Глава 16. Непонимание и войны

Элиза проснулась в лёгкой растерянности. Прохладный воздух, просачивающийся сквозь витражи башни Когтеврана, моментально пробудил в памяти события последних дней. Письмо Эмили — о бомбах в её родном городе. Малфой и Розье, решившие устроить представление за ужином в Большом зале. И, наконец, её собственная реакция: тогда, дрожащими пальцами, она выхватила палочку, направила на них — и впервые по-настоящему захотела причинить боль. Хотела, чтобы они держались подальше. Хотела, чтобы они боялись её. Мысль об этом всё ещё оставляла неприятный осадок. И особенно — воспоминание о наказании, которое назначил директор Диппет. Сегодня ей предстояло отправиться не просто в библиотеку, а сидеть там часами, переписывая старинные пергаменты. Никаких книг. Никакого уединения. Просто наказание. У неё внутри что-то скрутилось. Спала она плохо. Даже ужасно. Как будто сама ночь была против неё. Есть не хотелось. Аппетит будто испарился вместе со сном. Элиза молча переоделась, наспех причесалась и, не дождавшись, пока Джоан проснется, направилась к выходу из спальни. — Может, всё-таки пойдём на завтрак? — неуверенно спросила Джоан, выглядывая из-за шторки своей кровати. — Хочешь, я тебя провожу? — Нет, — Элиза покачала головой. — Лучше я сразу начну. Чем раньше закончу, тем быстрее всё это останется позади. Спорить Джоан не стала. Она знала: если Элиза решила — переубедить невозможно. Так, минуя оживлённый шум утренней суеты, Элиза свернула в сторону библиотеки. Там её уже ждала мадам Фамилич с целой стопкой пыльных, пожелтевших пергаментов — и тишина, в которой каждый шорох казался громче собственных мыслей. — Не ожидала, мисс Бранстоу, от вас такой выходки… — холодно произнесла мадам Фамилич. Морщинистое лицо библиотекарши, и без того недовольное жизнью, стало ещё строже. Губы сжались в тонкую ниточку. Элиза только вздохнула. — Доброе утро, мадам Фамилич, — устало произнесла она, проходя мимо. Ни оправдываться, ни вступать в разговор ей не хотелось. Всё, чего она сейчас хотела — тихо отсидеть своё наказание и исчезнуть отсюда. Выбрав свободный стол в дальнем углу, Элиза взяла со стойки пыльный пергамент, пузырёк с чернилами и гусиное перо. Почерк на оригинале был выцветшим, почти неразборчивым, но она без лишних слов приступила к переписке. Время тянулось мучительно. Элиза зевала, моргала от усталости, пару раз едва не мазнула чернила по манжетам. Мадам Фамилич сидела неподалёку, исподлобья следя за ней поверх очков. Иногда покачивала головой — негромко, с тем самым осуждением, которое будто пропитывало стены библиотеки. Из-за пропущенного завтрака живот Элизы начал издавать весьма недвусмысленные и, по её мнению, совершенно неприличные звуки. Она покраснела, глядя на строчки пергамента, и попыталась притвориться, что ничего не происходит. И в этот момент кто-то подкрался сзади. Элиза обернулась резко, испуганно вскинув голову — и увидела Джоан, Мэри и Марту. Все трое стояли с заговорщицкими улыбками, будто затеяли что-то особенно милое и важное. — Вы чего здесь забыли? — сонно пробормотала Элиза, потирая глаза. — И тебе доброе утро, Лиз, — с улыбкой сказала Мэри. — Мы тут с девочками подумали… После того, как ты вчера встала за меня перед Малфоем и Розье… — она понизила голос до шепота, — ты точно не заслуживаешь отбывать наказание в одиночестве. Слова Мэри осветили лицо Элизы — она улыбнулась по-настоящему, впервые с утра. — Да! — поддержала Джоан, решительно кивая. — Мы будем рядом. Будем тебе помогать! Марта ничего не сказала, но с серьёзным видом кивнула, развернулась и направилась к мадам Фамилич за пергаментами. Мадам Фамилич заметила движение и подняла глаза от своей книги. Её взгляд метнулся от Марты, деловито выбирающей пергаменты, к остальным девочкам, стоящим у стола Элизы. — Это что ещё за собрание? — недовольно произнесла она, вставая с места. — Напоминаю: