удивления — скорее с мягкой, почти демонстративной приветливостью. Он стоял, будто воплощение идеального ученика: сдержанная осанка, едва заметная улыбка, книги прижаты к груди. Элиза вышла из тени. Она подошла к стойке с прямой спиной и лёгкой натянутой улыбкой, но в груди было холодно. Почему-то Том сейчас казался ей... предателем. Не только из-за того, что произошло, а потому что он умел быть другим. Умел быть таким, каким хотел казаться. — Спасибо, мадам, — тихо сказала она, возвращая книгу. Том не пошевелился. Он лишь наблюдал сбоку, всё с той же спокойной полуулыбкой. — Мисс Бранстоу! — окликнула мадам Фамилич чуть громче, чем обычно. Её лицо будто озарилось теплом — странным, неестественным теплом, которого раньше в её голосе не было. — Ну что, нашли в книге то, что искали? Элиза обернулась. Она посмотрела сначала на библиотекаря, потом — скользнула взглядом по Тому. Он по-прежнему улыбался. Почти по-детски. Почти честно. Она не изменилась в лице. Только уголки губ чуть приподнялись. — Непременно, — сказала она, мягко и даже с благодарностью. — Спасибо. И, не дожидаясь продолжения, повернулась и пошла к выходу, ощущая на себе его взгляд. Но не оборачиваясь. Она поднялась по лестнице к когтевранской башне. Голова гудела от мыслей — воскресенье казалось ловушкой, а обещанные пятьдесят очков от профессора Слизнорта были уже не наградой, а насмешкой. Всё это задание... было как назло. Перед ней появился знакомый охранник входа — бронзовый орёл. — Я без крыльев, но поднимаю выше облаков. Я невидима, но меня узнают сразу. Я не вещь, но меня теряют. Что я? Элиза прищурилась. Она ненавидела эти загадки в моменты, когда душа кипела от раздражения. — Э… воспоминание? — Неверно, — протянул орёл с ноткой снисхождения. — Попробуй позже. Она закатила глаза и выдохнула. — Отлично, — пробурчала себе под нос. Она развернулась, присела на подоконник и уставилась в сумеречное небо, думая, что вот-вот Джоан выйдет из гостиной и пойдет на ужин. Элизе не хотелось звать её через портреты, было стыдно, что она не разгадала загадку… Элиза просидела на подоконнике около получаса, затем, не дождавшись Джоан, отправилась на ужин. «Может, она с Мэри?» — мелькнуло в голове. На подходе к Большому залу она заметила ту самую группу подростков, что вчера издевались над ней на прогулке. Не сбавив шаг, она прошла мимо, будто их здесь не было вовсе, не удостоив ни взгляда, ни слова. — Больше ни слова вообще, — тихо бросила себе под нос. За когтевранским столом, ближе к началу, сидели Джоан, Марта и Мэри. Людей в зале было мало — каникулы, — и сейчас студенты спокойно рассаживались вперемешку. Девочки сидели вплотную, и что-то разглядывали на пергаменте, нахмурившись. Мэри же, наоборот, вся дрожала и утирала слёзы. Элиза поспешила к ним: — Что случилось?! Мэри?.. — она опустилась рядом, взглянув на скомканный лист в руках Джоан. — Это от Эмили? С ней всё в порядке? Сердце застучало в висках. Джоан молча передала ей письмо. Элиза быстро пробежалась по строчкам. Почерк был узнаваемо размашистым, будто писался в спешке — с каплями слёз между строк. Письмо Эмили: «Девочки, у нас случилось ужасное… Сегодня наш квартал был разрушен. От воздушной бомбардировки почти ничего не осталось. Собор, площадь возле дома — всё в руинах. Но я в порядке, честно. Папа уезжает. Мама говорит, что «по делам», но я знаю — это на войну. Мы почти не разговариваем. Мёртвые люди лежат прямо на улицах. Мы выходим в магазин только в назначенные часы. Я боюсь уезжать — вдруг, если я покину дом, возвращаться будет уже некуда? Я плачу весь день. Эти звуки… взрывы… они не прекращаются. Мне страшно. Я хочу к вам, девочки. Лучше с родителями. У вас всё спокойно? Скоро же Рождество. Вы будете его праздновать? Напишите мне… хотя бы как вы его отметите. Мы, наверное, не будем.» Письмо окончательно расплыло Элизе перед глазами. Она почувствовала, как холодная пустота разливается под рёбрами. Всё вокруг — свет Зала, голос старосты, разговоры за соседними столами — будто ушло куда-то далеко. — Мы