Глава 17. Окончание третьего курса

Учебный год продолжался. Эмили вернулась в Хогвартс — и с первого взгляда было заметно, как сильно она похудела за то время, пока её не было. Девочки, встречавшие её на станции Хогвартс-экспресса, это сразу отметили, но не стали расспрашивать подругу о том, что она пережила. Они не хотели вгонять её снова в уныние или тревогу за себя и своих родителей. Вместо этого они старались подбадривать её во всём. В один из тихих вечеров, когда вся когтевранская спальня для девочек наконец собралась в полном составе, они рассказали Эмили, что происходило в её отсутствие: и про Малфоя с Розье, и про то, как Элиза применила заклинание — Эмили испуганно посмотрела на неё, но девочки поспешили добавить: «Это было всего лишь заклинание щекотки!» Потом разговор перешёл на наказание Элизы — она должна была переписывать древние пергаменты в библиотеке, и, конечно, её подруги помогали ей, делая это вместе. Они рассказали и про рождественский ужин, и о том, что преподаватели, включая самого директора, в курсе войны в неволшебном мире. Услышав это, Эмили заметно притихла. Она и раньше казалась самой хрупкой среди них, но теперь, с усталым лицом и талией, в которую уже не держалась школьная юбка, казалась ещё меньше — почти прозрачной. Элиза умолчала о последней встрече с Томом. Ей совсем не хотелось рассказывать девочкам, что она сбежала посреди задания — просто потому что испугалась. Она не хотела казаться слабой. Не перед ними. — Так вот, — начала Мэри, возбуждённо подаваясь вперёд, — Элиза предложила нам обучаться защитной магии! Втайне от всех! Мы должны уметь защитить себя! Они сидели на полу в спальне, образовав круг, скрестив ноги по-турецки. В их глазах блестело что-то игривое, почти авантюрное — и оттого особенно притягательное. — Да! — подхватила Джоан, заметно оживившись. — В библиотеке столько книг! Мы можем сами изучить всё, что нам нужно! Марта согласно кивала, с тем же выражением, каким обычно наблюдала за матчем Гриффиндора — уверенная, азартная, полная боевого духа. Элиза молчала, но чувствовала, как внимание девочек начинает смещаться на неё — они вот-вот почувствуют её отстранённость и начнут задавать вопросы. Надо было срочно говорить первой. — Да, — кивнула она, выпрямляясь. — Нам обязательно нужно обезопасить себя. Но главное — найти, где мы сможем заниматься тайно. Где-то, где нас никто не потревожит... Она задумчиво обвела взглядом комнату. — В принципе, для начала мы можем использовать и это место. А дальше — как пойдёт. Но мыслями она была не с девочками. Элиза вновь и вновь прокручивала в голове ту самую ночь. Она не знала, готово ли зелье. Получилось ли? Конечно, получилось... Том знал инструкцию наизусть, он не мог ошибиться. И всё же она не знала наверняка. Не видать ей пятидесяти баллов. Значит — всё было зря? Вся эта беготня, страх, та жуткая комната, их разговор... то, как она сбежала, оставив его одного. Элиза опустила взгляд. Горечь неудачи скреблась внутри. Но вслух она, разумеется, ничего не сказала. Послевкусие рождественских праздников всё ещё витало в воздухе. Элиза впервые была в напряжении перед занятием профессора Слизнорта. Подземелье, в которое она уже не раз спускалась, казалось ей чуть более мрачным, чем обычно. Единственное, что её радовало, — занятие сегодня было совмещено с Гриффиндором. Профессор Слизнорт стоял у кафедры, оживлённо рассказывая третьекурсникам о своих выходных. Элиза старалась быть незаметной, проскальзывая к своему месту рядом с подругами. Но профессор тут же её заметил: — Ох, мисс Бранстоу! — воскликнул он, отвлекаясь от рассказа. Его голос эхом прокатился по классу. Элиза выдавила лёгкую улыбку, чуть поникла плечами и, подойдя ближе, виновато произнесла: — Добрый день, профессор.  