это библиотека, а не чайный клуб. Марта, не моргнув, подошла к ней ближе и с вежливой улыбкой протянула руки к стопке свитков. — Мы не будем шуметь, мадам. Мы просто хотим помочь Элизе с перепиской. Вместе будет быстрее, и, честно говоря, аккуратнее. — Да, и никто больше не забудет поставить точку в латинском заклинании, как в прошлый раз, — вставила Джоан, виновато глянув на Элизу. Мадам Фамилич смерила их долгим взглядом, в котором скепсис и лёгкое раздражение боролись с внутренним «пусть уж сидят, лишь бы не мешали». — Хм. Хорошо. Но только если вы будете соблюдать тишину. — Она подчеркнула последнее слово особенно ядовито. — И никакого хихиканья, ясно? — Да, мадам! — хором отозвались девочки, стараясь выглядеть максимально серьёзно. Элиза с облегчением вздохнула. За её столом тут же стало теплее — не от температуры, а от ощущения, что она не одна. Что бы ни случилось — у неё есть поддержка. Они молча переписывали пергаменты. В библиотеке стояла такая тишина, что были слышны даже самые тонкие звуки: поскрипывание пера по пергаменту, редкие вздохи, шелест страниц, которые перелистывала мадам Фамилич… и — шаги. Чьи-то шаги в коридоре, приближающиеся к двери. Элиза напряглась. Словно что-то внутри подсказывало: это не просто кто-то из студентов. — О, мистер Реддл, доброе утро! — вдруг раздалось приветливо. Голос мадам Фамилич моментально сменился на мягкий, почти ласковый. — Как неожиданно вас видеть в столь ранний час. Обычно вы заходите ближе к вечеру… Элиза обернулась. Девочки тоже замерли, бросив взгляд через плечо. В дверях стоял Том Реддл. Улыбка на его лице была вежливой, почти образцовой, но в ней чувствовалось что-то... слишком выверенное, чересчур "правильное", будто он играл роль. Он поздоровался с мадам Фамилич учтиво, сдержанно, но девочек не обнаружил. — Надеюсь, он нас не заметил, — пробормотала Джоан, едва шевеля губами. — О, нет, пусть заметит, — холодно произнесла Элиза, вскидывая подбородок. — Дай мне свой пергамент, который ты уже закончила. Я отнесу его мадам Фамилич. Джоан и Марта закатили глаза в унисон, но спорить не стали. Только Мэри, тихо улыбнувшись, одобрительно кивнула — ей явно импонировала смелость подруги. Элиза встала, взяла пергамент, поправила мантию и направилась к мадам Фамилич — аккуратно, уверенно, проходя мимо Тома так, чтобы встретиться с ним взглядом. — Мадам Фамилич, мы почти закончили переписывать пергаменты на сегодня. Вот, — Элиза аккуратно подала свиток, свернувшийся от чернил и времени. Это была работа Джоан. Библиотекарша вскинула бровь, развернула его и пробежалась взглядом. Почерк Джоан, как всегда, был безупречным: чёткий, ровный, выверенный. Не к чему было придраться даже при большом желании. — Что ж, мисс Бранстоу, весьма быстро, — сказала мадам Фамилич всё тем же мягким, почти сладким тоном. Она даже не попыталась сделать голос строже — присутствие Тома Реддла, стоявшего неподалёку, явно обязывало её держать фасон. — Когда закончите остальные, принесите мне — и я вас отпущу. — Это всё благодаря моим подругам, — отчётливо произнесла Элиза, выпрямив спину и высоко подняв подбородок. — Они всегда приходят ко мне на помощь. Как и я к ним. Слова прозвучали громко, почти вызов. Не столько для мадам Фамилич, сколько для любого, кто слушал. А Том слушал — пусть и делал вид, что рассматривает корешки книг. Элиза мельком взглянула на стол, где сидели Джоан, Марта и Мэри. Все трое улыбались ей в ответ — тёплыми, искренними улыбками. И в этот момент она знала, что бы ни случилось — с ней есть те, кто рядом. Элиза перевела взгляд с лица мадам Фамилич — и встретилась глазами с Томом. Их взгляды пересеклись всего на миг, но этого было достаточно. Она чуть склонила голову и, почти не шевеля губами, произнесла: — Я верна своим принципам и друзьям. И мне не стыдно заступиться за подруг… Тон был тихий, но колючий. Цель — ясна. Она хотела, чтобы он