должны ей ответить, — тихо произнесла Джоан. Элиза только кивнула. Слова не шли. Пока в зале шёл пир и гулкий хохот студентов ударял эхом по ушам, девочки сидели молча в ряд — еда не лезла в горло. — Так. С ней всё будет хорошо, я уверена, — Элиза посмотрела на подруг, погружённых в полное уныние. — Мы не можем просто сидеть здесь и плакать. Нужно взять себя в руки, — она взглянула на Мэри, которая то и дело шмыгала носом. — Да, но вдруг если... — начала Мэри. — Нет, не «вдруг» и не «если»! — строго сказала Элиза. — Я вот что думаю, — она наклонилась ближе, переходя на шёпот. Остальные тоже придвинулись. — Нам нужно тайно обучаться магии. Особенно, чтобы помочь Эмили, когда она вернётся. С помощью магии она сможет защитить себя и маму. «Но папу не сможет» — пронеслось у неё в голове, но этого она не сказала. — Ты имеешь в виду изучать защитные заклинания? Но ведь, Лиз, ей нельзя колдовать в маггловском мире, это же запрещено! Да и… разве существует магия, которая может защитить от бомб? — Джоан подняла бровь. Марта и Мэри слушали молча. — В экстренных случаях, когда что-то угрожает жизни, можно, — упрямо ответила Элиза. — А насчёт заклинаний… я спрошу у профессора Тартлона, как только начнётся учёба. Мэри закивала, и Марта тоже. — Я согласна. Нам нужно учиться вне занятий. Но только когда Эмили приедет. А сейчас… — Мэри снова шмыгнула носом, — нужно написать ей. Есть у кого-нибудь пергамент, чернила и перо? — Да, я как раз из библиотеки, — ответила Элиза, доставая пергамент, чернила и перо. Про то, что не разгадала загадку Орла и потому не оставила сумку в спальне, она умолчала. Девочки написали письмо Эмили и договорились после ужина сходить в совятню. Марта кивнула Элизе, намекая, что позади к ним направляются Малфой с Розье. — Что это у тебя с лицом, Джонс? — насмешливо начал Малфой, подходя ближе. Розье хмыкнул. — Дружба с твоими подружками настолько невыносима, что ты уже реветь начала? Элиза не выдержала — вскочила, вытащив палочку и выставив перед собой. Враги, будто подбадриваемые этим, продолжили: — Ну давай! Покажи наконец, на что ты способна! Со стороны Слизеринцев повисла напряжённая тишина. — Rictusempra! — выкрикнула Элиза, направляя палочку с таким гневом, что даже девочки, наблюдавшие за сценой со стороны, испуганно притихли. Малфой начал подпрыгивать и неловко пританцовывать, смеясь неестественным, дерганым смехом. Розье с видом полного равнодушия просто отступил назад. Элиза резко перевела палочку на второго обидчика, но не успела произнести ни слова — к ним подошёл профессор Дамблдор. Он качал головой, глядя прямо на Элизу. Взмахом своей палочки прекратил судорожные движения Малфоя. Тот тут же начал жаловаться, хватаясь за грудь и размахивая руками. Элиза молча наблюдала за происходящим. Внутри неё всё ещё пылало, но вместо страха она ощущала удовлетворение. И впервые ей было всё равно, что скажет Дамблдор. — Мисс Бранстоу, в кабинет директора. За мной, — тихо, но отчётливо сказал Дамблдор. Элиза кивнула и слегка склонила голову, как бы признавая его право на это требование. Но, прежде чем ступить за ним, она повернула голову и взглянула на Малфоя и Розье. Улыбнулась — спокойно, почти вызывающе. Те отвели глаза. Девочки за её спиной сидели тихо, затаив дыхание. Коридоры были почти пусты. Дамблдор шёл быстро, но не торопливо, его мантия мягко колыхалась за спиной. Элиза ступала чуть позади, прислушиваясь к звукам шагов. Воздух в замке казался прохладным, настороженным. Они поднялись по узкой лестнице, миновали три гобелена и, наконец, остановились у тяжёлой двери с медной табличкой: Кабинет директора. Армандо Диппет. Дамблдор постучал. Из-за двери раздалось глухое: — Входите. Он толкнул дверь и жестом пригласил Элизу войти первой. Кабинет директора был старомодным и строго обставленным. Потемневшие панели стен, книжные шкафы с фолиантами в кожаных переплётах, массивный письменный стол с латунными чернильницами. В воздухе витал запах пергамента, свечного воска и чего-то старого, почти музейного. Армандо