Профессор достал из складок мантии небольшую склянку, в которой мерцала мутная серебристая жидкость. — Оно получилось просто восхитительным! — с гордостью объявил он, поднимая флакон повыше, чтобы все увидели. — Вы с Томом отлично потрудились! Я непременно сообщу директору Диппету, что ученики третьего курса справились с таким сложным зельем. Элиза резко подняла взгляд. Глаза расширились. Она почувствовала, как щеки вспыхнули. В классе воцарилась тишина — все слушали с изумлением. — Ну и конечно, как я и обещал, — продолжил Слизнорт с широкой улыбкой, — пятьдесят очков факультету Когтевран! Он взглянул на неё с добродушной хитринкой и добавил, наклонив голову набок: — Надеюсь, это маленькое приключение оказалось для вас и приятным, и полезным? Элиза открыла рот, но слова будто застряли в горле. Всё внутри сжалось: Том ведь так и не сказал, получилось ли зелье... А теперь оно — у профессора. Значит, получилось. Значит, он не стал портить. Но и не сказал об её безучастии. Не сказал ни слова. Она кивнула, выдавив: — Да, профессор. Очень. После Рождества дни поблекли, как старая фотография. Снег еще лежал на подоконниках и тускло отсвечивал в окна библиотек и классных комнат, но в воздухе витала усталость. Было что-то в этом январском свете — такое, что заставляло хмуриться даже тех, кто обычно встречал утро бодро. Элиза почти не видела Тома. Не то чтобы она старалась его избегать — скорее, он словно сам испарился с её горизонта. На Зельях он садился далеко, на Общем ЗОТИ не задавал вопросов, а в коридорах будто исчезал за углом за секунду до её появления. Они ни разу не обменялись ни словом, ни взглядом. И в какой-то момент Элиза перестала ждать. Поначалу это удивляло. Потом злило. А потом стало фоном. Вместо него её жизнь заполнили девочки. Вечерами спальня Когтеврана превращалась в неофициальный клуб заклинателей. Джоан приносила потрёпанное руководство по защите от чёрной магии и с энтузиазмом изображала преподавателя, Эмили аккуратно повторяла движения, будто танцуя, Марта ворчала на каждый сложный пасс, но всё равно отрабатывала его с упорством. Элиза следила, исправляла, объясняла, показывала — и тоже училась. Заклинания, которые раньше давались через раз, стали точнее. Эмили, робкая и неуверенная, однажды даже сумела наложить невидимый барьер, сбивший Джоан с ног — и смеясь, потом неделю хвасталась этим подвигом. — Я, может, и не лучшая в Истории Магии, — гордо говорила она, — но с Protego теперь дружу на «ты»! Иногда они ставили музыку — шарманку, подаренную Марте старшей сестрой, и танцевали между заклинаниями, закручивая в воздухе искры. Смеялись. Устраивали чаепития с кексами, которые Джоан пыталась тайком вытаскивать с кухни. Это были маленькие радости, за которые Элиза держалась крепко, будто за спасательный круг. Но за пределами башни всегда чувствовался холод. Не только зимний. Холод в статьях «Ежедневного пророка» — сухие строки о тревожных событиях, исчезновениях, попытках министерства что-то скрыть. Холод в новостях, что приносили совы: письма с тревожными рассказами о маггловской войне, о фронте, о бомбёжках. Холод — в том, как резко менялись лица профессоров, если кто-то спрашивал слишком громко. Мрак, незаметный глазу, постепенно растекался по границам двух миров — волшебного и маггловского. Говорили, что где-то на континенте исчез целый маггловский город. Кто-то добавлял — исчез не без помощи магии. В Хогвартсе об этом не говорили вслух, но слухи гуляли по коридорам быстрее писем с почтой. Даже Хогвартс, казалось, стал чуть строже. Вечерние обходы участились. Старосты шептались с преподавателями. Один раз Элиза услышала, как староста Гриффиндора с тревогой говорил: — У нас есть студенты из семьи Снайдеров… Их деревню стёрли с лица земли… И всё это вызывало у неё ту самую знакомую тяжесть под рёбрами. Будто что-то должно случиться — но не случается. Будто кто-то наблюдает. Будто ночь дышит в затылок. Весной сны Элизы стали её личным секретом. Слишком яркие, слишком четкие, чтобы быть обычными. Ей снилось, будто она стоит посреди залитого лунным светом зала. Перед ней — зеркало, старинное, с тонкой серебряной рамкой, вензелями и надписью по краю, которую она не могла прочитать. В отражении — она сама. Но не совсем такая, как в реальности. На голове Элизы — тонкая, почти невесомая диадема. Серебристый обод с сапфиром в центре и выгравированной фразой: «Ум за пределами меры — главная ценность человека». Иногда сны различались в деталях — платье было другим, свет падал под другим углом, а однажды она увидела, как к её отражению на секунду подошёл кто-то высокий в чёрной мантии… но лицо оставалось в тени. Иногда, проснувшись среди ночи, она ловила себя на мысли: а что, если это не просто