услышал. Том слегка улыбнулся. Не по-доброму — уголки губ дрогнули в том самом выражении, когда хочется усмехнуться от раздражения. — Вот только за себя тебе всё ещё некому заступиться, — так же шепотом бросил он и отвернулся, будто разговор его не касался вовсе Элиза скривила губы в насмешливой, почти ледяной улыбке. Она прекрасно поняла, что хотел сказать Том. А сам-то? — пронеслось в голове. Сможет ли он защитить себя, когда всё станет по-настоящему опасным? Теперь между ними не просто напряжение — лёд. Настоящая стена. Холодная, плотная, непроницаемая. Элиза кивнула мадам Фамилич, вежливо, как ни в чём не бывало, и вернулась к девочкам за стол, стараясь не выдать ни голосом, ни походкой той тревоги, что закралась внутрь. — Что он тебе сказал? — шепнула Джоан, сразу уловив перемену в лице подруги. Элиза едва заметно покачала головой. — Ничего, — коротко бросила она. Покончив с библиотечным наказанием спустя два изнурительных дня, Элиза и девочки почувствовали, будто прошли маленькую битву. Время в библиотеке казалось бесконечным — каждое письмо, каждое движение пера давались с усилием. Но теперь, наконец, они могли вздохнуть. Вечером того же воскресенья, через день после окончания наказания, группа собралась на ужин. Этот день был особенным — Рождество. Праздничная атмосфера, казалось, должна была согреть даже самые холодные сердца башни Когтеврана, но радости было мало. Всё вокруг казалось напряжённым. Письмо Эмили с тревожными новостями о бомбах в её городе оставило тяжёлый осадок, и веселиться сейчас особо не хотелось. В их мыслях была только одна надежда — скорее увидеться с Эмили и убедиться, что с ней всё в порядке. К тому же, волшебный мир всё больше погружался в тень — Гриндевальд оставлял за собой кровавый след, вызывая страх и неуверенность. Магия, казалось, не могла защитить от надвигающейся бури. Однако была и радость: 50 очков Когтеврану — значительное достижение, которое крепко лежало в кармане Элизы. Этот маленький успех напоминал им, что даже в тёмные времена есть свет, за который стоит бороться. Девочки ходили теперь всегда вместе, словно невысказанно понимая — в одиночку ходить опасно, а порой просто страшно. Их дружба становилась крепче, и даже угроза снаружи не могла её разрушить. Обстановка вокруг была неспокойна со всех сторон, но именно эта неустроенность ещё сильнее связывала их друг с другом. В Большом зале царила необычная тишина — праздничная, но словно с налётом напряжения. На этот раз за длинным столом собрались далеко не все студенты и преподаватели: большинство уехали на каникулы домой. Оставшиеся были словно пленниками этого момента. За одним столом разместились Мэри — представительница Слизерина, Джоан и Элиза — когтевранки, Марта из Гриффиндора, староста Слизерина, сам Том Реддл, а также Розье, Малфой и Мальсибер — едва скрывающие своё взаимное недовольство и неприязнь. Несколько старшекурсников из других факультетов наблюдали издалека, стараясь не вмешиваться. Директор Армандо Диппет занял почётное место в центре стола, рядом с ним — профессор Дамблдор, чьё спокойное и мудрое лицо было единственным островком умиротворения в этой напряжённой обстановке. Остальных профессоров не было — они разъехались по домам на каникулы. Свечи мягко мерцали, отражаясь в стеклах витражей, и казалось, что тёплый свет не может проникнуть за стены напряжённости, которые окружали всех за столом. Разговоры были сдержанными, а взгляды — осторожными и неприветливыми. Том Реддл сидел с холодной улыбкой, будто играя в игру, где каждый ход тщательно продуман. Розье и Малфой время от времени бросали друг другу стрелы недовольства, но не позволяли себе открытых конфликтов. Девочки — Мэри, Джоан, Элиза и Марта — держались вместе, словно небольшая крепость внутри этого хрупкого мира. В их глазах читалась и тревога, и решимость, и несломленный дух. Рождество — время надежд и чудес — в этот вечер казалось особенно хрупким, словно всё могло рухнуть в любую минуту. Но за этим столом, несмотря на внешние противоречия, каждый знал — впереди будет борьба. И пока они вместе, им по силам выдержать многое. Элиза решила заговорить с профессором Дамблдором — ей казалось, что его слова могут хоть немного облегчить тревогу за их подругу Эмили. — Профессор Дамблдор! — она приветливо улыбнулась, но взгляд всё ещё оставался немного виноватым — воспоминания о том случае на ужине не давали покоя. Профессор отложил десертную ложку от лимонного суфле и через полукруглые очки, которые сидели на конце его носа, мягко улыбнулся. — Да, мисс Бранстоу? — его голос был спокойным и внимательным. Вся компания, включая директора, невольно устремила взгляд в их сторону. — Я бы не хотела омрачать этот вечер печальными новостями, — начала Элиза, держа нервно мятуя в руках салфетку, — но мне очень хочется с вами поделиться… Она замялась, но заметила одобрительные кивки профессора и решительно продолжила. — Мы с подругами… — Элиза бросила взгляд на девочек, сидящих рядом, — очень переживаем за Эмили. Как вы знаете, сейчас и в волшебном мире начинается война — с Гриндевальдом. Улыбка исчезла с лица профессора Дамблдора. Он сдержанно кивнул, и в его глазах мелькнула тень тяжёлых воспоминаний. — Но и в маггловском мире неспокойно, — добавила Элиза. — У них тоже… идёт настоящая война! Она не успела закончить — её перебила Мэри, которая уже не могла сдержать слёз: — Профессор Дамблдор… директор Диппет… — голос её дрожал. — Это ужасно… что там происходит… Она всхлипнула, вытирая рукавом глаза. — Эмили и её родители в огромной опасности. Она писала нам четыре дня назад… — голос сорвался, и Мэри уже захлебнулась рыданиями. Слова подхватила Джоан, стараясь говорить спокойно, хотя её губы дрожали: — В письме Эмили говорила, что их улицы разрушены. Повсюду мёртвые тела… дома разбиты бомбами. Мы… мы просто не можем не думать об этом. Повисла тишина. Даже Том Реддл перестал играть со своей ложкой. Дамблдор кивнул — медленно, очень серьёзно. Его голос прозвучал мягко, но отчётливо: Профессор Дамблдор кивнул — медленно, с глубокой серьёзностью. Его голос был мягким, но уверенным: — Я понимаю вашу тревогу. И поверьте, ни одна боль, даже маггловская, не остаётся незамеченной теми, у кого есть сердце. Мы живём во времена, когда страх стучится в каждую дверь — и волшебную, и неволшебную. Но именно в такие времена особенно важно помнить: даже самая густая тьма бессильна перед светом. Он на мгновение взглянул в сторону окна, где за стеклом тихо падал снег. — Нужно держаться за добро. За человечность. За друг друга. Верить в то, что свет — всегда сильнее тьмы, пусть даже и не сразу. Пока в нас есть сострадание, пока мы не равнодушны к чужой боли — мы непобедимы. Староста Слизерина кивнул сдержанно. Директор Диппет промокнул глаза платком. — Спасибо вам за эти слова, профессор, — прошептала Джоан. — А Эмили… — добавила Марта. — Она бы точно улыбнулась, если бы это услышала. Профессор Дамблдор перевёл взгляд на Тома Реддла: — Том, у вас сегодня с мисс Бранстоу заключительная встреча, я так полагаю? — Да, профессор Дамблдор, — сдержанно и уважительно кивнул Том. Его взгляд на мгновение скользнул по лицу профессора, а затем — мельком — по Элизе. — Ммм… хорошо. Позвольте узнать, во сколько вы сегодня встречаетесь? Элиза отвлеклась от Мэри, которую всё ещё обнимала, стараясь успокоить. Она слегка выпрямилась, вслушиваясь в их разговор. — Я полагаю, в 23:00, сэр. Сегодня потребуется больше времени на приготовление зелья — все ингредиенты мы добавляем только в момент пика луны. А полнолуние сегодня в 23:59. — Хм, замечательно. — Дамблдор сделал глоток тыквенного сока, поставил бокал обратно на стол и взглянул попеременно на Тома и Элизу. — Я вижу, между вами с мисс Бранстоу царит взаимопонимание? Он едва заметно улыбнулся, и