Диппет сидел за столом, в очках на кончике носа, с пером в руке. Его глаза расширились, когда в дверях появились профессор Дамблдор и юная когтевранка. — Профессор Дамблдор? Что случилось? — голос был вежливым, но обеспокоенным. Элиза склонила голову, не поднимая глаз. Она чувствовала, как взгляд директора остановился на ней. — Небольшое происшествие на ужине, — спокойно сказал Дамблдор, переводя взгляд на Элизу. — Мисс Бранстоу проявила… инициативу. Диппет положил перо и сцепил пальцы, ожидая объяснений. Элиза стояла перед директорским столом, опустив голову. В кабинете было так тихо, что слышно было, как потрескивает огонь в камине. Только сейчас, в этой тишине и под взглядом двух взрослых волшебников, до неё начало доходить: она действительно направила палочку на других учеников. Что бы они ни говорили — она сорвалась. Щёки вспыхнули жаром, и внутри закололо неприятным чувством вины. — Ну-с? Мисс Бранстоу, вы с нами? — голос директора прозвучал мягко, но требовательно. Элиза медленно подняла голову. Взгляд — прямой, но голос чуть дрожал: — Я использовала заклинание щекотки на мистере Малфое… и собиралась применить его на мистере Розье, — проговорила она быстро, как будто стараясь выговориться, прежде чем передумает. — Мне жаль. Простите. Пожалуйста, не отчисляйте меня. Армандо Диппет слегка приподнял брови и медленно откинулся в кресле, скрестив пальцы под подбородком. — Заклинание щекотки, говорите? — переспросил он с оттенком недоверия, бросив взгляд на Дамблдора. Тот только мягко кивнул, мол: именно так. — Мисс Бранстоу, — заговорил директор уже строже, — я понимаю, что у нас не всегда складываются дружеские отношения между факультетами, но использование магии против других учеников — серьёзное нарушение. Элиза кивнула, но не опустила глаза. — Да, сэр. Я знаю. — Она защищала подругу, — спокойно добавил Дамблдор. — Хотя форма, в которой это произошло, безусловно, требует обсуждения. Диппет вздохнул и посмотрел на неё пристальнее. — Вам повезло, что вы не наложили что-нибудь пострашнее. Щекотка — не дуэль, мисс Бранстоу. Однако... — он помолчал, словно давая вес паузе, — я вижу, что вы раскаиваетесь. И что, возможно, в вашей вспышке было нечто большее, чем просто злость. Он наклонился вперёд: — Поэтому я не буду поднимать вопрос об отчислении. Но за ваше поведение вы проведёте следующие три вечера в библиотеке, помогая мадам Фамилич, переписывать повреждённые свитки. И, разумеется, принесёте извинения обоим ученикам лично. — Спасибо, сэр, — выдохнула Элиза с облегчением и снова склонила голову. — Мисс Бранстоу, — вдруг сказал Дамблдор, пока она уже собиралась уходить. — Не стыдно защищать тех, кого ты считаешь своим другом. Стыдно забывать, кем ты хочешь быть, когда позволяешь другим сбить себя с пути. Элиза подняла глаза и впервые за всё время чуть-чуть улыбнулась. — Я поняла, профессор. — Ступайте, — сказал директор. — И, пожалуйста, постарайтесь впредь не использовать заклинания за ужином. — Да, сэр. Она вышла из кабинета с расправленными плечами. Её шаги были лёгкими, и хотя впереди были наказание и извинения, внутри поселилось странное чувство… не поражения, а собственного взросления. Девочки ждали её у дверей кабинета директора. Как только Элиза вышла в коридор, все одновременно подбежали к ней. — Тебя же не отчислят? — хором завопили они. — Нет, — усмехнулась Элиза, — но назначили наказание — три вечера в библиотеке. И ещё сказали извиниться перед ними. Ну и пусть. Зато, надеюсь, они теперь не будут к нам лезть. Она посмотрела на Мэри: — Постарайся вести себя так, будто ничего не произошло. Лучше вообще не разговаривай с ними. Мэри кивнула, слегка побелев лицом. — Кстати, мы уже сходили в совятню и отправили письмо. Девочки разошлись по своим гостиным, каждую переполняли тревога и беспокойство за Элизу. В глубине души они ощущали горечь — горечь от того, что пока слишком молоды и неопытны, чтобы действительно защитить подругу. И ещё горче было осознавать, что в их мире существуют такие люди, как Малфой и Розье.