сон? Что, если я что-то должна сделать? В зеркале из сна она не просто смотрела на себя. Она будто ждала чего-то — решения, шага, выбора. И каждый раз Элиза просыпалась с ощущением, будто опоздала на что-то важное. В одно из воскресений Марта заметила: — Ты стала чаще молчать, Лиз. Элиза пожала плечами: — Думаю, просто устала. В реальности дни были расписаны до минуты. Девочки почти каждый вечер собирались в спальне Когтеврана, натягивали занавеси, чтобы свет не вырывался наружу, и тренировались. Поначалу всё было вполголоса и с шёпотом, но потом — всё увереннее. Марта упорно оттачивала «Протего», Мэри научилась применять «Стенцио», а Джоан с азартом экспериментировала, вызывая у Мэри возмущение и одновременно — восхищение. Но больше всего удивляла Эмили: сначала робкая и нерешительная, она теперь говорила чётко, не запинаясь, и даже получила «Превосходно» на практике по Защите от Тёмных Искусств. Это были не просто игры — в лицах подруг появлялась уверенность. И серьёзность. Когда ледяные наледи сползали с парапетов, стало немного легче. Учёба затянула в рутину. Девочки уже играючи отрабатывали заклинания. На Зельях Слизнорт радостно объявил о новом конкурсе — и Элиза, впервые за долгое время, почувствовала азарт. Тревога всё ещё жила в её груди, но теперь она не заполняла её целиком. Просто тихо сидела где-то в углу. Иногда Элиза чувствовала, что смотрит на них будто со стороны. Улыбалась, подсказывала, но мыслями часто была где-то далеко — в зеркале, в диадеме, в снах. Она будто распадалась на две половины: одна — здесь, в спальне Когтеврана, окружённая друзьями и светом свечей, другая — во сне, в одиночестве, в ожидании чего-то неясного, но важного. Однажды вечером она проходила мимо библиотеки и краем глаза увидела знакомую фигуру у полки — высокая, тёмная, с прямой осанкой и книгой в руке. Он даже не повернулся. Элиза тоже не остановилась. Тома она почти не видела. Иногда — в коридоре, иногда — мельком в столовой. Он, казалось, избегал её, а она — его. Будто их разговоры перед и в само Рождество были лишь отголоском чего-то, что не должно повториться. Однажды в июне, в один из тех дней, когда окна библиотеки раскрыты, а запах сирени доносится даже в подземелья, Элиза читала книгу по прорицанию. Половина страниц — бессмыслица, но кое-что отзывалось в груди: символика зеркал, повторяющихся снов, образов, что «зовут душу вспомнить своё предназначение». В этот момент в библиотеку вошли двое. Голоса показались ей знакомыми. Она не пошевелилась, продолжая делать вид, будто читает, хотя суть текста давно ускользнула. Голоса приближались. — …Я в курсе о случившемся в Британии, — говорил первый, и голос был бесспорно принадлежал Тому. — Но там, где я нахожусь летом, всё спокойно. Я не желаю жить у тебя дома… — Это не вопрос желания, а безопасности, — голос Мальсибера был резким. Том на секунду замолчал. — Благодарю за предложение. Но не беспокойся обо мне, Мальсибер. У нас ещё с вами много не выполненных целей. Сосредоточься на них. К шагам добавился звук книг, выдвигаемых с полки. Элиза затаила дыхание. Её не было видно — стол, за которым она сидела, был спрятан между двумя высокими стеллажами. Когда шаги удалились, она медленно закрыла книгу. Сердце билось слишком быстро. Когда шаги удалились, она медленно закрыла книгу. Сердце билось слишком быстро. Её руки дрожали. Том. Он был рядом. Он говорил о целях. И в этом голосе не было ни капли мальчика, с которым она однажды стояла в подземелье над зельем. Слишком спокойно. Слишком точно. Элиза осталась сидеть, не в силах пошевелиться. Мир, казалось, стал чуть тоньше. Как лист пергамента, за которым уже видны очертания чего-то... гораздо страшнее. Вечер выдался тёплым, но воздух был словно натянут — как струна перед щелчком. Замок заполнялся весёлой суетой: ученики сбегались на прощальный банкет, говорили друг другу «до встречи», смеялись громче, чем обычно, как будто этим хотели отогнать неизвестность приближающегося лета. Элиза, вместо того чтобы сразу направиться в Большой зал, свернула к лестнице в башню Когтеврана. Сердце сжималось от странной тревоги, которой не было даже перед экзаменами. Поднявшись к входной двери, она остановилась перед изящной бронзовой статуей орла. И он, как