взгляд его задержался на Элизе. Элиза сидела молча, не опуская глаз. Её лицо было спокойным, но внутри всё сжалось в тугой узел. Она просто ждала, что ответит Том. — Да, сэр, мы с мисс Бранстоу отлично ладим, — с лёгкой, почти незаметной усмешкой соврал Том. Дамблдор чуть заметно кивнул, словно давая понять, что услышал то, что хотел услышать. И, не вдаваясь в подробности, мягко сменил тему, вновь обратившись к директору Диппету. Значит, сегодня в одиннадцать ночи… — подумала про себя Элиза. Праздничный ужин оставил по себе странное послевкусие — смесь смятения, тревоги, лёгкой грусти и даже... злости. Все вокруг говорили о добре, о свете, о надежде. А у неё в груди разрастался клубок, который не могли развеять ни речи профессоров, ни тёплое пламя в Большом зале, ни вкус любимого сливочного пудинга. Студенты постепенно разошлись по своим гостиным. В коридорах стало тихо. Элиза уже давно лежала на кровати, не раздеваясь, глядя в потолок и прислушиваясь к тиканью настенных часов. Время тянулось медленно. Пальцы сжимали край одеяла. Её сердце било ровно, но в животе — всё сжималось в тугой узел. Скоро. Совсем скоро нужно будет спуститься в подземелья. Время медленно, но неумолимо приближалось к назначенному часу. Элиза спокойно встала с кровати, стараясь не разбудить Джоан, которая мирно спала, отвернувшись к стене. Она поправила мантию, встряхнула плечами, словно сбрасывая остатки вечернего оцепенения, и провела расческой по волосам. Их ещё на ужине аккуратно заплела Мэри, но сейчас ей не хотелось снова возиться с косами — всё равно ночь, и никто не увидит. Остановившись перед зеркалом, Элиза вгляделась в своё отражение. Губы сжались в тонкую линию, и, не заметив, как это случилось, она закусила нижнюю — почувствовала металлический привкус. Немного крови. — Чёрт... — выдохнула она и покачала головой, словно ругая саму себя. На этот раз — никаких признаний. Никаких откровений. Она больше не позволит Тому задавать лишние вопросы и уж тем более — вторгаться в её мысли. Сжав пальцы на волшебной палочке, уже озарённой мягким светом заклинания Lumos, она вышла из гостиной. Коридоры были непривычно тихими, воздух — влажным, но не холодным. Странно. Раньше спуски в подземелья заставляли её ежиться. Сегодня — нет. Внутри неё кипела злость, и именно она грела сильнее, чем любая мантия. Элиза шла вниз, всё ближе к месту, где её ждал Том. Она подошла к двери кабинета профессора Слизнорта. Холодная бронзовая ручка чуть скользнула в её пальцах, когда Элиза нажала на неё — дверь была не заперта. Внутри царил полумрак. Магические светильники едва освещали помещение, отбрасывая тени на старинные полки с банками, флаконами и пергаментами. Том Реддл стоял за столом профессора. На нём — его мантия Слизерина, аккуратно застёгнутая до самого горла. Он сосредоточенно нарезал ингредиенты для лунного зелья. Звук ножа, режущего тонкие серебристые волосы единорога, нарушал тишину. Элиза вошла без слова. Спокойно прикрыла за собой дверь и прошла вперёд, прямо к столу. Ни приветствия, ни взгляда — между ними повисла плотная, колючая тишина. Лишь тихие движения, да скрип ножа о дощечку. Рядом с рукой Тома лежала инструкция к зелью. Она взяла её — почти демонстративно. Он бросил в её сторону резкий, недовольный взгляд, но промолчал. — Так-так, — произнесла она, глядя в пергамент. — Сегодня нужны волосы единорога... восемь штук, нарезать как можно мельче... Элиза начала расхаживать за его спиной, легко, даже немного вызывающе. Том перестал резать. Она выглянула из-за его плеча, посмотрела на стол: — Ага. Режь как можно мельче. Правильно. Это не было намеренной провокацией. Просто — эта тишина действовала ей на нервы. Хотелось её нарушить, разломать, хоть словом, хоть движением. Хоть чем-то. Том воспринял её тон как вызов. Медленно, будто давая себе время на обдумывание, он повернулся к ней. Элиза всё ещё стояла за его спиной, с инструкцией в руках. Она слегка понизила голос и начала читать вслух следующий пункт, словно между ними ничего не было. — …После нарезки довести зелье до кипения и добавить одну каплю слюны летучей мыши, — она сделала паузу и подняла взгляд. — Что? Нужно постараться, чтобы всё получилось. Она улыбнулась — спокойно, без колкости. Это даже не была попытка примирения. Скорее — сигнал: она не хочет продолжать это напряжение. Но Том не воспринял её намерения. — Думаешь, сегодня на ужине ты отбелила себе репутацию перед профессором Дамблдором? — голос его стал тягучим, как вязкое зелье. Уголки губ поползли вверх в холодной усмешке. Элиза чуть поёжилась. В этой улыбке не было ничего доброго — только колкость и расчет. Том был как змей: сначала наблюдает, а потом жалит в самый уязвимый момент. — Да, — просто ответила Элиза, не поднимая взгляда. Она кивнула, словно подтверждая нечто очевидное, и вновь повернулась к столу, сверяя ингредиенты по списку. Хотя в глубине души знала: жаловалась она не ради репутации. Но если Том хочет думать иначе — пожалуйста. Пусть варится в собственных выводах. «Плевать», — пронеслось в голове. Том наблюдал за ней в молчании, сжимая нож чуть крепче, чем нужно. Его брови едва заметно дрогнули, будто он вот-вот скажет что-то ядовитое — но вместо этого он снова вернулся к нарезке, резко и точно. Он не понимал её. Вчера она была одной, сегодня — другой. Расчётливая? Или просто упрямая? Поведение Элизы нельзя было просчитать, и это злило его сильнее, чем сам факт жалобы. Он привык видеть насквозь — но с ней, словно варил зелье с невидимыми компонентами. — Ты думаешь, если будешь делать вид, что ничего не произошло, — сказал он наконец, не глядя, — это сотрёт то, что ты сделала? Элиза вдруг хихикнула, будто разговор шёл о чём-то совершенно безобидном. Смех прозвучал немного неуместно, почти пугающе. — А что я сделала? — с невинным видом спросила она, подходя к столу. Не дожидаясь разрешения, забрала нож, который Том только что отложил, и начала резать лепестки амелии с пугающим спокойствием, почти с лаской. Том нахмурился. — Бранстоу, ты не в себе? — его голос был тихим, но в нём проскальзывала ярость. — Ты применила заклинание на ученике. В Хогвартсе. Он смотрел сверху вниз на её макушку, потому что был выше, но она даже не подняла глаз, сосредоточенно резала. — То, что ты говоришь, и то, что ты делаешь — совершенно разное. Ты говоришь про добро, про свет, про то, что сила не должна приносить боль... А потом поднимаешь палочку на других, чтобы показать, кто здесь сильнее. — Какой глупый вывод ты делаешь, — тихо усмехнулась Элиза и, наконец, повернула голову. В темноте её светлые глаза блеснули почти серебром, — они заслужили. И она снова вернулась к своему занятию, будто разговор завершён. Том тяжело опустился в кресло профессора, раскинувшись в нём слишком свободно, будто он был хозяином этого кабинета. Скрестил руки на груди, ноги — чуть в стороны, демонстрируя уверенность. Но глаза не сводил с неё. — Я делаю правильные выводы, — процедил он. — Ты нарушила правила. Должна была быть наказана. — А я и была, — Элиза обернулась. Волны её волос мягко упали ей на спину, подрагивая в свете пламени под котлом. — В библиотеке. Переписывала пергамент. Девочки помогали. — Да ну? — он вскинул одну бровь, наклоняя голову, и уголки губ скользнули вверх в знакомой злорадной ухмылке. — А где же извинения моим друзьям? В тусклом освещении от пламени его лицо казалось почти маской, отливающей тенью и огнём. — О, перед твоими друзьями? — переспросила Элиза, вскинув бровь. Она медленно отложила нож, сцепила руки на груди, в точности копируя позу Тома, — непременно извинюсь. Мне правда жаль. Очень жаль. — Она склонила голову набок и изобразила невинную мину, настолько театральную, что её было сложно не заметить. Том чуть прищурился. Он опять не мог понять, где у неё заканчивается