всегда, заговорил голосом, в котором было что-то слишком живое: — Что рождается из любви, но не может быть ей подконтрольно? Элиза на секунду замерла. Она помнила — в прошлом её ответ был почти правильным. Она ответила "жертва". И проиграла. Сейчас она могла бы сказать "сила", или "страдание", или "власть"... но вдруг всё показалось ей ошибкой. Любовь — разве она даёт что-то одно? — "Ревность", — прошептала она, неуверенно. — Неверно, — спокойно ответил орёл. — Попробуй снова позже. Она стояла там ещё с минуту. Затем развернулась и пошла вниз, чувствуя, как в груди застряло что-то тяжёлое. Почему я не знаю ответа? Почему я, Когтевранка, не могу понять? В зале уже было шумно и празднично. Флаги всех факультетов развевались под потолком, блюда на столах сменялись чарой, воздух был полон ароматов и голосов. Элиза села между Эмили и Джоан — обе были в прекрасном настроении. Эмили тихо шептала ей, что рада каникулы провести с семьёй, а Джоан размышляла, кто же всё-таки победит в соревновании факультетов. Когда директор Армандо Диппет поднялся со своего места, зал постепенно стих. Он начал с традиционной речи: поблагодарил преподавателей, поздравил студентов с окончанием учебного года и пожелал безопасных каникул. И вот настал момент, которого все ждали. Объявление победителя. Элиза вдруг ощутила, как что-то внутри неё будто раскололось. Две строки, почти как эхо, возникли в голове: «Слизерин» «Когтевран» Поровну. Голоса, энергия, ожидание — всё стояло в равновесии. Она держала взгляд на директоре, а внутри — словно качались весы. И пока Армандо Диппет поднимал руку, чтобы назвать факультет-победитель, она не могла отделаться от мысли, что ответ на загадку орла как-то связан с этим чувством... чувствами, которые она ещё не поняла до конца. — А теперь, — начал директор Армандо Диппет, вставая из-за преподавательского стола, — настало время объявить победителя Кубка школы. Большой зал замер. Элиза сидела между Джоан и Эмили, чувствуя, как напряжение скручивает её изнутри. В голове, отчётливо, почти как голос извне — два слова: Слизерин. Когтевран. Как будто оба ответа одновременно были правильными. — В этом году... — продолжил Диппет, с лёгкой улыбкой и паузой. — Кубок делят два факультета. Слизерин и Когтевран набрали одинаковое количество очков. Мгновение молчания, затем зал буквально взорвался: часть студентов вскочила, свист, смех, восклицания. Две длинные ленты — зелёная и синяя — одновременно спустились с потолка, переплетаясь, будто два змея. — Элиза! — вскрикнула Джоан, хлопая в ладоши. — Мы сделали это! Эмили вцепилась ей в руку, сияя. Но Элиза сидела тихо, не отрывая взгляда от того, как ленточные цвета расходятся в воздухе, будто зеркало, в котором отражаются два пути. Когтевран дал ей знание, дружбу и путь к себе. Слизерин — страх, искушение и пробуждение. И где-то между этими факультетами — стояла она. Она вдруг снова услышала в голове: "Что рождается из любви, но не может быть ей подконтрольно?" Ответ ударил, как будто с глубины сна. Свобода. Любовь может создать её — но не удержать. Можно любить и отпускать. Можно любить и не обладать. Что-то внутри прояснилось. Как будто всё, что с ней происходило в этом году — борьба, страх, восхищение, стремление понять — влекло её к этой мысли. Она не сдержала лёгкой улыбки, глядя в свой бокал с тыквенным соком, в котором отражался потолок с зачарованным небом. И в этот миг из-за стола Слизерина её взгляд взгляд Том. Мгновение. Взгляд не был ни победным, ни колким. Просто пристальным. Когда банкет закончился, ученики один за другим покидали Большой зал, неся с собой тяжёлые чемоданы, клетки с совами и коробки с конфетами из «Сладкого королевства». Элиза обняла Джоан, потом Эмили — та шепнула ей на ухо: — Обещай, что напишешь. — Обещаю, — кивнула Элиза, сжимая руку подруги чуть крепче, чем обычно. Поезд снова грохотал по рельсам сквозь зелёную июньскую Британию. Когда они с Мартой вышли на платформу 9¾, обе замерли в поиске знакомого лица — и тут впереди, сквозь толпу, показалась их няня. — Девочки! — крикнула она, размахивая зонтиком. — Сюда! Сумки и чемоданы оттягивали руки, но сердце было лёгким. Они шагали навстречу лету, солнцу, хлопотам — и, затаив дыхание, уже ждали следующего учебного года.