игра и начинается искренность. Он будто натыкался на стену — гладкую, холодную и, чёрт побери, раздражающе уверенную в себе. — Они не сильно пострадали? — спросила она почти заботливо, снова взглянув на него. И в этом взгляде было всё — издёвка, вызов, и, может быть, ещё что-то. Он не отвёл глаз. Смотрел пристально, будто силой взгляда хотел пробиться через её маску. Но сарказм он уловил. Ирония была чересчур выпуклой, чтобы пройти мимо. — Отлично, — процедил он. — Мои друзья будут ждать твоих извинений. Элиза снова отвернулась, будто разговор исчерпан. Взяла инструкцию, продолжила сверять ингредиенты. — Какие у тебя бедные и несчастные друзья, — пробормотала она, скользя пальцем по пергаменту. — Заклинание щекотки. Подумать только. Где-то люди умирают прямо на улицах, а Малфой мучается от моего щекотки... — она выдохнула, будто сдерживала смех, — ох, как же мне жаль. Он резко вскочил, шагнул к ней и вырвал инструкцию прямо из её рук. Пергамент чуть не порвался, когда его пальцы сомкнулись на нём с явным намерением показать — теперь всё под его контролем. Элиза рефлекторно отдёрнула руку и нахмурилась, выпрямившись. — Думаешь, я не знаю, что происходит в маггловском мире? — прошипел он, его голос дрожал от гнева. — Думаешь, ты одна такая умная? Что только ты знаешь про войну? Он был на грани — это было видно по глазам, по сжатым губам, по тому, как пальцы сжались в кулак у бедра. И всё это — из-за пары насмешек. Элиза машинально попятилась, пока не упёрлась в стол. Она повернулась к нему лицом, уже без улыбки. В её взгляде мелькнуло краткое напряжение — не испуг, но настороженность. — Что? — усмехнулся он, заметив её движение. — Испугалась, Бранстоу? — Нет, — ответила она быстро, глядя ему в глаза. — Просто не люблю, когда на меня кричат. Особенно те, кто считает себя выше всех, но реагирует как мальчишка, которого ущипнули за гордость. Он замер. Дыхание у обоих сбилось. Воздух между ними будто искрился. Элиза и вправду испугалась. В тишине кабинета его резкий, грубый голос ударил по нервам, как заклинание в упор. Он буквально взбудоражил её спокойствие, будто расплескал тьму по комнате. Она закусила губу от напряжения и вновь почувствовала вкус металла. Кровь. Он заметил это. Его взгляд задержался на её губах. Потом он резко отвернулся, уставившись в скомканную инструкцию, которую до сих пор держал в руках. Ещё мгновение — и он сжал пергамент, скомкал его окончательно и сунул в карман мантии. — Ну? Что ты сейчас будешь делать? — бросил он холодно. — Я-то знаю рецепт наизусть. Она застыла, будто заклятие обездвижило её. Хотелось бежать — сейчас, немедленно. Казалось, перед ней стоял не ученик третьего курса, а человек, способный на жестокость, сдерживаемую лишь тонкой гранью контроля. Как будто перед ней возник аврор времён Первой магической войны, прошедший через ужасы и ставший холодным, как сталь. Мурашки побежали по затылку. Элиза с трудом взяла себя в руки и, опустив глаза, медленно повернулась обратно к столу. — Не знаю… — прошептала она. — Профессор Слизнорт не просил учить рецепт наизусть, поэтому... — Поэтому ты не сможешь доготовить его самостоятельно, — резко оборвал он. — Перестань думать, что всё под твоим контролем. Это не так. Хочешь командовать — иди в свою гостиную и обсуди это со своими подружками. Он произнёс это отчеканенно, холодно, почти механически. Ни тени вежливости, которую он так ловко надевал при профессорах. Ни маски обаяния. Только сталь и расчёт. — Завтра я и мои друзья ждём извинений, — добавил он, повернувшись к столу. Элиза поёжилась. Ответа не последовало. Она просто вышла из кабинета, быстро, как только смогли унести её ноги. Страх, ком под горлом и предательские слёзы раздражали её пуще всего. Она чувствовала себя проигравшей. Как будто только что закончилась битва, в которой она даже не заметила, что поставлено было больше, чем просто рецепт зелья.